После шторма/After the Storm

Постепенно, отеки сошли, а кожа стала не такой красной и воспаленной, как казалось поначалу. Он по-прежнему не нашел идей, как попросить зеркало, а умение издавать звуки по-прежнему его подводило. — Кх...А, А-а-а.. З-з-з А! Мх-хр-к-х, — Он пробует жестикулировать предплечьем, хмуро смотря на медсестру, что меняла бинты на туловище и утку. Как ей ещё намекнуть, что ему надо зеркало? Но его игнорируют, уже привыкнув, что он всегда ворчит по время перевязок. Взгляд скользнул по телу без бинтов. Когда он первый раз увидел себя без прикрытия — разорался как невменяемый. Это выглядело просто ужасно! Нет, даже не так — отвратительно, мерзко, словно кто-то взял, перемолол фарш, а потом решил лепить из него скульптуру. Как пособие по ожегам, мышцам и прочей гадости, которое читала Аня. Тогда он в шутку попросил её не читать такое во время еды, иначе любого вывернет. Его бы и вывернуло — было бы чем. Помимо того, что это было больно, он также морально был не готов увидеть всё это. Медсестра замечает его взгляд и мимолётно улыбается. — Вы же не будете в этот раз паниковать, верно? — — Мммм... — Он мычит в ответ, кивая. Ему улыбаются и хвалят. Теперь он мог делать такие движения, как кивки головой, куда более легко и проворно, от чего коммуницировать стало гораздо легче. Хочешь воды? Кивает. Хочешь испражниться? … Кивает. Да. Теперь он чуть более сильный, чем был раньше, и не нуждается в дополнительной помощи. Он мог сам требовать себе судно! И сам требовать воды. А ещё спорить. Грозно мычать, если не хотел чего-то. Пока что добился того, что сам брал таблетки. Да, ртом, да со стола для еды, но сам. Его безмерно хвалили. Он безмерно гордился собой, пока мысли о том, что случилось, брали отдых. Но взгляда от торса не отвёл. А ведь это ещё поджило, сгладилось от современных средств, и уже было на очереди стать как лицо. Которое он до сих пор не видел. Как ни старался — никакой поднос не показывал его лица. Только какие-то розовые очертания. Бинты легли на тело, и он сдавленно застонал, хмурясь. Больно. По-прежнему больно. — Кажется, Вы сегодня не в духе, мистер Кёрли, — Спокойно заметила девушка, отмечая про себя, что сегодня мужчина куда более ворчлив, чем обычно. Она собирала использованные упаковки от бинтов, выбрасывая старые бинты в пакет. Только сейчас он понял, что брезгует. Такие грязные и темные от средств и того, что иногда кровит, запах засохшей крови. Торопливо отводит взгляд, рассматривая новые бинты. Не хотелось бы отъехать от запаха, как было в прошлые разы. Он пожимает осторожно плечами на такое замечание. — Может, Вам поднимет настроение первая трапеза тут? — Девушка улыбнулась, заметив, как мужчина вскинул голову. Сама она совсем молода, может, чуть-чуть старше Дайске. В груди кольнуло, Дайске… Он хотел думать, что парень снова вернулся к старой жизни и продолжил играть в волейбол или что там ему нравилось… Он отвел взгляд, чуть кивнув. Может и поднимет, хотя после воспоминаний о бывшем стажёре ему как-то стало неинтересно думать о еде. Это, конечно, было большое достижение, что он был в таком состоянии после случившегося. Его прогресс. Но он по прежнему не мог видеть изменений, после мыслей о команде. — Что-то Вы совсем раскисли, Мистер Кёрли... — Девушка сочувственно вздыхает, прислонившись к стене. Он покачал головой и махнул предплечьем, как если бы у него была кисть. — М, М... М... — Все в порядке, это в любом случае никак не связанно с тобой или перевязкой. Он поднял взгляд на вид из окна. Может, не стоило так очевидно расстраиваться при ней, все же все молодые врачи и практиканты довольно часто