Марья-краса, длинная коса

      На заре, когда первые лучи солнца касаются воды, освещая реку серебряными бликами, Марья раньше всех пробуждается ото сна. Утро тихое, сонное, воздух свежий, как вода родниковая, и вокруг царит спокойствие, нарушаемое лишь редкими криками лесных птиц.       Птицы здесь другие, думает Марья, шагая к реке — не те, что в Белогорье водятся. Поют они иначе, так сказочно и чудно. Не гоже таким утром дивным и к реке не выйти. Марья потягивается и идёт медленно, степенно.       Выходит она, да так и встаёт на берегу, да вдаль глядит, где лесная чаща переходит в поля бескрайние. Снимает Марья доспехи свои, меч поодаль, но не слишком держит. Садится она у берега в одной рубахе белой, нитями красными да золотыми расшитой.       Солнышко утреннее освещает горы да гладь воды, а лучи его светлые словно убаюкивают, в руки льются вместе с водицей прохладной. Капельки, точно самоцветы невиданные, точь-в-точь как в венцах царских — так их солнышко красное осветило. И роса на ветру качается еле слышно, к землице пригибается. И Марья к воде пригибается сама, как тростиночки и травиночки, так же печально, так же неслышно. И вздыхает она горько, и слёзы горючие сами так и каплят из глаз. И так всё неслышно, лишь бы не будить покоя этого.       Вода дрожит светом невидимым, светом утренним. Рассеивается над водой туман, облаком тяжёлым плывёт себе по воде. Марья вдруг глядит на себя в отраженье и не узнаёт: коса её прекрасная растрепалась вся, личико её стало бледно, серо. Расплетает девица косу тугую, янтарную, вьются пальцы меж прядей огненных, словно ручеек меж гор. Распускается коса, умывается краса. Смотрится вновь в воду — то ли кажется, то ли нет, а Марья и подумать не может боле ни о чём другом, только образ один ей видится. Образ родной и светлый, образ дивный. Образ ожидаемый, но не ждущий, любимого, но не любящего…       — Забери печаль мою, река. Нету мочи больше жить с нею… — и слезы с глаз девичьих спадают горькие.       А из леса, из-за куста, выходит вдруг молодец красный.       Как взглянет на путника Марья, испуганная, бежит локоны свои за спину прибрать, платье одернет, меч схватит привычно. Как спохватится — не враг это, наоборот…       Финист это выходит, Ясный Сокол. Вот он, боль души её трепетной, вот он погибель её и её же отрада. Шагает витязь себе к реке, богатырской своей поступью, да вдруг её замечает.       — Марья!.. — ахает он, остолбенев в одно мгновенье. Дух его захватывает от красы такой писанной. Не видел ни разу он, чтобы Марья косу свою распускала.       — Финист, ты это! — как воскликнет она радостно, и тут же отругает себя: нечего ей так боле радоваться.       Богатырь славный как опомнился, наготы своей тут же смутясь — пришёл к девице в одних портах, да в рубахе красной нараспах, будто в спехе на плечи накинутой, да с воротом широким до пояса расстёгнутым. Дело неладное, но что уж теперь.       — Я это, Марья, не бойся. Вышел к реке умыться, а тут тебя встретил, — шагает к ней робко молодец, камни речные под его ногами его босыми шуршат.       — А ты кажется и искупаться хотел? — улыбается девица, да огонь в глазах её горит весёлый. Быстро одергивает она себя, надо лицо держать.       — А ты красоту навести, — кивает богатырь на голову её простоволосую, невольно засмотревшись. Замер вдруг и смотрит глазами лазурными, глазами влюблёнными. Сердце его ретивое скачет в груди скакуном диким, не остановится. Да только никому невдомёк о том, что в душе его творится. Проходит то наваждение.       — Не твоё это дело богатырское. Иди к другому берегу умойся, — хмурится Марья, припрятав локоны свои за спину, стеснившись, но виду стараясь не подавать.       — Что ты, Марья, не серчай! Нет ничего в том плохого. Все девицы красоту наводят, оно хорошо, — молвит Ясный Сокол, шагнув к ней ближе на три шага.       — А я не все девицы, — бурчит Марья, и голову как отвернёт, будто не взглянет на него боле. Да руками себя обхватывает, то ль от холода, то ль от волнения.       