После шторма/After the Storm

На кого же он был похож? Из зеркала, на него смотрел кто-то незнакомый. В гостиной, где висело это зеркало, царил полумрак. Теплый свет торшера из гостиной едва ли давал достаточно света, что бы осветить также просторную комнату. Но даже не смотря на простор всей квартиры в целом, тут было словно слишком много вещей. Удобные, большие кресла, диван, плазма не хилого размера. Пушистый и нежный ковер по центру. Книжные шкафы, набитые до верху всякой литературой про космос. Средни них, жирной полоской виднеется Библия. Тут в целом много крестов, один над дверью в кухню, другой над входной дверью, на тумбочке в спальне - лежит цепочка с таким же крестом, но по меньше. Кухня, с кучей шкафчиков, духовкой и посудомойкой. В шкафчиках - возмутительно много всего. Посуды, несколько сервизов, тонны чая, как будто подчеркивающих происхождение и стереотипы о англичанах. Дорогое пойло, которое стояло бы тут, наверное, до конца срока годности. Так, для красоты, и что б не обидеть тех, кто это пойло дарил. И в кухне, и в гостиной, спальне, и даже ванной - просторные открытые окна. Уютные занавески и шторы, всё такое мягкое и нежное, с детальками, пушистостью. Как в тупых сериалах про идеал английской квартиры. Даже фотки на стену прибиты. Даже целых две гостевых спальни и отдельный, мать его, сан-узел для гостей. Хозяйская спальня, куда красивее гостевых. Кровать по шире, одеяло пушистее, подушки мягче, матрас ортопедический. Огроменный такой шкаф, и куда столько шмоток? Ковер приятный такой, не хуже, чем в гостиной. Кровать холеная, с прочного дерева, не скрипит и не шатается. Идеальное логово. Гостевые по проще будут, что бы угодить любому гостю. Без ковров, картин, и ортопедических матрасов. Всё куда бюджетнее, но тоже качественное. Даже шкафы с тумбочкой поставили. Тяжелые, такие шторы, пыльные, сука. Их пока отодвинешь, задохнешься, запыхаешься и уже ничего делать не надо. Тут ещё есть, подумать только, кладовая. Для хлама. Из хлама - спортивная утварь и всякая химия. Чистоплюй несчастный. Ванная комната просторная такая, белая плитка, широкие подоконники, на которых стоит пара цветов. Как у бабы какой-то. Ну, То что от них осталось, кому ж их поливать? Унылые и серые, они умирали без воды и внимания, осыпаясь листьями на пол и подоконник, скручивая свои листочки. Кто вообще заводит цветы, летая по году в космос? Всякие бутылочки, мази, столько всего, что голова кружится от количества мыльно-рыльных. И ведь всё-всё надо. Что бы кожа не сохла, прыщей не было, уйма станков для бритья, потому что каждый раз надо бы новый, ведь старый не справится с буйными пшеничными кудрями. Всякие штуки для волос, что бы те были хоть чуть-чуть послушными, но куда барану до человека, даже вымажись он в бочке этой пахучей жижи? А для пасти то сколько всего! Стоматологи явно бы его не ненавидели, потому что у такого точно зубы не заболят. Множество чистых полотенец, ужас, какая огромная и просторная ванна. Как иронично, гостям поставили только душ. Квартира благоухала, жила и дышала, словно ленивый медведь, который впал в спячку. По крайней мере, так было до того, как он вернулся с полета. Так а всё же, на кого же он похож? Волосы грязные, сальные, висят сосульками, аж до подбородка. Другие же спадают на тощие и жесткие плечи, обтянутые слишком большой кофтой. Из под неряшливой челки выглядывают глаза. В них отражаются красные огоньки, словно выдающие суть его самого. Лицо осунулось, щеки впали, а под глазами залегли такие мешки, что в них бы можно было делать гамак для Свонси. У него росла жесткая, прямая щетина, но теперь уже борода. Плешивая, кто ж её нарочно отрастил бы? Зато, теперь у него был нос с горбинкой. Неудачно сросся, после точного удара техника прямо в лицо. А ведь мог и глаз выбить, и челюсть сломать.. Да, на хозяина этого дома он уж точно не было похож. Жалкий, тощий, грязный и неряшливый. Поддерживать тут быт было ужасно сложно, ему не хватало физических сил встать с кровати, и убрать за собой грязные тарелки и чашки. Выкинуть пустые бутылки из под спиртного, упаковки от готовых полуфабрикатов и всякой закуски к алкоголю. Или что ещё тяжелее - встать, и пропылесосить все эти ..