принимают всё близко к сердцу. Новички, что приходили к нему почти каждую неделю, всегда таращились, задавали уйму вопросов, получали его красноречивый взгляд, и быстро уходили дальше. Некоторые смельчаки вызвались его осмотреть. Он послушно открыл рот и дал осмотреть себе горло и послушать легкие. Хотя это было тупо, на тот момент он дышал так громко, что наверное был как барахлящий кондиционер или как старый мопс, который готов умереть уже сейчас. Пару раз он даже осознанно нахамил, глядя, как двое парней таращат глаза и не понимают, что с ним делать... Ну, или они не поняли, что он сделал. Он считал, что поступил правильно — те были... Какие-то неприятные. Русые. А пару раз изображал спящего. Студенты пошептались, но в покое оставили. Может, вначале это и смущало, кажется, один раз он так расстроился, что даже то ли возмутился, то ли расплакался. По хрипу и кашлю было трудно понять. Сильно ударился рукой о перила кровати и потом уже выл от боли, дергаясь, как живая колбаса. Позорище. Было смешанное чувство, вроде бы и стыдно, а с другой стороны, он впервые имел опыт быть экспонатом в музее. Опыт был странным, но против него он не был. Хотя упорно не понимал, как кто-то осознанно выбирает работать тут. У Ани наверное опыт... На годы вперед. От части это немного разбавляло его унылый и посредственный досуг овоща, или моменты, когда он ел себя виной. — Ох, ну что же делать... — Медсестра тихо вздохнула и, завязав мешок с мусором, села к нему на край кровати. Постепенно среди него стали быть новые знакомые лица. Те кто были чаще всего. Вот это — Нэнси. Она приходила зачастую только на перевязки, но от того сколько она болтала — ему казалось за эти две недели он уже знал её едва ли не с пеленок. Сегодня она была необычно молчаливой и флегматичной. Оливковые глаза посмотрели на него. А еще ей почему то было важно его моральное состояние, и она что не раз пыталась поднять ему настроение. Мужчина строил теории, что вот те цветочки — её рук дело. Но явно не доктора Марселя. От этой мысли на лицо поползла кривая улыбка. Он учился улыбался снова. Доктор был мрачен, высок, и гремел как гром на "тупых и нерасторопных сопляков". На него, благо, этот гнев не распространялся. Доктор приходил только по делу и необходимости. Представить его с пучком ярких полевых цветов — умереть со смеху. — Ух ты, у Вас уже так хорошо получается улыбаться! — От такого восторга он всё таки смутился, отвёл взгляд и опустил уголки губ. Нэнси... Иногда перебарщивала. — М, — — Знаете, когда Вам сделают еще одну операцию на торсе, уже скоро сможете гулять. Правда чудесно? — — Ммм, — Он чуть приподнял... "брови" соглашаясь. И вправду неплохо, он так-то ещё не гулял. Но... Когда она уже пойдет дальше? Всё же это мило, но такое долгое пребывание его смущало. В конце концов, у Нэнси же была ещё работа, кроме как говорить с ним? Он делает то, что работало всегда. Ложится на спину и закрывает глаза. Всё. Я сплю. Иди. — ...Вы ведёте себя по-детски, Мистер Капитан, — А ты сидишь на ушах у немого. — Я знаю, что Вы не спите — Тебе показалось. — Ладно... Хотела Вам сказать что-то важное, но уже забыла... — Она всё же уходит, желает еще кучу всего хорошего и, может бы, еще стояла в дверях, пока не услышала окрик в коридоре. Словно не она придет в пятницу. Когда дверь закрылась, облегченно выдохнул, открыв глаза. Было, конечно, несомненно приятно, что ей уделяют ценное время, но чисто физически было тяжко выслушать все, что хотела ему рассказать Нэнси. Он не обратил внимания на слова о важном. Просто у нее почти все важное. И так фильтровать как-то тяжко. На самом деле, со временем казалось, что