После шторма/After the Storm

Возможно, так и в правду будет легче? Его грубые пальцы сжимают пластиковую бутылку, которая наполнена кислотно-ярким ополаскивателем для рта.  Вскрыть грузовой отсек было очевидной ошибкой, неважно, с какой стороны на это посмотреть. И он знал, что так будет. Но кто будет слушать старшего? Он бы и сам себя не слушал, если бы у них было достаточно ресурсов. Можно побыть немного оптимистом и  надеяться на то, что там будут медикаменты или еда, которая закончилась у них раньше.  Очевидно, ему никогда не быть оптимистом. Но ничего из вышеперечисленного в грузовом отсеке нет, и это становится его поводом, чтобы перестать надеяться. Зачем попусту терзать и так разорванную душу? Пустые надежды, пустые ожидания, что он вернется домой, даже подзаработать чего-нибудь. Эти поездки должны были иметь смысл, и они имели. Они ведь смогли купить квартиру побольше, машину получше. Осталось лишь заработать старшему на колледж — и жизнь станет в разы проще.  Но, видимо, последнему не суждено исполнится. Их не найдут, никто не прилетит. Даже если прилетит — еды уже не останется, а дальше... Сколько они протянут? Дня три?  Зачем лишать себя последних радостей? Даже если последнее, что он испытывает — это отравление и опьянение от химии в этой бутылке. В его каюте тихо, как в гробу, что не свойственно для этого корабля. Но это и хорошо, подтверждает, что всё здесь уже умерло. Пальцы легко откручивают крышку, откидывают её подальше, а его серо-голубые глаза смотрят на эту жидкость. Его смерть и его спасение. Его предательство, его обещание, его верность. Никогда, ни капли, ради неё, ради них, ради всех.  Удивительно, как много всего может оказаться в одной бутылке. На её дне. Самое время проверить, так ли это. Так будет легче. Его душе будет легче не думать о том, что там, на земле, он оставит их одних.  Жидкость из бутылки начинает подниматься всё выше, совершенно вопреки любому здравому смыслу; она выливается за пластиковые бортики и скользит по его руке, которая держит эту бутылку. Это вовсе не удивляет, а наоборот — завораживает его, не препятствуя тому, чтобы найти крышку и закрыть эту бутылку. Ополаскиватель всё выходит и выходит, совсем скоро он заполняет весь пол его каюты, и начинает наполнять её собой, подобно воде в тонущем “Титанике”. — Прости, Молли, — Он шепчет это, продолжая наблюдать, как эта жидкость поднимается дальше, как поглощает ножки мебели, которую нельзя двигать, как под токсичной синевой пропадают его тяжелые ботинки и мокнут штанины. Но он не двигается. Ему некуда бежать и не за что цепляться. Он умрет здесь, в открытом космосе, нарушив обещание. Но об этом никто никогда не узнает. Потому что к моменту, когда их найдут — тела уже окоченеют, и тогда ему уже не будет так больно. Только вот тосковать он не перестанет даже после смерти. — Мне... Так жаль, — А жаль ли? Голос — шепот среди журчания вечного источника ментола. Теперь всё тут пахнет им.  Его сердце, словно в противовес всей апатии — звучит контрастно гулко, оно стучит так громко, так отчаянно, что он может слышать его гул в своих ушах. Но его тело — оцепенело. Как олень в свете фар автомобиля, он смотрит, как синева съедает его ноги, потом торс, и уже скоро он не видит своих рук. Его пустое сознание кричит. Но тихо. Как будто на стороне оживленного шоссе, он может слышать только обрывки мольбы. Беги! Беги, пока не поздно! Беги! Ты должен бежать, ты клялся, что будешь!  Но он больше не может. Ничего не может. Он стар, болен и никому не нужен тут, в этой консервной банке.  Синева смерти подползает к его горлу, она уверена в своей силе.  Он чувствует, как слезы катятся по щекам.  Он не увидит выпускного сына и дочери, не увидит старости с женой, не доставит Дайске на землю, как обещал его родителям. Пускай неохотно, пускай с цоканьем, это была его ноша. Он нарушит обещание, отдав коту под хвост эти годы, что не пил.  