крошки и грязь. Откуда столько? Он ведь почти не выходит. Поэтому, это всё валялось почти по всему дому, кроме, разве что, спальни истинного хозяина этого места. Та, как и душ сан-узлом, оставались нетронутыми. Он похож на шавку, которую из милости привели сюда. Так он и оборудовал свое спальное место, в гостевой спальне, которая по праву была его личной в любое время. Превратил кровать в собачью подстилку, скомканную, грязную. Но это не имело значения. Он бы и на хозяйской постели бы спал, но интуитивный страх, или, что это? Не позволяли ему. Он знал, что если ляжет в это царское, широкое ложе, не сможет больше встать, погружаясь в запах, который каким-то образом хранила кровать. Этот запах вернет его туда, где ему было бы куда хуже, чем тут. Потому что там, куда бы его вернуло, было то, что ему более тут недоступно. А это больно. С горла идет утробный рык. Кого же ты пытаешься напугать? Себя? А кто ты? Уже ясно, что ты не хозяин этой квартиры. Ведь это не тебе родители подарили и обустроили всю эту красоту и уют, что бы любимое чадо сепарировалось с нежностью и без стресса. - А как же я, Аурелия?.. Разве Вы..не говорили, что я тоже Ваш сын? Разве..я не заслуживал того же? - Хрипло спрашивает, прикрывая глаза. Почему же.. ему на совершеннолетие подарили грубый пинок под зад, оскорбления и пожелание в смерти в спину? Его родная, кровная, мама. Женщина, что родила его, выносила. Разве..у него не могло быть, как тут? Но ладно она, дура, спилась. Скатертью ей дорога на дно бутылки. Как же Аурелия? Она ведь приняла его, как родного, так почему..почему любила их не равно? - И что, что волосы русые, и что, что я не так умен и прекрасен как Ваш родной сын. Разве..я стал от этого хуже? - - Разумеется нет, Джимми. Почему так так подумал? - Открыв глаза, он смотрит из под черных бровей в зеркало, за свою спину. В свете торшера, теплом как солнце, стояла пожилая женщина. Она была небольшого роста, с пышными, длинными волосами до плеч, серое пшено, что выгорело на солнце, в котором запуталась седая паутина. Её нежное, овальное лицо было в паре глубоких морщин, которые показывали, что женщина только улыбалась. Её темные, как черный шоколад глаза смотрели с привычной любовью и теплом. Но этого тепла никогда не было достаточно, что бы сравнится с тем, с которым она смотрела на своего родного сына. Он чувствует обиду, которая сжала ему глотку. Аурелия мягко сложила свои ухоженные, не видевшие тяжелого труда руки на красивой и грациозной трости, с которой она всегда ходила. Трость заказная, под её потребности, рост и ладонь, с длинными, как у музыканта пальцами. Губы её были небольшими, и теперь плавно приподнялись в улыбке. Она не чуть не изменилась, такая, как он её запомнил. Нежная блуза с вышитыми на ней лилиями. Она заправлена в простое платье, что доходит ей до середины икр, прикрытых черными колготами, только на одной ноге видно, как материя весит свободно, демонстрируя не сразу изъян инвалидности. Аккуратные и удобные туфли, которые никогда не разносили до дыр. - Потому что..Гранду вы дали всё. - Тихо констатирует, сжав пальцы на столике у зеркала, от чего ссадины на разбитых костяшках стали саднить. Он ненавидел этот взгляд. Раньше, он зависел от него, потом от такого же, но с голубыми, как море глазами. Упивался, как наркотиком, тонул в них, потому что такой взгляд был дефицитом. Но настолько, насколько он зависел от этого, так же и ненавидел, чувствуя в нем так же жалость. Жалость всегда была ядом. Даже когда имела при себе сытость в вечно пустом желудке и ощущение чистоты в конечностях, в месте с мягкой кроватью под задницей. - Это не так. Ты ведь знаешь, что всегда желанен дома, мы всегда тебя ждем. Гранду было пора вылететь из старого гнезда, и мы должны были его отпустить. Так поступают все любящие родители. - Она прикрывает глаза, слабо вздыхая. Джимми смотрит на неё, не зная, что испытывает сильнее, обиду или злость. - Почему же тогда Вы не позволили..