чувство гордости у него полностью атрофировалось, потому что периодически мужчина вел себя подобно маленькому вредному деду. С тех пор, как ему начали называть даты и время, стало значительно проще ориентироваться во времени. Пребывание в больнице вызвало шок, однако теперь он хотя бы перестал путать утро с ночью, беспричинно просыпаться и засыпать. Даже появилась какая-никакая рутина — «ванна», процедуры и алгоритмы, благодаря которым общение с окружающими стало немного легче. Но информационная изоляция всё равно тяготила его. Он совершенно ничего не знал о внешнем мире. Да и попросить кого-либо рассказать о происходящем было невозможно. Какова была реакция людей на случившееся? Мужчина смутно помнит гул толпы и вспышки фотокамер, когда его вынесли с корабля. Ого... Он искренне надеется, что на фотографиях не видно всего. Вздохнув, он наблюдает за прыгавшей по подоконнику птицей. Затем приоткрывает рот и хриплым голосом пытается произнести что-то. — Н...А...А, А. Н-А... — По прежнему хрипло, ломко, словно жуют солому. Будучи ребенком его водили к логопеду. Там он делал дурацкие упражнения, и теперь снова их делал, чтобы научиться говорить. Тупая ирония. Врачи говорили, что если получится — его речь можно восстановить и без операций. Самому капитану не хотелось иметь в горле никаких дополнительных вещей, поэтому в его же интересах было... Постараться. — Н..Н...А-а-а! — Открывая рот по шире, выдыхает нужные две буквы, сопровождая слово ладонью, как если бы что-то давал. Как если бы дал тогда Ане пистолет или топор, как если бы отпихивал голову Джимми подальше от своего лица. — На-на-на, На-а-а... — Прикрыв глаза, даже очень басисто почти пропел! Это по прежнему не был его голос, но он обязательно его вернёт. Смолкая и прикрывая рот, выдыхает. Когда он сможет говорить, он расскажет им всё. Про корабль, про Джимми, про всё, что тот натворил. Он даже расскажет как тот применял физическую силу к Ане и... к нему самому. Даже сейчас он смутно чувствует эти грубые руки, несправедливые шлепки и унижения в свой адрес. Эти воспоминания всегда вызывали обиду и страх. Интересно, кто из них двоих был сейчас под арестом? Это заставило мужчину тревожно оглянуться на дверь. За всё время тут — его никто ни разу не спросил ни о чём, кроме его самочувствия. Тут не было полиции, разве что приходили адвокаты, но он очень смутно помнил, зачем и почему. Но это было важно! Что если Джимми наврал — и по итогу гуляет где хочет, а его после лечения заточат в тюрьму? А если он никогда не сможет говорить, как быть? Пальцев не осталось, а даже с самым лучшим протезом он не сможет выучить язык жестов. Чувствуя, как к горлу подкатил ком, он сжимает челюсти, быстро и сипло дыша. Один датчик стал попискивать, выдавая его страх. Спокойно. Никакой паники, если к нему до сих пор вполне лояльное отношение и все эти… Вещи на тумбе, то всё не так уж и плохо. Преступнику не стали бы носить цветы и письма. Разве что, если письма не с пожеланиями умереть в ближайшей луже… Он нашел себе новое приключение. Развернувшись полубоком, капитан буравит взглядом тумбочку. Так близко... Но как он их откроет? Зубами?.. Сжав губы, он осторожно переворачивается на живот, потом так же медленно и с натугой пробует встать на колено, упирается другой культёй в матрас, от чего его ведёт в бок урезанной конечности. Потом он придерживается рукой... предплечьем за изголовье кровати, и тянется другой рукой... предплечьем к письмам. Оказывается там даже газеты были! Ну что за несправедливость? Почему ему никто не сказал?! Торс протестующе заныл против такой гимнастики, а Кёрли сжал зубы поплотнее, натужно