Бывших алкоголиков не бывает, это такой же миф, как и жизнь до старости в достатке. Просто Кёрли наивный, раз подумал, что он, Свонси, сможет продержаться тут. Опровергнуть стереотипы.  У капитана всегда было ужасное чутье на тех, кому стоит что-то доверить. Один из таких лежит сейчас где то в руинах этого корабля.  Он плотно сжимает челюсти, когда ополаскиватель подбирается к его губам, но это уже ничем не поможет — эта жидкость уже заходит через его ноздри, и тогда он понимает: осталось недолго. Возможно, только удушье становится спусковым крючком, чтобы хотя бы попытаться сопротивляться. Он задыхается. Задыхается и кашляет, открывает рот — и в него льется потоком эта отрава, как и из носа, из ушей, наполняя его как сосуд для топлива. Тело переходит в предсмертную судорогу, когда ополаскиватель заливается в его легкие и желудок. Извиваясь и дергаясь, словно рыба, которую вытащили из воды, он понимает, что под ним ничего нет, как и перед ним. Есть только этот яркий синий и зеленый цвет, боль его горящих легких, вкус рвоты и ментола смешиваются, его тело дергается и извивается, пальцы пытаются найти хоть одну опору, но не находят её.  Когда ему кажется, что он делает последний свой вздох, его с силой тянет вниз в свободное падение, прежде чем тело ударится о матрас. Глаза распахиваются, его пальцы сжимают простыни под ним, а сердце колотится так сильно, что Свонси кажется, что оно может выпрыгнуть через сжатое горло.  Приоткрыв губы, он жадно вдыхает кислород, чувствуя, как тело берёт мандраж от адреналина. Дышать кажется недопустимой роскошью, а потолок спальни плывёт перед глазами, которые застилало пеленой. Лишь проморгавшись, мужчина может чувствовать что по его вискам катятся слезы, а сам он — весь взмок. Растянутая футболка и шорты неприятно липли к телу, как и постельное белье под ним.  — Свонси? — Справа от него скрипит другая половина кровати, и он может видеть боковым зрением как Молли поворачивается к нему со своего бока, трёт глаза пальцами и прикасается к его плечу. — Что случилось? Тебе плохо? — — Нет... Открой окно, сейчас, — Веки тяжелые, они так и тянут себя вниз, закрыть ему глаза, но закрывать их — страшно и невозможно. Ему же нужен сейчас свежий воздух и открытые окна. Они редко их теперь закрывают, но в последнее время он привык спать с закрытыми, от чего жить нараспашку больше было не нужно. Молли встаёт, обходит их кровать, открывает шторы шире, потом приоткрывает на проветривание окно. На улице — темень, небо чёрное, как мрак, и тучи не добавляют ему ничего хорошего. Хотя там и не разобрать эти тучи. Его зрение просело, как бы прискорбно это не было.  — Сколько сейчас времени? — Мужчина поднимает ватную руку, чтобы провести по лицу и собрать пот на нем. Кровать снова прогибается под весом его жены, но уже ближе к нему.  — Четыре утра, — — Чудесно, на пару часов раньше будильника, — Свонси вздыхает, медленно поднимая себя в вертикальное положение, также спускает ноги на пол, чтобы после немного посидеть так, ожидая пока пульс возвратится в прежний ритм. Уже в это время можно слышать редкие машины, что заводятся под домом, холодный воздух обходит их спальню. Просто спальня. Их квартира. Он слегка сжимает пальцы на ногах, после со сдавленным стоном поднимается на ноги, чтобы прошаркать до уборной и назад, предварительно жадно выпив воды на кухне. Свонси почти готов поклясться, что у воды есть привкус спирта и ментола, но это не так. Самая обычная вода из крана с фильтрами. Холодная, мокрая, она освежает сухое горло. Но у него всё равно дрожат пальцы лишь от мысли, что он снова оказаться так близко к чему-то, что содержит хотя бы процент спирта.  Он был очень близок, чтобы сорваться. И сорвался бы, точно сорвался, если бы не передумал в самый последний момент.  