мне остаться? - - Тебе было..не зачем видеть мучения Артура. Ты ведь знаешь, он не любит быть слабым в ваших с Грандом глазах. - - Но я жил ужасно.- Голос жалобно надломился. Лучше бы он видел, как Артура медленно ест зловредная зараза в его костях, чем жил по образу и подобию помойной крысы. - Я спал на улице, ел помои, работал за копейки. Неужели нельзя было забрать меня? Пока Гранд во всю веселился в космосе.. - Он не может сдержать желчи, с которой выплевывает имя мужчины. Тогда, кучу лет назад, когда брошенный университет остался за плечами далеко позади, а Гранд впервые летел сам в космос, к своей мечте, с дипломом на перевес, мир стал тяжелым. Он совсем не умел жить один, хотя за ним никто некогда не присматривал. Однако, еда появлялась на столе как-то сама собой, кто-то приносил относительно чистые вещи, кто-то делал это всё, исключая время, когда он ночевал и жил в доме семейства Кёрли. Там это всё было в лучшем виде и по умолчанию. На работу никто не хотел брать дерганого и хамоватого молодого человека. Ему никто не хотел сдать даже клоповник в хостеле, боясь, что он будет чудить. Неужели это на лбу написано? Поджав потрескавшиеся и сухие губы, чувствует, как глаза предательски намокли. Он совсем не умел стирать и готовить еду, от чего любые попытки превращались в какой-то кошмар. Он даже сломал машину в общей прачечной, потому что даже тупая машина насмехалась над ним. Хихикала своим круглым ртом, высмеивая его голосом матери-алкоголички. Потом он подрался с охранником прачечной, и спал в местном участке, свернувшись на грязном, холодному полу обезьянника. - Но мы не могли знать этого, Джимми. Ты ведь даже не попрощался, когда уехал..- - Ну и что? И что, что я не сказал, куда еду. Почему было просто..не найти меня? Я так нуждался в Вашей помощи, но никто не пришел! - Просто вскрикнул, позволяя слезам скатится по колючим щекам. Его лицо, и так отвратительное от недосыпа с частым употреблением спиртного, пепельного, как у вампира цвета, исказила гримаса ярости и боли. Он сбежал, как трус, потому что больше не выносил этого вонючего городка, с его грубым делением на район для нищих и богатых. Перейди один мостик над речкой, и вот тебе целая улица как с картинки. Вылизанные улочки, деревья с личным забором, газон и клумбочки, шикарные дома, по два, а то и три этажа, с целыми крышами, белым фасадом, милыми почтовыми ящиками, для всех стариков, кто ещё пускал слюни на такую старую вещь как бумага с буквами. Словно телевизора им было мало. А за этими домами были ужас какие огромные участки. Он видел, когда залез на дерево. С бассейнами, личными площадками, деревьями. И всё это перед оврагом, где стояли унылые, одноэтажные бараки. Серые, от времени, с прохудившейся крышей, грязными окнами, заросшей лужайкой и треснутым тут и там асфальтом. Зассаные и кривые деревья, бродячие шавки, для которых у него всегда в кармане лежали камни. Ублюдочные псы кидались, стоило услышать подобие еды, словно подкормки от богатых детишек им было недостаточно. Он никогда не скупился на силу в ударе, от чего с удовольствием слышал, как собаки скулят, поджимая хвосты, боясь летящих камней. Хуже псов - были пьяницы и торчки. Эти, подобно овощам, либо втыкали в небо, словно познали какой то скрытый замысел, либо могли прицепится, и вытрясти даже булавки с карманов. Он ненавидел это место всей своей маленькой, уже от рождения гнилой душой. Ненавидел мать, которая когда