дыша словно карабкался в гору. Он. Хочет. Письма. Ну, вон то, хотя бы одно! Культя нелепо скользит по гладкой бумаге с... Блёстками? Не важно. Пытаясь скинуть на кровать, благо мебель стояла рядом, и письмо точно не упадёт между кроватью и тумбой. И вот письмо двинулось, покачнулось, и... Дверь чуть громче и резче обычного открылась, заставляя его дернуться всем телом, тем самым потерять равновесие и с провалом упасть боком на матрас, вызывая пару вспышек боли, которые мелькали мошками перед глазами. Болезненно застонав, он даже не мог посмотреть, кто к нему так вломился, потому что половина лица утонула в одеяле и подушках, а ноги разъехались по постели. Хорошо хоть на задницей кверху — такого позора он точно бы не вынес. Если это снова практиканты, которые заблудились... Он почувствовал накатившее раздражение. Теперь капитан полностью понимал всех своих наставников, Свонси. Слышится удивленное «Ой!» и потом хлопок закрывшейся двери. Кто-то протопал к нему, поставил что-то на пол и привёл мужчину в сидячее положение, немного дерганными и неловкими движениями, заставив с горла вырваться недовольное и болезненное мычание. К нему приставили инвалида?.. За что так трясти... — Извините, Капитан Кёрли, я, э, я не думал что Вы тут... Типо заняты. Извините-простите, — Залепетал мальчик... достаточно знакомый. Когда его ладони провели по плечами, отряхивая невидимые пылинки и поправляя складки на больничной рубахе, он всё же открывает глаз и видит напротив себя знакомую пару раскосых глаз. — А-э-э с-с-ке! — Это вышло громче, чем он планировал, и наверное даже немного истерично, ведь бывшего стажера корабля сдуло на дальний стул. К щекам прилила кровь от стыда. Он не хотел его пугать. — Э-э-э...Вам больно, Кэп? Ох, чёрт, я, наверное, что-то испортил, дайте минуту, я позову кого-нибудь... мммм... — — Н..е-е! — Протестующе прохрипел, когда парень шустро побежал к двери. Он впервые увидел кого-то после всего времени тут, куда собрался этот ребенок?! Не надо никого звать! Всё со мной нормально будет, чёрт, Дайске! Он возмущённо ударил по перегородке постели, хмурясь и сверля взглядом замершего парня. Тот остановился, смущённо обернулся и, может, почувствовал, но молча вернулся назад и, взяв стул, плюхнулся рядом с койкой Кёрли. Взял стаканчик газировки с пола и, с кряхтеньем трубочки втянув в себя чёрную сахарную воду. Лицо мужчины вытянулось, когда он уставился на стаканчик. — Вечно накидают и уйдут. А тут ведь человек больной! — Она раздраженно кинула пустые стаканчики из под газировки в фастфуде в свой мешок. Губы дрогнули в кривой улыбке. Так значит… Его всё это время навещал Дайске? В груди словно распустился бутон тёплого цветка. Их стажёр всегда был солнышком на корабле, даже в самых неудачных ситуациях находил плюсы, отчего он был убеждён, что Дайске по-настоящему не заслуживал такого первого опыта. Были ли все эти письма от него, а цветы? Как часто сюда заходил этот ребёнок, мог ли видеть срывы и истерики? За это было ужасно стыдно. У него сразу появилось столько вопросов и столько сожалений. Ему хотелось обнять, хотелось расспросить, хотелось извиниться за всё, что был вынужден пережить совсем ещё ребёнок. Как капитан, Кёрли обязан был сделать эту поездку максимально безопасной и познавательной. От того, как сразу столько эмоций навалилось на него, к глазу подкатили слезы, и он не был в силах это сдерживать. Переполненный радостью и благодарностью, мужчина сипло втягивает воздух, даже не в силах что-то попробовать сказать. Это было чем-то вроде облегчения невиданного масштаба. Его не бросили. А глядя в такие же мягкие и веселые глаза