.affection.

affection - [амер. əˈfekʃn] — привязанность, любовь,

влияние, воздействие, влечение, склонность, болезнь

***

      Когда фигура Виктора оборачивается спиной, Джейс чувствует, что в нем умирает что-то вновь. То нежное и нетронутое, что лежит под слоями дермы, сохраняя свою тонкую целостность. Но ее скребет. Царапает, выворачивает и наконец сжимает в тиски, придавливая лёгкие. Оно скрывается в изгибе худых плеч и шатающейся фигуры: нога Виктора здорова так же, как и он сам, но привычка прихрамывать никуда не делась. Джейса разрывает нечто липкое и безымянное. Или Виктор прямо сейчас дал этому имя?

Привязанность

       Что вместо слов изо рта вырывает хрипящее ничто и ничего: ему сложно говорить. Он хватает воздух сухими губами, прежде чем сомкнуть их в тонкую линию. Кто он такой чтобы держать? Кто он такой, чтобы не позволить уйти? Кто он такой... Всего лишь человек, не способный сдержать обещание. Это был его долг — сотворить в жизнь слова партнера, который видел всегда больше него. Делал больше, чувствовал больше, отдавал больше, а значит и угасал с немыслимой скоростью, что Джейс не уверен перед ним распустившийся цветок или засушеный корень. Виктор жив, но жизнь ли то на самом деле?

Привязанность?

      Талис сжимает кулаки и делает то, что не должен. Ему не привыкать. Он не должен был сохранять хекс-ядро в целостности, но сохранил. Он не должен был занимать кресло Совета за круглым столом, но сидел за ним, как за собственным в лаборатории. Он не должен, но он электрическим импульсом тянется к Виктору, оплетая его тощее тело сильными руками. Вжимает всего себя в удивительно твердую спину, сжимая то покрывало, что сам накинул на плечи напарника.       И возможно это единственное правильное, что он должен был на самом деле сделать.       Виктор не содрогается. Его не гнет тонкой березой под знакомым весом чужого тепла. То зовется ностальгией, но в собственных воспоминаниях всегда была боль. Жестким швом корсета упирающаяся под острые ребра, когда Талис в эмоции нежной прижимался со спины. В глазах карих первые лучи рассвета и холодное знакомство луны, а еще улыбка. Его улыбка — обещание. "Все будет хорошо." И Виктору действительно было хорошо в чужих сильных руках, пока наклон спины под весом чужим не заставлял ногу судорогой стрельнуть. Но даже это было хорошо. А сейчас он чувствует... Кинетическую энерегию движения молекул. В себе, в нем, между ними. И больше не сгибается, наконец стоя вровень.       Должно быть, поэтому, когда Джейс лицом зарывается в мокрые волосы, сминая его новое тело, Виктор повторяет себе, как мантру, что это просто въевшиеся чувства человеческого существа.       Но он и сам видит это холодное сияние, льющееся из чужого сердца, прошитого солнцем, и тогда рвется последняя нить.

Болезнь

      Это опасное чувство уязвимого прошлого, и все же оно уже пустило корни глубоко, что даже Аркейн не смог заменить собой их. В чужих объятиях тоскливое сожаление, и он не смотрит — в темноте закрытых век старается слиться в одно.       Виктор сейчас целостный.       И ему нравятся его руки до скрипа зубов. — Вик, — голос звучит надрывом, когда Джейс почувствовал, что Виктор не уходит. — Я прошу тебя       Только сейчас он молчит. Он не жмет губы, не дрожит мягкими внутренностями и чувствует... Чужое. Инородную эмоцию, природа которой никогда не может стать его. Вик усвоил давно, что эмоции это значит быть уязвимым. Он привык к этому. И тем не менее он тянется к ним в изучение заинтересованном. А на вопрос простой "откуда", голос внутри отвечает объемно: Талис. — Прошу       Джейс просит его, когда тело чужое стало достаточно мягким, чтобы мужчина мог его развернуть. Виктор не вырывается. Талис снова делает то, чего не должен. Конечные и начальные параметры системы сошлись в совпадении, готовые к новому циклу, и он видит импульс. Сначала вспышка света паутиной рождается в чужих глазах: Талис еще не сделал, но Виктор знает, что в следующую секунду он двинется, а новое тело сделает шаг назад.       Но когда рядом Джейс, все как будто не так как должно. Теперь между ними мутная пленка, она же подпирает ноги, и Виктор не может сделать нужный шаг. — Я чуть не потерял тебя, — не смотря ни на что, Джейс его целует.       А Виктор по прежнему любит его руки.       Щемящей нежностью где-то... А где? В нем больше нет сердца, его кости давно размолены и раздроблены системой всепожирающей, сплавившей его плоть с металлом. Но руки его - они такие же. Они неумело на горелке варят молоко анисовое, когда он сидит до рассвета с чертежом. Придвигают чашку с дымящимся паром близко-близко, а в этом жесте только забота. Талис ненавидит этот вкус и запах, отдающий сиропом от кашля, Виктор же - обожает. Они укрывают плечи одеялом, когда он спит прямо за столом, а голова не знала мытье уже третий день. Действии эти - сама суть понимания друг друга: Джейс знает, что партнер его никуда не уйдет и не позволит нести на руках до кровати, а значит все что остается это укрыть. Они мозолистыми грубыми подушечками касаются, как хрусталя, когда он смотрит устало: не на Джейса, но вглубь.       Это не меньше, чем "точно". Он точно просто цепляется за обломки. Крошка воспоминаний о том, как трость гулко билась о пол, когда Джейс целовал его впервые. Благоговение запирающее воздух вокруг в беззвучный вакуум, когда Талис целовал его во второй и третий разы, в четвертый Виктор потянулся сам. То было смелость, ныне страх - эфемерный пережиток прошедшего.       И если Виктор не чувствовал себя, то чувства Джейса это оголенные нервы.       Джейс запомнил, что быть с Виктором это значит быть готовым к его твердости слова и решений. Сказал уйдет — значит уйти его непоколебимая цель. Джейс знал, что это правда, но не был готов, что сердце собственное может быть настолько полным и желающим одновременно. Потому что сейчас его разрывает.