напивалась, лупила его за каждую мелочь, хватая за волосы и дергая за них, словно желала оторвать непутевому сыну голову. Подумаешь, пихнул девчонку. Подумаешь, выбил нюне зуб. Подумаешь, покалечил кошку зажравшейся соседке. Или украл шоколада с магазина, а по итогу забрали в участок. Это всё - разве стоило синяков? На стене, около его кровати, он царапал ручкой со злости маты, стачивая даже дешманскую штукатурку. Уже будучи шестилетним сопляком, матов он знал столько, что один раз получил по губам от местного полицейского. Губы болели и ныли. Как и задница, по которой прилетело ремнем от очередного парня матери. Почему-то каждый из них думал, что может его воспитывать. От злости, у него в голове всегда просыпался улей ос, которые жужжали и насмехались над ним, шепча своими маленькими ртами, какой он жалкий. А в месте с тем, он видел, как становится большим и сильным, как хватает за грудки обидчиков, и кидает их в пламя. Они визжат и кричат, как в фильмах-ужастиках, которые он показывал Гранду. Когда он вырос и подрался с самым устоявшимся ухажером матери, а потом едва не убил его, ударив о тупую лысую голову стулом, первое, что пришло в голову - бежать. Подальше. По дальше от всего, от всех, от этого места, от обезьянника, от убогих трущоб и прилизанных улиц, где ему никогда не было места, даже когда его одели с ног до головы в вещи Гранда и привели в порядок. Но юноша, с чистыми и прилизанными волосами, выбритый и в белой рубашке и брюках был вовсе не он. Как и молодой человек, дрожащий и трясущийся от адреналина, который бежит в дождь по грязи, пробегая мимо его второго дом. Но вот настоящий он, Джимми, стоит именно тут. Он видит свое лицо, с глазами, в которых не осталось ничего, и никого. Он видит свои руки, которые едва не ломают столик с зеркалом. Большие, грубые, в мозолях и царапинах, такого же сероватого оттенка как и он сам. У него вздулись вены на внешней стороне ладоней, проходя волнами через кости пальцев. Ногти сломленные и погрызенные, с кусочками грязи под ними. С губ срывается смешок. О, конечно. Как же он мог думать, что может стать их сыном? Он - урод. Вечная тень Гранда Кёрли, его черный фон, что бы нимб сиял ярче, его брат-близнец из чужой утробы и семени. Они как шахматы, как самые клишированные злодей и герой. Раньше, он так гнался за любовью, за признанием. Может, он полагал, что это исцелит то, что видят его глаза, что слышат его уши, и что чувствует его тело. Но теперь, теперь ему больше не нужно было одобрение двух религиозных фанатиков и их сына-плаксы. Теперь, как ещё посмотреть, кто из них - урод. У него хотя бы руки и ноги есть, и ссать может сам. Он поднял взгляд от своих рук, и улыбнулся оскалом бешеной собаки, глядя в опечаленные глаза Аурелии. Когда Гранд расстраивался, он выглядел точно так же, словно весь мир обязан принести ему платочек и сладостей. - Но мне теперь это и не нужно, миссис Кёрли. Мне не нужна Ваша помощь. - - Да, Джимми. Теперь у тебя есть этот дом и деньги. Тебе больше не нужно голодать. - Она обводит своей грациозной кистью мрачную прихожую, которая теперь была унылой из-за грязи и беспорядка. В квартире был мрак, от закрытых штор, удушливый запах перегара и курева, потому что новый хозяин никогда не заботился о том, что бы курить в окно, или проветривать по утрам. В голосе женщины скользит покорность и принятие, словно это было вымученное решение. Улыбка спала с его губ. - Ой, только не делайте такого лица.. Вашему сыну всё ровно это всё - больше и не надо.- А ему снова всё перешло..