понимает — не возненавидели. Даже после всего, что случилось. Я соскучился. — Оу, эм, Вас так расстроил мой визит? Простите, я не... Не знал, что вы стали активным, то есть, ну... Обычно вы спали... — Если бы ты появился раньше — обрадовал бы еще сильнее. Если бы я догадался сразу, что только один человек может быть... Таким. Не выдержав, он вытирает слёзы о собственное плечо, всё же отвечая Дайске хотя бы кивком головы. Ты не сделал ничего плохого. Ты сделал удивительно много хорошего. Мне было так страшно от мысли, что ты не выжил. Что никто не приходит — потому что никого нет. Это куда страшнее, чем если бы меня осознанно бросили. — Ох, ну, хватит Вам, неужели соскучились? — Дайске смущённо тёр шею, явно чувствуя себя не в своей тарелке от вида плачущего капитана, поэтому садится на край кровати, лепеча снова какие-то небылицы и пытаясь успокоить. Он был ещё слишком юн, чтобы… понимать это. Кёрли бы не хотел, чтобы Дайске когда-либо бы это понял. Он бы хотел, чтобы Дайске никогда его не понял, никогда не понял ни то, что пережил капитан, ни что будет переживать до самой гробовой доски. Да, Дайске. Ты даже не представляешь насколько. Его гладят по спине, пока солёные слезы падают на грудь и одеяло, больше не причиняя боли, сейчас они приносили только облегчение. Ситуация была такой комичной, ещё утром он думал о стажёре, и вот он тут, перед ним, достает салфетки. — Кх...Кх а...у...И-и-ис...а.. — — Скучали, да? Я тоже по Вам скучал, — Казалось, этот парень всегда понимал его. Даже когда это просто кряхтение. Или просто из вежливости.. Дайске улыбался, мягко протирая слезы и сопли, выбрасывая салфетки в мусорку. Казалось, что его почти не смутило произошедшее. Ты заслуживаешь... Большего. Хорошую команду, безопасность, учителя... А не возиться с инвалидом. — Мы наконец-то можем с Вами поговорить, Кэп! — Когда он немного успокоился, высморкался и протёр покрасневший от слёз глаз, слабо улыбнулся и кивнул. Но... — Н.н -е ...М....кх..уу, — Вздыхает, показав на горло культей. При всём желании, даже если бы хотел, не смог бы полноценно говорить. Однако... Стажёра, казалось, ни чуть не видел тут проблемы. Он подтащил к себе сумку с кучей значков и, порывшись в ней, вытащил бумагу с фломастерами. Кожа на лбу капитана приподнялась вверх. — Я тут подумал, Вы же можете писать, правда? У вас еще целая... Эм, кисть, к ней можно привязать маркер и Вы сможете говорить! — Дайске расплылся в улыбке от уха до уха, достал восемь маркеров и малярную ленту. Немного округлившись в глазах, мужчина не мог в это поверить. Он что же, подготовился?.. Или просто с собой таскает всегда... Но это могло сработать. Чувствуя волнение, кивает. Хорошо, пускай так. — Какой цвет хотите, Капитан? Только фиолетовый почти кончился, — Сразу предупредил мальчик и показал оставшиеся маркеры, раскинув их, как веер карт. Кёрли незамедлительно тыкнул в синий. Потом Дайске привязывал к его кисти маркер с помощью малярной ленты, и капитан вывел пару букв на бумаге. Его первым словом, пускай и ужасно кривым, словно его писал ребенок лет трёх, было: С....пА...с и Бо От смущения его щеки запылали, но это куда лучше чем невнятное мычание. — Не за что, Капитан, не за что, — С радостной улыбкой произнёс мальчишка и нарисовал рядом с его словом улыбку. Губы сами собой потянулись вверх. Узел, который тяжким крюком висел у него на сердце с момента его пробуждения словно испарился, дав сердцу блаженное облегчение. У него было так много вопросов... Но большинство тревог рассеялись, потому что над ними взошло солнце.        — Знаете, у Вас чудесно выходит улыбается! — Кёрли стонет от смущения. Дайске!