Пес, который спит на кухне, сонно плетется за ним на протяжении всего времени, почти не открывая своих круглых глаз, но виляет хвостом в надежде, что сегодня состоится ранняя прогулка. Он лижет ему ногу, и мужчина сварливо отпихивает его, глядя, как старичок растекается на кафельном полу, выставляя свое брюхо. Приходится наклониться и погладить его кудлатую шерсть, похлопать по упитанным бокам, слушая стук хвоста по полу. Всего лишь его пес — старый, жирный пес.  Свонси почти не видит смысла ложится спать, ведь, очевидно, больше не уснёт снова. Но идти сидеть в гостиной тоже не хочется, как и позволять себе прежний способ успокоения стресса. Поэтому он ложится назад, предварительно закрыв окно в спальне, чтобы Молли не вставала лишний раз. Её тревожит в последнее время спина и колени.  Спустя несколько минут, с момента как он примет горизонтальное положение, к нему плавно прижимаются со спины. Его грубая рука ложится поверх сухой руки жены, которая покоится на его толстом брюхе. Годы его не красят, лишь добавляют лишние килограммы, боли в спине и суставах. Однако Молли видит в этом свои плюсы. Она называет его “подушкой”. Потому что он “мягкий и уютный”. Насколько это так, судить крайне тяжко. По крайней мере, Свонси видит себя просто жирным, нежели “мягким”. Но его взгляды на жизнь всегда были более мрачными, чем её.  Они лежат молча.  Потому что никогда не обсуждали то, что с ним случилось на корабле. Мужчина не видел смысла в том, чтобы расковыривать это еще сильнее, или жалеть себя уже после того, как все случилось или не случилось. Молли же... Не нажимала на него, позволяя оставить это за плечами. Она всегда была слишком доброй. Но она не знала, что он почти нарушил обещание. Не знала и прижималась со спины, утыкаясь своим лбом в его спину. Его пальцы сжимают её ладонь немного крепче, прежде чем закрыть глаза и пролежать оставшееся время до звона будильника. Он может слышать, как замедляется её дыхание, которое опаляет его шею.  По какой то причине жизнь преподносила ему уйму вторых, третьих и четвертых шансов, позволяя жить, но не позволяя его совести умолкнуть.  Потом они будут будить и кормить детей, выгуливать собаку по-быстрому, тоже вытирать лапы под несчастные завывания, отвозить младших в школу, себя — на работу, пока солнце будет плавно подниматься над городом. А на рабочем месте его будет ждать непривычно угрюмый мальчишка, с фонарем на весь свой правый глаз, разбитой губой и в целом помятым видом. Конечно, всё это уже слегка “сошло”, но вот кислое выражение лица вовсе не изменилось. — Это кто тебя так украсил? — Интересуется мужчина, снимая куртку и меняя её на рабочую, подходя к Дайске, который вертится без дела на стуле. Явился тот непривычно рано. — Никто, — Сухо отвечает подопечный, отворачиваясь назад к столу, где стояли муляж и схема того, как надо было собирать начинку машины. Техник хмыкает, отходя к одной из поднятых тачек, надевает перчатки. Никто, значит? Видимо, выходные прошли у парня просто суперски. — И макет не собрал? — — Соберу... — Невнятно отвечает, горбясь над озвученной “игрушкой”. Они сидят некоторое время молча, слушая гул проезжающих мимо машин и периодические приветствия тех, кто подтягивается на работу позже.  Время проходит как обычно, не сильно заметно. За перекурами, за разговорами и высмеиванием машин, что им привезли, просто за работой. Эта работа — не что-то сверх творческое или интересное. Остатки времени, когда для этой работы еще нужны люди. Он лежит под машиной, и в целом прошло уже достаточно времени, чтобы ему понадобилась помощь Дайске, например, с тем, чтобы подать ему пару ключей. — Дайске, дай мне накидной ключ, — Но когда вместо бодрого топота проходит ещё пара минут, а названного ключа нет, техник с досадой откатывается вперед, и, приняв сидячее положение, раздраженно интересуется. — Ты оглох? Принеси мне накидной ключ, — Однако парень оказывается на том же месте, в том же положении, в каком Свонси видел его около четырёх часов назад. Локти на столе, голова опущена, плечи понурились, а волосы