от Гранда. В груди вспыхнула злость, таким сильным потоком, что наверное, могла бы вырваться огнем из его рта и носа, спалив к чертовой матери эту слащавую квартиру. Снова и снова, всё, что у него было - б/у. Шмотки, должность, теперь вот - квартира. Даже чертова проститутка Аня уже точно была под тупым бараном! Что толку от того шоу, что он ей устроил, если та по любому переспала с Грандом на прошлом рейсе? Иначе почему он приехал такой довольный, такой лучащийся, аж смотреть тошно. И после всего, он, Джимми, ещё и насильник? Да пусть же откроют глаза, и увидят хитрого, наглого, самоуверенного кретина, который понятия не имеет - что такое сложности. Хотя Гранд выбирал себе спутников под стать, сначала вот, Джимми, теперь Аня. Его тянет на слабых и ущербных, как в прочем, и всегда тянуло. Гранд всегда ныл. Сердобольный, вечно лезущий не в свое дело. Джимми, не пинай собак! Джимми, не стреляй по птицам! Джимми, хватит обзывать Кэтти! Его детский, писклявый еще голос, неприятно зазвенел в ушах, от чего мужчина с недовольным мычанием закрыл их руками, опуская голову ниже, от чего сальные волосы зашторили глаза. - Заткнись..- Тихо шипит, сжав зубы. Пропади, заткнись. Хватит давить на то, чего у него от родясь не было. Плевать он хотел на тупую живность и маленьких шлюх, которые вертели Грандом так, как им заблагорассудится, а тот и рад, расплывется в улыбке, и давай ходить хвостом. Как собака. Рюкзак донесет, списать даст, на машине, подарке отца, покатает до дома. Если бы не он, кудрявого бы обнесли как липу. Разорвали бы на части, такого наивного ягненка. Не удивительно, что к тридцати пяти годам не семьи, не детей у того не было. Лопух. Заправляя грубым движением волосы назад, он мрачно хмыкает своему отражению. И вот какая ему благодарность - насильник, людоед, убийца и саботажник. - Он умирает в больнице. Разве..ты не пойдешь к нему, Джимми? Не проведаешь? - - Хватит давить на жалость. У меня её нет. - Сухо констатирует, насупившись. - И если вы не забыли, я по прежнему арестован. - Он задирает штанину спортивных штанов, демонстрируя тупое кольцо-следилку, которое висело на его щиколотке, и если он уйдет куда-то дальше супермаркета под домом - ударит током, мало не покажется. Ещё и полиция сбежится, и могут точно в тюрягу посадить. Неожиданно глаза распахиваются, а кулаки сжимаются. - Снова Вы меня провели! Какой толк от квартиры, если я дальше выйти не могу?! Это же тюрьма! - Он завывает, яростно дыша, словно готовился набросится на зеркало, с которого на него смотрело перекошенное, покрасневшее лицо, с оскалом зубов в налете. Родители Гранда были хитрые, и очень внимательные люди. Сколько бы он не пытался тащить его в новый мир, те снова и снова не давали это сделать. Они нянчили отпрыска до самого капитанского кресла, а после того, как убедились, что тот дольше полу года или еще меньше - на земле не бывает, благополучно сдохли. А ведь он пытался, пытался показать мир за пределами дома и церкви! Мир был полон самых разных вкусов, но из всех Гранд выбрал самый пресный и скучнейший. Было уже слишком поздно что-то ему показывать, на любое веселье он кривил лицом, и даже не пытался слышать его. - Так..будет лучше для всех, дорогой. Тебе нужно подумать, и..- - Да пошла ты на х*й, старая коза! - Он рявкнул, и обернувшись, схватил с пола ботинок и швырнул со всей силы в женщину, слыша грохот упавшей вешалки, которая перекрыла проход в квартиру дальше. Он нахохлился и тяжело дышал, готовый кинутся с кулаками. Как она смеет?! Как они смеют держать его тут, как зверя? Почему ему вечно приходится расхлебывать чертово дерьмо за сраным Грандом? С горла срывается всхлип, и он падает на колени, сжимая голову руками. Почему все так объединились против него? Слезы падают крупными каплями на газету, которую он забрал утром с почтового ящика. На ней была морда их стажера Дайске. - Даже ты..не звонишь мне.