у Стива Харрингтона

Ничего не происходит. Они лениво тянут пивас с утра до вечера, на улице очень жарко. Стив пытается начать тренироваться снова, чтобы не сойти с ума. Эдди потихоньку возвращается к музыке, пытается писать. Уэйн учится готовить, печет странные пироги в разных уродливых формах и встаёт в семь утра, чтобы подрочить на Шейлу из соседнего трейлера, которая загорает топлес каждый день. Из-за этого в ведре в гостиной всегда полно грязных салфеток и Стив заебался выносить мусор. Но он молча это делает. Так же молча он покупает какую-то полезную еду и ставит её в холодильник, складывает белковые батончики и мясные джерки для спортсменов на столешницу возле плиты, потому что они никуда больше не влезают. А когда возвращается с тренировки, видит как Мансоны сожрали все пачки, которые он купил на неделю. Подчистую выжрали всё как ебаная саранча, просто сидя за пивом перед телеком. Потому что готовить как-то лень и вообще, — если хочешь, у меня ещё осталось, — Эдди протягивает ему надкушенный джерк. Расслабленный мудак. Стив закатывает глаза — всё равно Эдди купит ему ещё. Каждый день Стив хочет сдаться, но что-то останавливает его. Они срутся из-за того, что он не пьет воду из-под крана и покупает много бутылок магазинной воды. Уэйн кряхтит, что это лишняя трата денег. Стив ругается из-за его больных почек. А Эдди обливается водой из одной бутылки прямо на улице и смотрит так невозмутимо, как будто не сделал вообще нихуя такого. Стив, который ждал, когда в бойлере наберется вода, чтобы нормально помыться после потной тренировки, воспламеняется от раздражения в метре от него. Какого хуя? Ну а что? Кожа это ведь тоже орган? Ему нужна иногда чистая вода… Раз они такие правильные и нежные теперь. Стив просит его хотя бы не ходить в мокрых трусах во дворе? Эдди снимает трусы и ходит голым. Стив закатывает глаза и обессилено ложится на пол в гостиной. Эдди сразу же ложится сверху. Жарко, мокро и от Стива воняет потом. Эдди говорит, это потому, что Стиву нужно тоже раздеться. Конечно, ему нужно раздеться. И Эдди ему с этим поможет. Он стягивает с него спортивные шорты и кроссовки. Стив толкается и ворчит, двери в трейлер открыты с обеих сторон, чтобы был сквозняк. Их может кто-то, блять, увидеть! — Я сверху, тебя никто не увидит, — шепчет ласково и помогает им перекатиться поближе к дивану, прижимает всем весом Стива к полу. Стив больше не сопротивляется. Очень быстро. У него стоит. И это, наверное, единственное хорошее, что остается стабильным изо дня в день в этой дыре. Эдди гладит его плечи, разминает, заставляя расслабиться. В Стиве так много напряжения. Он должен обо всех заботиться, ему надо всех спасать. Ему надо проверять рацию каждые два часа, делать вечерние объезды на машине, чтобы проверить, что все дети в порядке. Проверять закрывшиеся порталы, чтобы знать наверняка, что они все еще закрыты. Стиву надо знать, что происходит. С Эдди Стив не знает, что происходит. С Эдди контролировать не получается, получается только закрыть глаза и застонать, потому что хондроз в левой лопатке после месяцев без тренировок слишком приятно хрустит и вообще, — блять, сделай это ещё раз, пожалуйста? Эдди делает. Только прикусывает за плечо, оставляя темно розовый след. На вкус Стив и правда потный, соленый и немного сладкий, напряженный. Эдди протискивается коленом ему между ног со спины и давит до тех пор, пока Стив сам не подтянет колено к животу. — Вот так. Расслабишься для папочки? — он улыбается ему ласково в затылок, чуть ерошит волосы. Дышать становится тяжело. Стиву нравится. Эдди знает, что нравится. Потому что Стив не дергается и ничего не говорит, послушно подставляясь под его руки. Так хорошо. Эдди проталкивает ладонь ему между ягодиц, гладит дырку медленно, дразнит, растягивая момент. Смазка, с который Уэйн дрочит по утрам в соседнем кресле, так удобно стоит прямо на кофейном столике. Эдди тянется к ней рукой, как обычно, выдавливая больше, чем