закрыли опухшую часть лица. — Мальчишка, — В голосе проскальзывает открытое недовольство и строгость, однако и это не работает, как, впрочем, любые другие слова. Приходится встать, вытереть руки о тряпку, подойти и стукнуть по его столу, чтобы привлечь внимание. Конструктор жалобно подпрыгивает, а юноша кривится. Брови сошлись на переносице — стоит увидеть макет, который ни капли не изменился. Он уже привык, что ребенок бывает часто рассеянным, но обычно это не так сильно влияло на работу. Ты до сих пор ничего не сделал? Чем ты всё это время занимался? — Брови сошлись на переносице — стоит увидеть макет, который ни капли не изменился. Он уже привык, что ребенок бывает часто рассеянным, но обычно это не так сильно влияло на работу. — Почему молчишь? Дайске, мы уже это обсуждали, или ты делаешь что тебе говорят, или я не пускаю тебя к реальному мотору еще неделю, пока ты не соберешь этот несчастный макет. Мне не надо, чтобы кто-то разбился на машине, если ты не туда провод засунешь, — Опираясь о край стола рукой, мужчина устало вздыхает, слыша в ответ очередное молчание. С Дайске было непросто, когда дело касалось внимательности и концентрации на чём-то одном, отчего такие задания шли у него туже некуда. Было ли это от неусидчивости или ещё чего-нибудь, но в работе явно никак не помогало и не оправдывало молодого человека. Ему в целом казалось, что для Дайске подошёл бы какой-нибудь более креативный вид деятельности, нежели свалка раритетной автотехники. По какой причине тот до сих пор насилует себя этим — понять было невозможно. Он может видеть, как пальцы с разбитыми костяшками дрогнули, прежде чем неуверенно взять один провод и всунуть его в полагающееся отверстие, потом так же закрутить крышечку на другом баке, прежде чем ладони безвольно лягут поверх этой конструкции и примут на себя вес головы, которую Дайске опустит на них. Едва челюсти техника приоткрываются для нового замечания, пальцы парня сжимаются в кулаки, прежде чем лёгкие вдыхают глубже, а с губ срывается натужная констатация факта, который словно блокировал любые силы у стажера с самого утра. — Мне изменили прямо на моих глазах, — Это доносится глухо, отчего Свонси приходится наклоняться, чтобы разобрать  бормотание ребенка, который окончательно скис. Возможно, это было последнее, на что он потратил свои силы. — Э... — С горла выходит невнятное кваканье, прежде чем он прочищает горло и почешет в затылке седые волосы чистой рукой. Вот же напасть... — Ну, если ты в таком горе, сидел бы дома, — Это единственное, что приходит ему в голову, глядя на унылое состояние стажера. Он упорно не понимал, зачем идти куда то, заведомо зная, что ничего не сможешь делать и будешь лишь страдать. Но, очевидно, что Дайске так не считал, и принес своё состояние на работу. На Свонси поднимают уставший взгляд, в котором читается хоть и не прямое, но раздражение за такое предложение. — Я не хочу сидеть дома, — — Тогда ты встанешь и подашь мне ключи. А потом мы пойдем на обед. Понял? — Приходится провести грубой ладонью по собственному лицу, прежде чем увидеть, как парень медленно подтягивает своё тело со стула, берёт инструменты и плетётся к машине, обнимая ящик, в котором лежали и ключи. Теперь он... Будет вынужден проводить душевные разговоры. Он ужасен в них. Их работа проходит под глухое и непривичное молчание, несвойственное его ассистенту. Впервые долгожданная тишина тяжким грузом ложится на плечи, омрачая его лишь вид безучастного к работе Дайске. Ему хочется схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть, прикрикнув что-то ободряющее. Вместо этого они плетутся в ближайший супермаркет, где мужчина покупает по сэндвичу и небольшую коробочку мороженого. Ярко-розового цвета — от одного взгляда на этот цвет у любого нормального человека сведёт зубы, но только не у него. Химическое, яркое, с позитивным единорогом на обложке, обещающим, что оно будет на вкус как радуга, но на самом деле это самый обычный вкус жвачки. — Мороженое зимой?.. — Тихо уточняет Дайске, когда они возвращаются назад и садятся в подсобке, разложив обед на миниатюрный стол-бочку. Свонси открывает свой сэндвич, который плотно набит мясом и жалким клочком салата, который подвял на краях. Создавалось впечатление, что это будет самый сухой сэндвич в мире. — У мороженого нет сезона, — Сухо отвечает техник, откусывая хлеб и мясо, подсовывает стажеру чистую ложку. Ситуация кажется нереальной, чтобы Дайске и жаловался на дармовой сахар.  