- Сдавленно вдавил, комкая и разрывая газету, проклиная Кёрли за его тупые подписки на мусорные шлаки типо газеты. Даже их стажер, ещё более тупой и невинный, не прислал ему ни одной весточки. Хотя на корабле был кажется и рад, новому капитану. А как же не был? Джимми разрешал ему всё! Он не был таким занудным, как Кёрли, он был лучше! Он разрешал есть сладкого, сколько влезет, разрешал делать любую работу, не велел слушается жиртреста Свонси. У парня была самая крутая стажировка в мире! Но тем не менее, он предпочел огрызок-Гранда, который теперь едва ли мог говорить. Встав с коленей, он бредет назад, грубо подняв вешалку и с треском печатал её в стену. - Ну и пошел этот ублюдок нахер, всё ровно молоко на губах не обсохло. - Он решает подкрепится, испытывая накатившую апатию и голод после сильных эмоций. В ушах неприятно звенит, от чего мужчина морщится. Открыв рывком дверцу шкафа, раздраженно бубнит. - Кёрли, почему тут только отсталое говно в виде еды для птиц? Где макароны или хоть что нибудь? Тупой ты ЗОЖ-ник. - Хрипло проклинает, сталкивая пакет с пшеном, которое рассыпается на полу. Матерясь, закатывает глаза. - Это твоя вина, что близко к краю поставил. Я убирать не буду.- Он роется, и ухмыляясь, издевается над каждой крупой. - "Киноа"! Это что? От запора? Или лошадиный кал? А чего тогда такой маленький? - От собственной шутки ужасно смешно, и он смеется, словно старая собака, которая лает на привязи. Он находит что-то, что похоже на макароны. Но по итогу, это оказывается какой то "дубль-гур" или "бубыль-гум". Он не стал читать, скривился, сплевывая неготовые зерна. Он так и не понял, как готовить эту фигню. - Ты что, курица что бы одно зерно жрать..хоть бы чего нормально покупал. - Уныние наступает в месте с урчанием желудка. Он размазывает сырую кашу по тарелке, подперев щеку рукой. У него не было сил, что бы пойти в магазин, и купить себе макарон. Раньше, он бы попросил Гранда, и тот бы купил, принес, и даже приготовил бы, подал ему в постель. Иногда, было весело симулировать, потому что тогда все во круг о нем вспоминали, старались угодить. Даже на борту было так. В самом начале, когда он не поссорился с Аней, та даже носила ему поесть в каюту. Вот это было классно, все волновались, переживали. Всё таки он второй пилот, важная шишка. Так было ровно до момента, пока он не увидел, как заботиться о Кёрли. - Лживые и эгоистичные мудаки..- Сдавленно комментирует, шмыгнув носом и резко поднялся со стула, уходя в сторону "бара". Ему и без чая с бутербродами хорошо! И без подношения компрессов и.. - Тебе же не жалко для друга винишка, правда? - Криво улыбнулся Джимми, пытаясь открутить крышку какого-то европейского вина, интересуясь у фото Гранда, который веселый и чуть-чуть пьяный с однокурсниками празднует свой первый год в институте. Ему одели старую фуражку пилота, лицо раскраснелось, а губы застыли в глупой улыбке, пока пальцы держали дешевый стаканчик с пойлом. Выглядел он глупо, огромной глыбой, по сравнению с жилистыми пацанами и девчонками рядом. Даже дрыщь-Моран и тот там был. Обжимался с Кёрли, как последний педик. - О! ну, другое дело. За то, что б у тебя утка не падала. - Когда с крышкой покончено, он радостно взвизгнул, и качнув бутылкой в сторону фото, частично пачкает его алыми каплями. Пьет он прямо с горла, не беспокоясь, что капли вина стекают по щекам и шее, капая на пол, пачкая белый ковер под ногами. Когда его начинает тошнить от количества выпитого на голодный желудок, стонет, довольно хрипя, и вытирает рукой красные, от вина губы. - Знаешь, Кёрли, я ведь хотел как лучше. Что бы ты понял мир, понял, с какими мудаками летаешь. - Он оперся локтем о стену, хмыкнув фото прямо в лицо. - Но ты тупой, как вон та пробка. Так что..никаких сожалений, правда? - Он заулыбался, чувствуя себя пьяным и счастливым. Это всё не имело значения, они все - получили по заслугам, и когда судья это поймет, он будет жить ещё лучше. А Гранда он простит, не в первый раз ему быть милосердным к наивному брату и товарищу. Он бьет бутылку о пол, не волнуясь ни об осколках, ни об ковре, который заливает алым цветом вина. Зато теперь, он больше не злился, а в голове не жужжали пчелы.