нужно. Ему нравится делать долго и мокро. Стиву нравится, когда он делает так. Он успевает настроиться, расслабиться, отключить тревожную голову. — Умница. Он принимает два пальца на пол фаланги и не просит еще. Ждет послушно, когда Эдди решит, что он готов для большего. Но Эдди не решает. Растягивает его, дразнит, лапает всего, нюхает демонстративно так, что Стиву приходится скривить лицо. Мерзость. Жар льнет к телу только плотнее, они сталкиваются кожей, больно трутся, слипаются, как мармеладные червяки, подтаявшие на солнце. Легкий сквозняк по полу щекочет Стиву волосы на затылке, но и эта прохлада тут же сбивается горячим дыханием со спины. Блять. Эдди его выводит. Мучает, испытывает. Уставшего, грязного и умирающего от жары. Вот так бессовестно и нагло. Стив кряхтит в половицу, прикрывая рот рукой. Хочется ругаться. Матом. И еще на каком-нибудь выдуманном языке. А лучше — залаять, зарычать, опрокинуть Мансона в ответ на лопатки, вгрызться ему в глотку и обоссать вдобавок, чтобы знал свое место наверняка. — Что такое, Стив? Стиви? Он и так знает. Прижимается членом прямо к пальцам возле мокрой дырки. Он на своем месте. Стив скулит и через боль сгибает колени, чтобы приподняться и толкнуться навстречу, назад. А ещё Стив представляет, как Эдди попадает под солнечный луч и загорается, тут же становясь пеплом. Или как чертова жара спадает за секунду, небо застилает серыми тучами и их заливает по окна. И он берет Мансона за горло и топит его, топит и руками и ногами, и сам хватает воду и носом, и ртом. Захлебывается и тонет вместе с ним. — Всегда такой узкий для меня, — шепчет Эдди. И Стив знает, что он прав, что он не дразнится, не мучает, что он просто заботливый, просто так сильно хочет его. И хочется застонать во все горло, но двери все еще открыты, и Стив тихо хнычет себе в ладонь, начиная хрипеть и кашлять. — Что такое? Мой мальчик хочет пить? Эдди его читает как этикетку на пиве. Просто знает наизусть. — Стив. Что ты должен делать, когда я задаю вопрос? — голос его становится строже, хриплый и будто плавится вместе со всем остальным в этой комнате. А Стив очень хочет ударить его по лицу, очень хочет закрыть двери, но не закрывать их потому что вообще-то, блять, очень жарко, хочет в душ и свою законную пачку джерков. И чтобы член Эдди наконец-то вошел в него до конца. И попить. Как же, блять, хочется пить. Стив тянется к столику у дивана за бутылкой воды, но не достает и пары дюймов, а Эдди больно сжимает его за задницу, прибивая бёдрами к полу. Держит. Сука. — Дай мне! — требует Стив, вовсе не требовательно, а жалко, совсем жалобно. С горькой злобой во рту, которая случайно слюной выбивается по краешку губ и стекает по подбородку. Настолько он возбужден. Бедный мальчик. — Так много ворчишь целыми днями, а просить совсем разучился. Тебе нужна моя помощь? Нужно, чтобы я напомнил своему мальчику, как он должен просить, если правда чего-то хочет, м? — Пожалуйста, Эдди? — ещё жалобнее, скашливая в конце, Стив почти сдаётся, отвлекаясь на мысль, как бы удачно он сейчас мог лягнуть Эдди пяткой между ребер и вырваться на свободу. Но Эдди давит внутри своими пальцами так хорошо, что сдерживаться всё сложнее. И Стив рвется не на свободу, а к нему на член. Толкается назад, выгибаясь в спине. Абсолютно безнадежно. — Попроси правильно. Давай, ты можешь, — Эдди шлепает его по бедру, чтобы перестал толкаться навстречу. Хлестко, резко так, неожиданно. Стив сжимается и, зажмурившись, просит ещё, совсем тихо: — Пожалуйста, папочка. Можно мне попить воды? — Не знаю, — Эдди всерьез пожимает плечами, и Стиву хочется взорваться, намеренно лопнуть как огромный воздушный шар с ядом, растечься по всему вокруг и прожечь Эдди до маленьких дырок в теле. Но он этого не делает. — Я не заметил, чтобы ты этого всерьёз хотел. Я не прав? Эдди всегда прав, поэтому Стив срывается на полустон, скулит измучено и слабо. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста? Я очень хочу пить, Эдди. — Так пей, кто тебе не дает, ммм? Эдди подносит свою руку ему прямо ко рту. В ней вода. Совсем чуть-чуть. И Стив не сразу понимает, как обхватывает центр его ладони губами, втягивая как можно больше, чтобы не упустить ни капли. — О, мой мальчик так сильно хочет пить, правда? Стив согласно мычит. Эдди хмыкает самодовольно. Надо было купить тот кляп с воронкой, он бы столько воды в него залил. Так, чтобы Стиви плакал, умоляя разрешить ему облегчиться. Очень услужливо, послушно. Эдди нравится, когда он такой. Его. — Мой, мой, мой, только мой, — говорит злобно, кусая Стива за ухом, прихватывает пару прядей, делая больно. И заливает ему из бутылки почти в горло, небрежно, много. — Глотай, как ты умеешь. Как папочка учил тебя глотать на его члене. Эдди придерживает его рукой за затылок, чтобы не подавился. — Дыши носом. Вдох, выдох, Стив скулит горлом, делая несколько глотков. Еще немного и он кончит, потираясь о ебаный ковер. Блядство и только. Эдди убирает бутылку, тут же подставляя руку ко рту, зажимает, собирая лишние капли, затыкает, припечатывая рот и полную воды глотку. Хочется плакать, и Стив всхлипывает тихо. — Умница, — тут же ласково, совсем трепетно. — Все проглотил. А они ведь еще и до секса толком не дошли. С Эдди всегда вот так. Ебаный маньячила. Стив его ненавидит за то, как сильно он его заставил любить все это извращенное дерьмо. Хочется еще, больше. Хочется, чтобы ударил по лицу и наконец-то вошел членом, а не пальцами. Но Эдди только лезет мокрыми пальцами ему в рот, сразу двумя, до основания языка. Стив уже почти не давится. Почти. Кашляет, слюрпая изнутри. — Такой красивый у меня. — Иди нахуй, — у Стива играет где-то в голове в стиле чего-то между Айрон Мейден и Джудас Прайст. Иди нахуй, иди нахуй, блять, как же я хочу тебя. Эдди и так это знает. — Терпи. А то он и сам не понял, что нужно терпеть, будто и не чувствует этих пальцев внутри себя, когда его так старательно растягивают, заставляя ждать. Во рту у Стива сладко — Эдди наклоняется, чтобы облизать его по языку, облизать собственные пальцы внутри его рта, будто это ему тарелку с десертом поставили. Клубника со сливками, молочный крем, мороженое и карамельный сироп. Что-то такое и щепотка соли — вкус Стива Харрингтона. Еще чуть-чуть и Эдди убирает свои пальцы и язык у него изо рта. Стив снова начинает возится под его весом, пытаясь толкнуться навстречу. Но легкая рука тут же тянет за загривок, впечатывая лбом в пол. — Дыши, Стиви. Лучшее, что он мог сказать, вгоняя в него на всю длину. Хорошо постарался, растянул под себя. Только это все равно не помогает. Каждый раз как в первый. Стив открывая рот в немом вскрике, жмурится, замирая. — Дыши. Очень правильно. Вот всегда он так — задерживает дыхание, когда больно. Так время будто останавливается и ничего не происходит. Но происходит: Эдди сжимает упругую задницу, как обычно так, чтобы видеть, как кожа натягивается вокруг члена. Отвратительно, жестоко, больно. Стив делает глубокий вдох. Очень хорошо, приятно. — Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу, — стонет на выдохе, начиная задыхаться. Лицом и бедрами мажет по ковру на каждом толчке, растирая кожу. — Давай на колени, — Эдди тянет за мышцы больно, заставляя согнуть колени и приподняться. Ворс совсем не жесткий, но мерзко прилипает к потной коже, оставляя красные вмятины. Будут следы и болеть потом будет пару дней, но Стив послушно встает в коленнолоктевую, принимая. — Умница. Ты меня любишь. Так сильно меня любишь, что тебе больно. — Эдди шепчет загнанно, запыхавшись, он быстро становится мокрым и с него течет, капая прямо сверху. — Так сильно любишь, что хочешь, чтобы я был внутри, чтобы я постоянно был в тебе. Стив стонет. Уже в голос, совсем не стесняясь открытых дверей, ревет несдержанно, насаживаясь на него. Но Эдди сам закрывает ему рот. — Так люблю тебя слушать. Ты у меня такой музыкальный мальчик, Стиви. Такой громкий. Но ты же не хочешь, чтобы