Стоят в тишине, только ветер свистит меж берёз, да пряди кудрявые красному молодцу треплет.       — Ты прости меня, коли напугал, коли обидел чем, — подходит он ближе, тянет руку белую и на плечо девичье кладёт, — Сама не своя ты, что вчера, что сейчас.       Оборачивается к нему вновь Марья, дрожит от близости нечаянной. Вдруг краснеет она вся, припомнив, что и сама в одной рубахе у реки стоит при молодце, и оба они в исподнем.       Вода чуть слышно плещется, шумит река о камушки, заглушая стук сердец молодых.       — Финист, в путь скоро собираться нам. Слышишь?       А богатырь славный забылся, на личико красное глядючи. Не видать ему ничего перед собой, кроме девицы, а виной тому глазоньки её янтарные. Горит сердце его, а виной тому пряди огненные.       Богатырь могучий держит плечико девичье как веточку лесную. И силы она великой, и нрава упрямого, а всё такая ж девица испуганная перед ним, всё такая ж краса малая.       — Не гляди так на меня, Финист, всю насквозь проглядишь. Не люба же я тебе, сестрица лишь, в бою соратница, так на что глядеть? Отвернись! — опускает Марья голову, руку молодецкую убрав, поникнув вся. Диву даётся богатырь, но руку нехотя убирает, с досадою и с печалью.       — Как не люба? Почему, отчего? — грусть нежданная в голосе его скользит.       — Сам говорил же, для дел сердечных не гожусь я… Софья тебе мила, сестра моя.       Встаёт молодец как вкопанный, дар речи потерял. Слышит и поверить не может: что молвит она такое?..       — Не говорил я этого. И не мог сказать, — осекается молодец, выдаёт он с головой себя.       — Как же, давече вот в лесу… Я вышла, а ты уж там стоишь, говоришь, белку только нашёл, а в лесу никого больше.       — Так ты ведь сама в лес ушла. Я тогда Яге подсобил, хворосту нанёс. Не было меня с тобою…       Призадумались оба, очи опустили. Вздыхает Марья.       — Видать, это Северин рассорить нас решил… — шепчет девица, а сама дальше думает: так что же это получается, не его слова это были?..       — Видать…       Марья голову как наклонит, а пряди её злато-карие на плечи так и рассыпятся. Финист взглянет исподлобья, да залюбуется красою дивною. С собой ничего поделать не может, руку так и тянет к волосам девичьим. Тронет прядь — чистый шёлк, так и льётся в руке его, переливается. Тронет другую и за плечо её уведёт, тихо, бережно.       Марья смотрит, как богатырь пряди её перебирает, как плеча теперече лишь слегка касается, но ласково так. Поднимает она тихонько голову, да ахает: видит белу грудь его молодую, сильную, как вздымается она чаще от вздохов глубоких. Видит, как Финист глядит на неё заворожённо, и от испуга вновь очи опускает. Молчит она, да сама не ведая назад потихоньку отступает.       — Так и почему же ты, Финист, не мог такого слова молвить о Софье? — шепчет Марья, глаза прикрыв.       — А если бы и молвил? Ты, Марья, рада была бы… за сестру свою?       — Рада… наверное, — шепчет она, а сама стукнуть себя готова чем потяжелее, — То есть, очень рада. И за сестру, и… за тебя.       — Понятно… — храбрится молодец, в руках себя держит. Кулаки сжимает покрепче, голову выше поднимает, да смотрит куда-то перед собою.       И стоят так они какое-то время, ни уйти не готовые, ни сказать чего.       — Рада, говоришь… Всё же, должен я поведать тебе тайну одну.       — Какую? — дивится она, вновь взглянув на Финиста.       — Марья, — произносит он тихо, глядя на неё, — Зачем стоим в стороне? Подойди поближе, поговорим.       — Что ж, говори, — отвечает сухо и шагает обратно к нему поближе, волнение своё скрывая, — Что за тайна у тебя от… соратницы?       Финист такой же шаг вперёд делает, протягивает руки свои могучие и бережно охватывает тонкие ладони Марьи. Взгляд его становится пронзительным, да острым, словно копьё, прямиком в душу её направленное.       Неужели сейчас расскажет, как сильно сестру её любит? Отчего взгляд серьёзный такой?..       