у Стива Харрингтона

Не молитва и не желание.  Безнадежное выражение лица у Иисуса на стене в старой тесной спальне. В самом конце коридора внутри большого Храма. Можно потеряться. Даже если Бог смотрит за тобой, можно потеряться в собственных мыслях. Одна половица уже отзывается звучным скрипом, чуть отрываясь от пола, каждый раз, когда он опускается на неё коленом. Сотни, тысячи дней. И с каждым годом он становится больше и тяжелее, а она все ещё держит его. И он все ещё молится.  — Я хочу своего мальчика, на мне, вот так близко, здесь. Пожалуйста, господи! Руками он рассекает воздушный крест поперек сердца и пальцами сквозь ночную рубашку царапает кожу на груди. Да, вот так. Близко. Так сильно хочется. Прижаться грудью к груди и перестать дышать. Почувствовать, как время остановилось. И есть только они вдвоём, только это желание, эта близость. Кожа к коже, ритм в ритм. Стив делает глубокий вдох. От сердца — жаром к низу живота. Всё мокрое. Вокруг все мокрое и внутри все мокрое. И он едва касается себя, но дышит так, будто вот-вот задохнется. Будто последний раз. Потому что он наверняка вот-вот должен потерять сознание от того, как это хорошо. Каким дурманящим и пьянящим ощущается этот жар.  Он сжимает его, ловит в ладонь прямо у себя между бёдер. Сжимает, трёт и совсем не застенчиво растягивает по всей длине. Очень жарко. Очень хорошо.  Он не молится.  Он умоляет. В нужде, в жалости к собственной слабой плоти. Глаза закатываются сами, держать их открытыми слишком тяжело. Особенно когда за плотно сжатыми веками он видит его. Умные пальцы на упругих плотных мышцах. Металлические кольца и браслет — оберег, освещенная серебряной водой цепь. Будто она может сдержать его руки от того, чтобы прикоснуться к Стиву и согрешить. Залезть руками в грязь.  Эдди всегда ему улыбается, почти смеётся, ласково хмыкая. Эдди его видит насквозь, чувствует на расстоянии. Эдди нужен ему. Он принадлежит ему.  — С чего ты взял, что мальчик уже твой? —Говорит Бог и у него такое уродливое, смазанное лицо первого святого отца.  Бёдра Стива хранят удары его плети за рясой, он гладит их кругами и мажет маслом, чтобы они не были такими шершавыми и грубыми, чтобы не растягивали кожу там, где ещё осталось хоть какое-то живое место.  Он перестал его слушать уже очень давно.  — Он мой. Мой, мой, мой.  И наглость разрастается внутри, взаперти этой комнаты, между легкими, потому что больше никто его не слышит, никто не видит таким и он может желать того, в чем нуждается, и может просить и злиться. И может плакать так, словно лук приложили к его векам, плотно натерев зрачки.  У Стива Харрингтона агония и он болен.  Ему нужна скорая помощь, но его заворачивают в полотно, и ему читают молитву, и он сглатывает на каждом слове, чтобы запечатлеть их в себе. По привычке. Это работает. В нем все затихает в этот момент. Но это только на время. Это никогда не помогает всерьез.  Молиться никогда не помогает.  Умолять никогда не помогает.  Желать никогда не помогает. Просить никогда не помогает.  Поэтому он требует, все ещё жалостливо и жалко в собственной злобе и обиде, он требует, чтобы Эдди был менее ведомым и набожным, менее безвольным, меньше, чем он сам. Чтобы мальчик, который сам принял эту веру, не от безнадежности и жестокости собственной семьи, а по своему желанию; чтобы его мальчик не был таким уж чистым. Таким правильным. Чтобы он мог принять то, к чему принадлежит. То, зачем он пришел на самом деле. То, что не лежит за страницами старой библии в кожаном переплете. То, что есть только в этой спальне, на этом деревянном обшарпанном полу, в этих стертых о него коленях, в этих крепких пальцах и шрамах. То человеческое и живое, что осталось от Стива Харрингтона за пределами бесчувственных молитв и ритуалов.  Детское требование быть любимым и иметь возможность любить в ответ. Иметь возможность любить его губами и руками, и горячим шепотом, языком между складок одежды и кожи, пальцами зарываясь в волосы. Иметь возможность пустить его глубоко в себя, через самые интимные места, показать собственное нутро. Беззащитное, слабое и бесформенное. Как желе.  И его можно съесть. Правда ведь? Подняв, и без приборов, прислонившись лицом к центру блюдца, собрать ртом.  Стив хочет его рот на себе, в каждом месте, в самом грязном и не тронутом никем другим, в каждом напряженном и чувствительном месте. Стив хочет натягивать крест на его шее, когда он глубоко у него в горле, так, что можно почувствовать снаружи рукой. Стив хочет трахнуть его улыбку, сцеловать её мягкие уголки, разлизать его губы так, чтобы они сами приоткрылись для него, пустили внутрь. Чтобы Эдди с широко открытым ртом и внимающим каждому вздоху взглядом взял его в рот.  Стив хочет эти волосы в собственном кулаке, но не тянуть его на себя, потому что он уже натягивается сам, а прижимать, заставляя задержаться, терпеть.  Терпи, плачь, проси прощения за то, что я тебя так долго ждал.  Не молитва, не желание, не просьба. Требование.  Стив требует у Бога все, что он у него забрал. Каждый год детства, каждый праздник и каждый подарок, который был под запретом. Каждый момент, когда счастье приближалось к нему, но он должен был склониться перед Богом, повернувшись к счастью спиной.  Каждый вкус и запах, которого он был лишен.  Стив хочет попробовать Эдди на вкус. То, каким мокрым он станет, ублажая его собственным горлом, то как его сперма, и слюна и слезы, и может быть совсем немного кровь, лягут Стиву на язык, смешиваясь с удовлетворением. Стив хочет быть удовлетвореным, полным и растянутым на его члене, под его ногтями на своих коленях и бёдрах, с укусами на локтях и шее от его зубов. Он хочет, чтобы Эдди чувствовал больше, чем он чувствует сам, чтобы Эдди утешил эту боль в его жилах, стягивающих всё тело в боезобразном безбожном откровенном желании.  Стив кончает с именем Господа на губах, читая молитву. Он убежден, что делает это так. Но все равно внутри имени Господа звучит Эдди. Эдди. Эдди. Он повсюду, в его мыслях, в его чувствах, за закрытыми веками, и при солнечном свете, и при тусклом свете свечи на генуфлектории. Да, он мог молиться, опираясь на него. Но он не стал. Потому что это слишком грязно. Потому что он пачкает собственные колени, зажимая себя между ног, пачкает несчастную половицу влагой этого греха. И она скрипит. И он открывает глаза, переводя взгляд с распятия на пол, и он скрипит. Но не под ним, а возле двери. И Стив дрожит, трясется и мрачнеет, поникая и стягиваясь кругом к земле. Теперь он видит его ботинки, ловит его присутствие и влезает в раковину холодного стыда.  — Стив? Посмотри на меня, Стив?