Тот возился с мороженым, пока открывал крышку и защитную пленку, и, обняв коробку, сунул туда ложку, после чего зачерпывает приличную порцию, которую отправляет себе в рот. Вид кислого Дайске, который ест мороженое, которым набивает себе щёки и теперь похож на хомяка, вызвал бы только улыбку, если бы не фингал и поникшее в целом состояние. — Ну, давай уже, колись, что такое у вас случилось, — И мужчина почти жалеет, когда видит, как карие глаза наполняются слезами, а нос предательски морщится, шмыгая спустившимися соплями. Цокнув языком, техник дергает пару салфеток с коробки на другом столе, после сует их мальчишке. — Высморкайся и скажи уже нормально. Я устал видеть твоё несчастное лицо, — Отложив мороженое, парень делает то, что сказали, после чего забрав мороженое назад, начинает в нем ковыряться, словно то было повинно в его бедах. Дайске не нужно упрашивать много, чтобы узнать суть его проблемы, но нужно ждать долго, чтобы он дошел до сути. — В четверг... Я, Нико, Яро и Джейден решили пойти на выходных в бар. Мы часто так раньше делали, до того как я пошел стажироваться в Пони-Экспресс, а после крушения было как-то... Не до того. Ты сам знаешь, я хожу в “Рассвет” или помогаю в других местах, ну и... Психолог там, всё такое прочее. У меня не было времени, чтобы снова с ними погулять... — Молодой человек смолкает, закусывая губу, прежде чем с неловкостью уточнить. — А еще этот бар, куда мы обычно ходим и пошли в тот раз... Он гриль-бар, понимаешь? — На него поднимают глаза, и Свонси просто кивает, не меняясь в лице. Ему хотелось ударить себя по лицу и дать по затылку стажёру, но занятые руки просто не позволяли сделать этого, слыша его выбор. Дайске не видел основной сцены с каннибализмом, однако он видел подгоревшего капитана, когда получилось достать его из кабины. И это... Оставило след на каждом.  — В общем, раньше нам нравилось устраивать... Такой себе гриль. Сами знаете, стейки, сосиски... — — Ты согласился? — Он перебивает его, немного ускоряя историю. Серые глаза смотрят на нетронутый сэндвич с сыром и листьями салата, который стажер решил есть позже. Каждый из них справлялся с этим по своему, и если он ел мясо принципиально, то вот ребёнок.. — Они очень хотели туда, Свонси, — С нажимом кивает Дайске, сунув в рот еще ложку мороженного. Свонси не скрывает уставшего вздоха, в котором сложно разобрать конкретное ругательство, которое бы описало ситуацию.  — Я подумал… Если я могу есть варёную курицу, то не страшно, если мы просто пойдём туда. Как было раньше. И сначала всё было чудесно, запах мяса был не так уж ужасен, мы… Ну, мы выпили, потом съели пару закусок. Я был в хорошем настроении и предложил оплатить счёт, потому что почему бы и нет? Я люблю угощать. Мы сто лет так не сидели… — Свонси может видеть, как морщится гладкий подбородок, как дрогнула нижняя губа перепачканная в розовом мороженном. На его вопрос ответят прежде, чем он его задаст.  — Я не говорил им, что не могу. Думал, что смогу, и… И я... — Он не смог. Не смог держать себя в руках, когда кто-то заказал говяжий стейк.  Лишь смотрел, как его приносят, ставят на стол, подают к нему приборы и дополнительные специи. Как шум душного заведения постепенно сходит, оставляя только тишину.  