Сжимает он пальцы девичьи, не с силой, но с нежностью великой. Вдруг берёт он одну рученьку её белую, и со своею вместе кладёт на сердце своё. Кладёт прямо на грудь нагую, ладонью своей широкой накрывая. Вздрагивает Марья, да себя не выдать пытается.       — Долго хранил в душе я чувство одно, воли ему не давал. Боялся я, Марья. Ни в чём не отступал я так, как в этом. Но сейчас настало время… — шире глаза распахнув, молвит Финист ей. А взгляд витязя устремлён всё в очи её чистые. Глубокие, как озеро в чаще лесной.       Девица хмурится, да слушает внимательно. Неужели сейчас расскажет он ей, как сестру её любит?..       — Краше всех цветов земных ты, белее снега зимнего, Марья!..       — Что это ты вдруг? Раньше не говорил мне такого… — чувствует она, дышать тяжко уж становится, так мил ей богатырь её. А меж тем смущается она, взор потупив свой кроткий, как будто голубка под крыло прячется, дыхание старается успокоить.       — Да как же можно, Марья… Бок о бок с тобою мы бились, вместе Белогорье спасали. Не ведаю я, нужен ли тебе не соратник, а… дурень, о себе любимом только мыслящий?       — Да уж, нужен ли мне павлин надутый? — смеётся Марья, да продолжает, — Только ведь ты не такой боле…       — Клянусь тебе, Марьюшка, одна ты владеешь сердцем моим, сердцем Финиста. Судьба ты моя, невмочь мне жить без тебя, краса моя, — молвит он голосом мягким, нежным-нежным, как ветер весенний.       Сердце Марьино бьётся бешено, словно птица, стремящаяся взлететь. Да душа её раскрывается, как цветок под первыми лучами солнца.       — Скажи и ты хоть слово, Марьюшка, душа моя! — только молчит Марья, будто язык проглотила, да молодец и поник совсем, голову повесил, — Горько, что не люб я тебе, милая… Но воля твоя на всё, — говорит, а сам поверить не может, руку её отпускает, отворачивается.       — Финист… — шепчет она, не в силах вздохнуть, — Ты мне… сил нет, как люб… — молвит, руку свою не убрав с груди его.       Ахает красный молодец, к ней оборачивается, не сдержав улыбки. Не знал он того, не надеялся даже. Смеётся богатырь и ближе её притягивает, и глаза, и уста их совсем близко оказываются. Ветер ласково лиц их касается, да шелестит травою, словно шепчет деревьям светлое благословение.       — Как осчастливила ты меня, милая! Люблю я тебя, Марьюшка, родная моя! Будь моею… — говорит он, а голос его мягок, как бархат, и горяч, как пламя свечи. Осмелев, тянет руку он, гладит личико её белое, да ей умиляется.       — А вот тебе нужна ли упрямица эдакая? Упертая, спесивая, бестолковая поперечница? — и светится она от радости, улыбается лучезарно.       Но тут вдруг берёт он лицо её ладонями сильными, взглянув в глаза её глубокие, как колодцы бездонные. Дыхание их слилось, смешалось, как два ручья в одну реку сливаются.       — Упертая, спесивая моя поперечница! — воскликнув, выдыхает Финист, да осмеливается наконец: целует он Марью спешно, жадно, с горячностью богатырской, в уста её алые, сахарные, всё также голову её обхватив.       Марья назад чуть отшатывается, а Финист к ней наклоняется, поцелуя не разрывая. Вдруг рука могучая богатырская как обнимет стан её девичий, как притянет он её к себе крепко-накрепко, словно сокол добычу свою бережёт. А она и не знает, куда руки ей деть поначалу. Тут Марья, в себя поверив, шею его сильную обовьёт руками своими, да к нему поближе ещё прижмётся. Убирает ладонь одну молодец, гладит лицо её милое, гладит локоны золотистые, да затем за стан её вновь берёт крепко, к себе снова тянет, чтоб не упала часом.       Ветер всё треплет на ветру их волосы, а в воздухе, чудится али нет, а запах медуницы, нагретой солнцем, сладкой такой, дурманящей.       Такой тёплый поцелуй этот, такой страстный, такой для них долгожданный, что мир вокруг утихает вовсе: ни реки больше, ни птиц лесных, ни зверей, ни души, лишь они двое у реки, солнцем залиты до пят. Лишь кромка тумана над рекою плывёт, их едва собою окутывая. Лишь стук сердец счастливых, встретившихся друг с другом.