папочка останавливался, правда? Стив бы ему засунул в самое горло и спустил прямо внутрь. И ногой бы наступил на лицо в самых тяжелых своих ботинках. Или за волосы протащил бы через всю поляну в лесу, привязал бы к дереву, заставляя о него тереться до тех пор, пока не кончит. Стив бы столько всего с ним сделал. Плохого, хорошего, мстительного. Но Стив принимает его послушно и убавляет собственный звук, всхлипывая во влажную руку. Потому что Стив — — Послушный мальчик. Такой умный и послушный мальчик. Так хорошо стараешься для меня. Я тобой очень горжусь, малыш. Плотность воздуха становится такой толстой в мгновение, что напоминает воду. Стив закатывает глаза и тонет. Проваливается в пелену жары, жестокой ласки и давления родного тела. Хорошо, так невыносимо хорошо, что звук сам рвется из груди, так тяжело сдерживаться. — Порадуешь меня, м? — Эдди держится из последних сил, сохраняя темп. Но ему нравится, когда Стив кончает на его члене. И Стив знает, чего от него ждут, стонет и мычит отрицательно, пытаясь мотать головой. Ни черта он не кончит прямо вот так, такой пьяный от желания, такой затраханный лаской и давлением, он едва чувствует свое тело. — Но ты же так любишь меня радовать, Стиви. Всегда так стараешься для меня. Давай, малыш. Делай то, что я сказал, — только Мансон так заливисто стелит в своей безбожной строгательности и требовательности, от который выворачивает наизнанку. Стив кончает, когда Эдди касается его рукой у головки, всего лишь смыкая ладонь. Но не перестает трахать. Это как захлебнуться волной и вращаться в ней какое-то время, уходить в морской вихрь, отдаляясь от собственного сознания и тела. Это как миллион облаков в голове вместо мыслей и вокруг все — ватное, мягкое и неосязаемое одновременно. Это как потерять пульт управления от собственного тела, но точно помнить и знать, что он у кого-то другого в надежных руках. — Мой мальчик. Эдди кончает в него, потому что в бойлере вода все еще не нагрелась, и мальчику прийдется ходить с его спермой внутри до самого вечера, потому что это красиво и приятно, и потому что в Стиве до ужаса тесно и горячо. Резко становится тихо. Эдди пытается отдышаться, Стив все ещё молчит. Всегда такой тихий, когда удовлетворен. — Малыш? — Эдди его проверяет, выходит медленно, помогая опуститься, переворачивает на спину, гладит по щеке. — Ты как? Стив мычит одобрительно, тянет к нему руки как маленький. Безмолвно, открыто, искренне. — Хороший, — Эдди целует его в уголок губ и Стив лениво открывает рот, вытягивая язык. — Уверен? Не хочешь сначала попить? Нет, спасибо, он уже хорошо напился. Но Эдди ему всегда будет недостаточно. Стив мотает головой, облизывает губы и раскрывается снова. Эдди гладит его и мягко хлопает по дивану рукой. И почему они всегда трахаются на полу? На диване мягкие подушки и старая пружина немного проваливается ближе к боку. Эдди плюхается в эту ямку, широко расставляя ноги. — Останешься на полу или пойдешь ко мне сюда? — М, — Стив кивает и медленно забирается следом. Он ложится на бок, устраивая голову у Эдди между ног. — Люблю тебя, малыш, — шепчет Эдди и Стив в ответ так по-глупому краснеет, будто они только сейчас познакомились и это его первое признание. Он кивает довольно и мягко улыбается, поднимая на Эдди глаза в ожидании. — О, моему мальчику нужна помощь? Помочь тебе открыть твой теплый рот? Стив опускает глаза и укладывает голову ему на бедро, припечатываясь уже остывшей от пота щекой. Руки у Эдди сильные и ласковые, он ими заправляет его волосы, гладит по лицу и помогает открыть рот. Давит пальцем на подбородок, ставит на язык и кладет головку, медленно толкаясь дальше. — Вот так, умница. Стив прикрывает глаза и возвращается к облакам, приятному мареву. Ничего не происходит. Он в порядке. Он не чувствует ничего. Ни беспокойства, ни страха, ни жары, ни холода, ни собственной грязности и неполноценности, ничего. Он чувствует себя прекрасно. Ему не надо никого спасать. Он дома.