Стейк был почти как с картинки, с белыми прожилками, аккуратный, с костью для удобства и уже готовый к тому, чтобы его просто положили на раскалённый гриль, который стоял на их столе. И Яро так сделал, взял щипцы, подхватил ими мясо и положил на гриль, который зашипел и окунулся в масло, которое уже там было. Довольно скоро каждый мог услышать сперва горелый запах, вызванный тем, что они не меняли масло, а так же тем, что Яро забыл вовремя перевернуть мясо. И тогда привычный мир закончился. — Я так любил это место... — Голос надрывается на последнем слове, ему нужно пару минут, чтобы оставить коробку с мороженым, а после закрыть дрожащими руками лицо, по щекам которого покатились градом слезы. Казалось, что то, что так активно он пытался сдержать вышло с этими слезами. Обтянутые непривычно тусклой кофтой плечи дрогнули, а фигура молодого человека словно уменьшилась в размерах, становясь серой и невзрачной среди гор мусора пыльной кладовки. Его отросшие черные волосы падали на лоб и пальцы, которые сегодня не были унизаны кольцами. Дайске давно состриг окрашенные концы и пока не красился в новый цвет. — Я так х-хотел встретится с ними. Но по итогу я... Я просто ушёл, потому что я не мог это вынести, Свонси. Я... Я не знаю, что со мной не так, я... Не могу видеть кровь, я не могу видеть мясо, особенно такое, потому что я везде вижу его. Я слышу этот запах, я слышу как ему было больно, я даже не могу себе представить, насколько это больно — обгореть целиком. Аня говорила, что часть его не обгорела сильно, что там были и живые места, но я же видел, видел его лицо без бинтов, и он был живой. Я видел, как он плакал, видел, как с него сошёл пласт кожи прямо на моих глазах. Как пластилин. Я даже не знаю, что хуже, быть сожженным заживо или остаться живым с таким телом? — Юноша делает сиплый вдох, частично засасывая сопли в нос и частично давится ими же, растирая мокрые глаза руками.  — Ты видел его столько раз... Тем более ты видел его, когда с ним уже было всё в порядке. Неужели ты до сих пор... — Свонси морщится, стоит зайти речи зайти об этом. Он не мог видеть Кёрли таким. Никто из них не мог, но почему-то Аня и Дайске продолжали это делать — что до Земли, что после, чего он сам никогда не сможет понять. Как и то, зачем капитана оставили жить. Аня была слишком молода, чтобы понимать на что его обрекает. Дайске же... Возможно, до него лишь на Земле стал доходить ужас случившегося.  — И? Тебя вырвало прям там? — — Н-нет, я ушёл в туалет, и меня стошнило там, и... И никто не пришёл за мной. Они просто продолжали пить и... Я не помню, как долго мне было плохо, я помню, что уборщик спросил нужна ли мне скорая, и я только тогда вышел, а когда вернулся... — На него поднимают наполненные болью глаза, и он может только смотреть, как они снова наполняются слезами. Дайске выглядит ужасно: его лицо сморщилось и покраснело, как у младенца, щеки были мокрые от слез, а кровь прилила к голове, делая его нездорово красным от попытки сдержать слёзы. — Ты увидел, что они целуются или что-то в таком роде? — Свонси проглатывает сухой кусок хлеба, прежде чем сделать догадку, тем самым  облегчая задачу стажёру, который, после такой констатации очевидного факта, взрывается новым потоком слез. На этот раз куда большим, чем предыдущим.  Казалось, словно Дайске был в состоянии от горя наполнить целый бассейн, который бы состоял из соплей и слёз. Всё, что остаётся технику — это вздохнуть и дать еще платков, потом потянутся за бутылкой воды, когда парень выдыхается и может только сипеть, жалобно икая.  — И ты, как полагается, дал кулаком по морде? — Приходится сесть ближе, взять всю коробку с салфетками и лично помогать сморкаться и вытирать слезы, поднося открытую бутылку с водой к губам. Свонси смотрит на него, немного морщась, пока отнимает салфетку от носа, чтобы после бросить её в урну. На его вопрос Дайске активно мотает головой, пока дергает дрожащими пальцами еще салфеток, чтобы протереть хотя бы здоровый глаз. — Нет... То есть, не сразу. Мы просто начали ссорится, и Яро снова стал говорить гадкие вещи. И оправдывать себя и Джейден, — — Как в прошлый раз? — Мужчина хмурится, силясь вспомнить детали прошлого конфликта, который ему в деталях рассказывали пару недель назад. — Хуже. Он... Он просто начал... Начал говорить, что я чокнутый, что я сам виноват, что она так поступила, потому что нечего было летать в космос и тусоваться с обгорелыми уродцами... Что я зазнался и это не лечится. Променял их на блог... — Возможно, у него просто заканчивается воздух в легких, но молодой человек жмурится, словно от зубной боли, прежде чем опустить голову, заламывая пальцы. С сжатых зубов выходит тихий свист воздуха. Дайске прилагал все усилия, чтобы высказать это. — И тогда я не выдержал и ударил его первым. Не смог сдержаться — и я не был под травкой или спиртным к тому моменту, я сделал это... Почти с удовольствием, потому что не было сил терпеть такое унижение. Потому что я хотел сделать это ещё тогда, когда Яро начал говорить гадкие вещи про меня и мой блог. И потом присоединился Нико, который просто... Поддержал Яро. А Джейден было просто весело с этого. И мы просто дрались, прямо там, в этом баре, пока не вызвали полицию, которая увезла меня в обезьянник, — — Минутку, почему это увезли только тебя? Они так-то тоже дрались, нет? — Свонси откидывает упаковку с салфетками подальше, складывая руки на груди от такого заявления. Каждое слово этого мальчишки убивало в нем что-то человеческое. — А потому что все дружно подтвердили, что я набросился первый и был неадекватный, — В голосе парня проскальзывают язвительные и злые нотки. На мгновение можно увидеть, как сжимаются его челюсти от досады. Как хрустят костяшки его разбитых рук. Обычно добрая и нежная натура словно на глазах обрастает острыми углами. — И ты можешь себе представить, как отреагировала моя мама? Когда её вызвали с дома в начале первого в участок, чтобы забрать её “неадекватного сына”. Свонси, я думал, что умру от стыда прямо на месте. Я умолял их отпустить меня, говорил, что это недоразумение, но это я кинулся первым. Я вёл себя ненормально. Я их пригласил и я же... Всё испортил, — Последние слова выходят, словно откровение. Оно, как и любое откровение, является ярким и пустым, вышибающим душу наружу. Молчание висит между ними, позволяя Дайске отдышаться. Мужчине нужно несколько минут, чтобы проглотить всю полученную информацию, прежде чем сделать выводы. Прежде чем сказать хоть что-то, если это существовало в данную минуту. Лицо Дайске кривится от болезненного признания, прежде чем он проведет ладонями по своему разбитому лицу, словно спуская тем самым затопившую боль и стыд. — Знаешь, Дайске... —  Свонси говорит не сразу, и даже когда начинает, то смотрит на мороженое, которое начало таять. Он не знал, что на такое можно сказать. — Иногда не важно, как сильно ты стараешься быть прежним, как много уделяешь внимания или игнорируешь то, что случилось. Это не вернет тебе прежней жизни, — На него оглядываются с досадой, словно мужчина говорил слишком очевидные вещи.  — Я знаю, я... — — Нет, Дайске. Ты не знаешь, — Они смотрят друг на друга, пока лампы над головой немного мигают, издавая неприятный скрежет. — Ты можешь делать вид, что это на тебя не повлияло, но ты никогда не сможешь этого забыть. И не только ты. Никто из нас, кто это видел — не сможет просто жить дальше, как будто ничего не случилось. Возможно, в какие-то моменты ты не будешь этого помнить, возможно, что-то ты сможешь проработать у врача, но за твоими плечами этот опыт остается навсегда. И он тебя поменял. Не в плохую сторону, как может показаться, но в ту сторону, в которую тебе не по пути с твоими прошлыми связями. И измена... Это совсем не то, на что ты мог бы повлиять или предотвратить. Твой друг — паршивый и завистливый придурок, Дайске, и тот второй — ничем не лучше. Они узколобые, гадкие и не незрелые люди. Я их не видел лично, но я готов поставить