Болезнь?

       Они дышат одним кислым воздухом, когда губы сплетены воедино. — Останься... — хотя бы на чуть-чуть. Джейс хрипит, прижимая к себе чужое лицо ближе, чтобы он мог присвоить их друг другу. Только теперь владение не возможно.       В Викторе - искрящий потенциал. В нем сила, не принадлежащая их миру, а превосходящая всю природу. А значит в этом теле власть, присвоить которую одним рукам все равно что шутить в вакууме: беззвучно и бессмысленно. Поцелуй открытый и новый - безусловный доверия символ. Держи мое сердце в развороченной груди, там же между ребер ты найдешь и душу, которые я вверяю тебе, как то было в начале нашего пути. Джейс такой открытый и солнечный, а Виктор не может перестать смотреть. Никогда еще лицо чужое не выглядело так... Так, что разум собственный не может подобрать слов нужных, заставляя только смотреть. Цеплять взглядом, пока губы двигаются по памяти мышечной, раскрываясь.       Тогда языки их сплетаются.

***

      Быть зажатым между углом стола острым и горящим телом Джейса - привычка. А позволение этому происходить вновь, как обещание сладостное, хранящееся где-то в горле. Но не то, что срывается с уст, такие хранят глубоко в себе, открываясь только мыслями падающей звезде, уносящей стремления на своем ярком хвосте.       Ты, Виктор, все еще зависим от людского.       Тогда, в лаборатории Талис меж бедер осторожно, пока Виктор ногой здоровой цеплялся старательно, обвивая руками шею сильную. Сейчас пальцы механические неспешно бегут по спине, гладят бинты, кожу сковавшие, а ноги сцепляются на талии сильной. Обе. Без боли и судорог. У него во вдохе заинтересованный ужас, а Джейс не может перестать нежить. Потому что таковая его потребность: целовать, целовать, целовать, запереть в касании каждом тепло собственное. Может тогда Виктор останется.       Бред.       Изгиб талии тонкой всегда выглядел так, что градус еще один и та сломает позвоночник слабый. Но Виктор не ломается, гнется, выгибаясь, пока по телу ползут паутиной трещины. Но после те заливаются твердым воском, утверждающим правило: он не сломается никогда.       А может то лишь ответная реакция на неспособность гореть. Талис же пылает, а значит сгорает. Он безжалостно молит в порошок крошку из стекла, что разделяла их двоих, своим губами и касаниями. Отвращение к телу Виктора - то, что никогда не было в голове юного советника. Обожание - то, что живет в нем по сей день, когда тот сжимает в руках сильных талию узкую, потираясь твердым пахом.       Джейс искрящийся сгусток материи, не имеющей объема. Его до одури много: везде. На губах, лице, на теле новом, а главное - в голове. Выросши в Зауне, учишься не привязываться, так даже Аркейн не даст ответ насколько плотный кокон связан вокруг разума отравленного. Движение о пах, а пальцами - глубже в твердые мышцы спины: тогда Виктора прошибает, и он дрожит.       Это не возбуждение, он думает. В нем не осталось ничего от человека, а внизу бесполая гладкость, но что-то заставляет его новую стойкость дрожать. Возможно этому имя просто: Джейс Талис.       Джейс Талис, чьи глаза разливаются золотом, а смотрят с щенячьей преданностью, когда макушка темная осмеливается смотреть в его, Виктора, глаза. Джейс Талис, чьи руки уже почувствовали силу тела, сотворенного Аркейном, но упорно трогают, словно хрусталь. И это смешно до боли в груди.       Старый Виктор бы смелся, Новый - опускает босые ноги на пол и направляет. Парень никогда не был слепым котенком, но тот всегда был импульсивен и эмоционален. Человеческий недуг, что застилает глаза, а Виктору оставалось лишь уравновешивать. — Вик...       Джейс звучит просяще, в тусклом свете лампы мигающей, а кулаки его сжимаются на теле более не хрупком сильнее. Словно этот жест мог по настоящему удержать. Тогда Виктор затылок чужой в жесте покровительном накрывает, прижимая к себе. Как Отец святой дает благословение грешному верующему. В жесте его сквозит: все хорошо.       Все в порядке. Пальцы тонкие освобождают плоть пылающую, греются о бока оголенные и только тогда трогают длину. Все будет в порядке. Ласкают головку истекающую, даруя нежность необходимую, когда щека собственная прижимается к чужой. И это ощущается царапиной жгучей, когда пальцем зачем-то намеренно провел по острию стекла. Виктор видит, что живет в Джейсе, что перекачивает его сердце и все равно не может остановиться: очередная человеческая попытка забрать вместе с собой самый большой кусок торта перед очевидным концом.