сто баксов на то, что никто бы из них не стал развлекать Кёрли в его ужасном положении. Никто бы из них не пытался заниматься благотворительностью или освоить новое дело. О, нет, поверь. Они бы жевали сопли и жалели себя, коря судьбу за её испытания. Ты этого не делаешь. И это уже о многом говорит. То, что Джейд так поступила... Скажи, тебе правда нужны такие люди рядом? Которые потащат в гриль-бар, зная что ты видел как человек сгорел заживо? Или которые будут оправдывать измену травкой или случайностью? — Он может видеть, как Дайске отводит взгляд и прислонившись плечом к закрытой дверце шкафа, тихо отвечает. — Но у меня больше нет друзей, Свонси. А новых я заводить... Не знаю как, — Серые брови приподнялись, собирая кожу на лбу в складку морщин, словно у бульдога. — Это ты не знаешь? Дайске, тебя знает пол города, я могу тебя заверить, что двадцать два года — это не финиш знакомств, — — Но это ужасно! — Он всплескивает руками, жалобно оглядываясь. — Эти люди — просто знакомые, с которыми я не пойду в клуб и не буду с ними откровенничать. А на установку новых связей уйдет так много времени, что мне уже не будут нужны клубы и веселье... — — А кто сказал, что у этого есть ограничения во времени? Весь вопрос, хочешь ли ты еще клубов и откровений в том виде, что ты имел, — Когда за этим вопросом следует молчание, Свонси вздыхает. — Менять интересы после встряски тоже неплохо. Я вот никогда не планировал иметь семью, детей. Но тем не менее, я отец двух спиногрызов, муж и даже психолог на час. Я даже механиком быть не хотел, но это дело сильно затягивает, — Подумав, он берет оставшуюся часть от своего сэндвича. — Это сухое мясо. Оно на вкус как картон. Я ем его из принципа, чтобы перебить одно воспоминание другим. Но на прошлых выходных у Молли сгорела курица в духовке, и я думал, что у меня случится инфаркт, пока мы проветривали квартиру. Ты не один с этой проблемой, Дайске. И тебе не нужно притворяться, словно ничего не случилось, если это поможет тебе чувствовать себя лучше. Даже если это означает, что ты должен послать своих старых друзей к чёртовой матери, — Закрывая сэндвич упаковкой, он плавно двигает коробку с мороженым в сторону парня. — Ты — это по-прежнему ты. С другими интересами или друзьями, это не меняет факта того, что какие-то части всегда остаются прежними. Ты любишь сладкое, от которого у любого человека слипнется жопа. Это не поменялось ни со временем, ни даже с травмой, — Он может видеть, как молодой человек снова обнимает мороженое и берёт ложку, зачерпывает его. — Заводить знакомства всегда страшно. У меня тоже небольшой круг людей, с которым я общаюсь. Но попробуй позвать погулять ту же Аню или Кёрли, они оба с радостью поддержат с тобой разговор. Разве нет? — — Они... Они, наверное, заняты, своей, эм, семейной рутиной или что-то в таком роде, — Карие глаза застывают на ложке с мороженным. — Могу тебя заверить, что уйти от домашней рутины иногда очень хочется. Про клубы я тебе не могу сказать — они оба тихие, но никто не мешает вам устроить вечер настольных игр. И как же та девушка с “Рассвета”? Я думал, ты с ней дружишь? — Лицо парня стремительно краснеет от этого вопроса. — Э, ага, да, периодически. У неё сейчас очередь на протез подошла и она занята чуть-чуть... — — Позови её погулять, вместе соберитесь. Можешь надоедать мне. Ты и так это делаешь больше года, ничего не поменяется от того, что ты напишешь мне лишний раз или припрешься поиграть с Ноем в приставку, — — Думаешь? — Невнятно интересуется Дайске, сглатывая пару ложек мороженого, прежде чем вытереть глаза пальцами и рукавом рубашки. — Уверен, — Немного подумав, мужчина щурится, интересуясь.  — А этот Яро, он выглядит как ты, или хуже? — Губы парня дрогнули в кривой улыбке, пока ложка зачерпнула еще. — Хуже... Гораздо хуже, — — Паршивец, — Это сказано с напускным недовольством, пока ухмылка прячется за ложкой уже его мороженного.