— Я все исправлю, Джейс, — поцелуй в висок - это его обещание.

      Раньше были "мы".       Лицо Джейса глубоко зарыто в плечо тонкое, пока Виктор тянет к себе за талию, направляя член чужой между плотно сжатых бедер. Это все, что его тело может предложить дрожащему в эмоциях человеку, но, кажется, никто не жалуется. Талис не жаловался никогда. Это аксиома их отношений: каждый дает ровно столько, сколько нужно другому.       Рваться - только вперед. Вперед толчком размашистым, пытаясь доказать, что в нем не просто потребность. Не просто привязанность. Ведь чувства его не могут быть просто привязанностью. Он чувствует больше. Его сердце сжимается в кулаке чувств, в парадоксальной нерешимости и готовности к действиям. Глотать, поглотить, вцепиться - все не про Джейса, он слишком привык отдавать. Он отдает в каждом своем ускоряющемся движение члену между твердых бедер.       Толчки немного сухие, но Талису в действительности не нужно больше. На самом деле все, что ему нужно было это Виктор и наука. Без науки - только Виктор.

Виктор, Виктор, Виктор.

      И между ними все равно висит тоскливое осознание: он все равно уйдет. А пока только они знают, как друг друга коснуться. Только Джейс знает, как оплести талию чужую так, чтобы ладони легли на рост крыльев место, согревая собой металл.       Тогда Виктора прошибает вновь: в нем не должно было остаться ничего от человека. Но вот он здесь.       Откуда дрожь? От сердца. Своего нет - от чужого, которое так яростно желает. Которое, сгорая, забирает и твой лед. Виктор не знает откуда в нем сбитое дыхание, но точно знает, что то не человеческое возбуждение. Желание плотское оно в корни другое, а с каждым чужим толчком помимо привычной физики Виктор ощущает энергию.       Джейсу почти плохо от невозможной эмоции, что вплетена в его суть. Виктору почти плохо от эмоции чужой, которая вязкими щупами лезет под кожу. Он касается спины и шеи, а кажется, что пальцы вязнут в медной коже. Или не кажется, Виктор не видит, сложно концентрируясь на происходящем вокруг. Но в любом случае он неминуемо вязнет. Почти физически чувствует, как нервы его сплетаются с чужими, образуя одну нервную систему на двоих, как в нем растет новая кровеносная система, наполняющаяся горячей кровью желания Джейса. Это много. Это слишком сильно.       А Талис толкается только беспорядочнее.       Энтропия системы имени их двоих возрастает скачком. И может не стоило закрывать глаза, ведь на веках темных виднеется чужое зрение. Тогда они едины в своем свечении ярком этим моментом.       Виктор не узнает голос в стоне высоком. Свой? Его? Их. Звонкий и смелый, какой должен быть звук тел сплетения. Звук, когда удовольствие становится невыносимым, а сердце их останавливает свой ритм бешенный на секунду.       Это не иначе, чем сумасшествие. Но Виктор чувствует Джейса так близко, как никогда: буквально в себе. Словно он впитался через кожу, словно слился дермой с его механическим телом. И пока между бедер горячо и вязко от чужой спермы, а тело собственное вибрацией внутренней не дает успокоится, он боится открывать глаза, не желая увидеть того, что они действительно слились.              Что они с Джейсом стали лишь новым продуктом работы хэкс-ядра.       Но Талис отрывается первым. Они не едины. Тогда ресницы темные распахиваются резко в ладонях мозолистых. Джейс целует его снова.       Виктор знает, что ему нужно уйти.

***

      Направляя молот, Джейс знает, что не может поступить иначе. Ведь обещание, данное Виктору - это его абсолют.