Марья-краса, длинная коса

      Наконец, отрываются молодые друг от друга, дух переводят. А Финист заглядывает в глаза Марьины с такой любовью, какой никогда она прежде не видала.       — Как мила ты мне с распущенной косою своей… — говорит он серьёзно, с блеском счастья в глазах.       — Благодарю тебя за слова твои. Никто мне прежде этого не говорил…       — Я ежели вдруг тебе скажу, что не люба ты мне, или обижу как — сразу подзатыльник дай. Коли виденье это вражеское, вмиг оно развеется, а коли нет — значит заслужил, — улыбается Финист, да смеются они оба от слов его.       — Так и сделаю, не сомневайся, — улыбается Марья, а после стоит долго, молчит, и вдруг дальше заговаривает, — Ведал бы ты, Финист, сколько горести я пережила. Сколько думала тебе понравиться… А сейчас ты передо мною стоишь, говоришь, что мила тебе. Словно сон это всё, словно и правда морок какой, — смотрит на него в упор Марья, да рукой по щеке его ведёт. Будто не тронь она его, развеется, как виденье дивное.       — Дураком я был, Марья, что чувств своих не выносил, и под шуткой, под бравадой прятал. Те же думы мне сердце тревожили, то же чувство. Не привык я о том говорить. И теперь — будто бы всё это небыль, да такая желанная… Глядит так приветливо он на любимую, не наглядится. Теплотою сердечной душа его полнится при взгляде одном на Марьюшку. А та с силами собирается, пальцы ломает в смущении, да как решается:       — Люблю я тебя, Финист, Ясный Сокол мой… Не виденье это, я теперь знаю, — шепчет девица, исподлобья посматривает.       Улыбается светло от слов этих Финист, да воскликнув задорно, как подхватит он Марью на руки, как закружит от радости нежданной! И кружит, кружит, так, что из-под ног его брызги речные летят. Волосы Марьины на ветру развеваются, по рукам его вьются живо. А Марья сама смеётся заливисто, точно соловушка поёт. Держится за плечо крепкое, богатырское, за рубаху его покрепче цепляется.       Становится Финист, ставит на место Марьюшку. Ползёт рукав у рубахи Финистовой, чуть ли с плеча не спадает могучего. Видит ясно Марья грудь его белую, прекрасную, силушка в ней сокрыта великая.       Волосы у Марьи вновь растрепались, да так чудесно щёчки её зарумянились. Берёт Финист за руку её, да на траву усаживает, взгляда с неё не спуская. А Марья засматривается на наготу его. Ручку тянет, да вначале спрашивает:       — Позволишь?..       — Что хочешь делай со мною. Что попросишь, всё исполню, Марьюшка! — и кладёт она руку на грудь ему, а он своею накрывает, сжимает преданно, — Чувствуешь, как сердце стучит моё? Тому только ты виною.       А Марья чувствует стук сердечный: тук-тук, тук-тук. И жар его сильный, да каждый вдох прямо под рукой её содрогается.       — Марьюшка, яхонтовая моя… Коли так обнажил я душу перед тобою, возьму смелось на себя ещё слово сказать.       Смотрит долго-долго на неё он, с такою любовью, с такою лаской, будто решается. Душа замирает у Марьи, ждёт не дождётся она, что же поведать он ей хочет. А Финист и вторую ладонь поверх её кладет, обеими руками к груди прижимает, как сокровище драгоценное. И сердце его так и бьётся, и бьётся, хотя и казалось, быстрее уж некуда.       — Пойдешь ли ты за меня, Марья, дочь Ивана Муромца? — говорит Финист трепетно, да всей душою на один ответ надеется. И вдруг рукой к шее своей он тянется, да ниточку с себя снимает. А на нити той кольцо серебряное, на солнце сияет, светом ярким переливается. А посередине того кольца — камень чудесный, драгоценный, камень брекчиевый, алый, весь будто огнём горит.       Долго молчит Марья, диву даётся, не знает, что и ответить. Смотрит на кольцо, завороженная. А потом будто очнувшись, как вскинет голову, да как засмеётся:       — Так я же в девках останусь, на меня ж никто не позарится? — словами бьёт она его, как плетьми. Только вот слова это его, давние, да оттого не забытые.       — Прости меня, Марья, дурень я был! Не ведал тогда, что говорю… Да и не ведал, что полюблю тебя так. Что с тобой и в огонь, и в воду пойду, и подвиг совершу, да не один, — в надежде смотрит он на девицу.       — Ну хорошо, хорошо! — взгляд хитрый бросает она на молодца, а сама как солнце летнее светится.       — Так что же, ответишь ли ты на просьбу мою?.. — сильнее сжимает рукою он кольцо дивное.       — Пойду, Финист, конечно пойду! — бросается Марья на шею ему, крича от счастья. Да силу не рассчитав, как повалит Сокола своего на земь, а сама сверху оказывается.       — Тише, тише, Марья! — басисто смеётся молодец, тоже радости не сдержав, глаза зажмурив.       — Пойду… — приподнимается она, да гладит грудь его разгорячённую, смотрит на него зачарованно. А Финист ею любуется, гладит щёки румяные её осторожно, локоны приглаживает.       — Как же отрадно мне это слышать, голубушка… — притягивает он её к себе, да нежно целует.       — Что же это за кольцо такое? Откуда? — любуется Марья.       — Мой тебе подарок… — говорит Финист, да к ней кольцо протягивает, всё так же на траве лежит, — Досталось оно мне от матери. Так и берег его, носил у сердца, чтоб в бою охраняло. Более ничего от неё у меня нету… — протягивает Марья к нему руку, а Финист ей на пальчик его и надевает. Марья на кольцо глядит удивлённо, голову поднимает, да в глаза его смотрит молчаливые.       — Неужели, ничего не знаешь ты о своей матери?..       — Ничего… — печаль во взгляде его скользит, да быстро пропадает, не хочется ему печалиться с нею, не в этот миг, — Ну, не будем о грустном.       — Спасибо тебе, Финист. Самый ценный подарок это… потому как в нём доверие твоё.       В небе птицы щебечут дивные, сочиняют им песнь подвенечную. Журчит вода живая, река будто с ними вместе радуется. И всё так, как должно.       Целует в благодарность Марья суженного своего, жениха названного. Оплетает он её руками сильными, держит хваткой богатырской. И огонь желания у обоих в груди разгорается безудержный. Поднимает Марья голову и садится, а Финист всё так же лежит под нею, стан её держит. Локоны её растрепавшиеся грудь молодцу приятно щекочат. Чувствует это Финист, улыбается. Смотрит перед собой, да в лице меняется: думает, на что это похоже. Взгляд его темнеет, тяжелеет.       Гладит девица белу грудь его, да разглядывает внимательно. Ворот отворачивает медленно, Финист за ней наблюдает. Солнце с волосами её светлыми играет, мерцает в глазах его ярко.       — Неужто не видела ты прежде грудь богатырскую? — ведомо, шутит, да только не знает, что ответит она ему.       — Нет, конечно, не видела так мужчин я, Финист. И уж тем более не знала мужчины…       — Вот как…       — Видела впервые тебя у костра, когда рубаху твою зашивала… — краснеет она пуще прежнего, глаза уводит, — Чуть в костёр её не уронила…       — И как, люб я тебе… таким? — с замираньем сердечным молвит молодец.       — Люб, конечно… красив, — кивает девица.       — Благодарю тебя за слово доброе. Но не будем спешить с тобою, Марьюшка… Всё успеется, — проводит рукой он по плечу её, успокаивает, а другой стан её держит.       — А ежели хочу?.. — молвит она тихо, неуверенно, будто самой себе, и своей же настойчивости пугается.       — Всё такая же спесивая ты упрямица, — говорит богатырь. Рад он её интересу, рад вниманию любимой, да только не уверен, что можно оно так поступать.       — А говорил, нужна тебе как раз такая, — смотрит хитро она на него, голову наклонив.       — Вернёмся с тобою в Белогорье, сыграем свадебку пышную, тогда и познаешь как люблю я тебя, Марьюшка…       — Да только отец свадьбы нашей уже не увидит… — поднимается чуть выше Марья и садится, голову в сторону отвернув. Горько ей думать о том, печально знать, что не будет с ней боле отца. Мутнеет взгляд её, тяжесть на сердце ложится.       Встаёт она вдруг, отходит чуть в сторону, да одна у берега садится.       — Марьюшка, что с тобою? — поднимается молодец, к ней идёт, да рядом усаживается. Тянет руку к спине её.       — Не хочу я больше ждать! — оборачивается Марья, руками локти молодцовы обхватив, да сжав крепко, — Не желаю больше сердце разрывать себе, вдоволь я настрадалась! Идём на Северина, на погибель верную. Сам же говорил ты мне, всю жизнь в походах провёл, семьёй не обзавёлся. А когда ж, если не сейчас?.. Цвырь уже погиб, кто ж следующий, никому не ведомо… В любую минуту и мы с тобой сгинем, как батенька мой сгинул, моргнуть не успеешь… — слёзы из глаз её катятся сами собой, да только уже горькие. Видно, вспомнила она смерть Ивана, отца своего, да и смерть друга перед глазами пронеслась. Видно, не стерпит ещё большей боли сердце девичье.       — Тише, родная, — ближе к ней он садится, да слёзы её утирает ладонью, к себе за плечо притягивает, — Не сгину я, слово даю богатырское. С тобою рядом буду, Марьюшка. Я и сейчас с тобою.       Так и сидят они молча у берега, обнимает Финист Марью, та не шевелится. Вдруг отшатывается она в сторону, уходит куда-то спешно.       — Куда ты, Марья? — встаёт вместе с ней он, беспокоится.       А Марья идёт молча, подходит к вещам своим, ищет что-то. Финист за нею шагает, из виду не упустить бы, мало ли что голове её буйной придумалось. Поднимает девица доспехи свои — нашла, кажется. Встаёт она, берёт что-то в руки и к нему оборачивается.       — Слышала я, что для этого нужен пояс, вышитый матерью невесты. А у меня как раз такой имеется, — улыбается, да в руках пояс прелестный протягивает, вышитый кропотливо, с любовью. Вздыхает Финист шумно, успокоившись — миновала беда. Тепло ему так на сердце становится от слов Марьиных. Вот о чём размышляла она у берега.       — Милая моя, что ты… Не терпится так за меня посвататься? — и улыбается лучезарно ей.       — Может и не терпится, — кладёт она одну руку на плечо его, — Только что говорить надо, не знаю, не ведаю…       — Бывал я на свадьбе у отца твоего. Помню, что говорил он Василисе, и что она отвечала.       — Это же чудесно! И что же?       — Вначале венки нужны, из белых цветов, да и пояс точно пригодится.       Оглядывается Марья, смотрит бегло вдоль берега. А так, вдали, видать ландыши распустились, и целая полянка видна цветочная.       — Это я мигом! — как подхватит подол рубахи она, побежит к полянке той босая, а Финиста и хватит за руку — чуть не падает богатырь, за нею увязавшись, да оба смеются, так им на душе светло. Падают молодые в траву душистую, рвут цветы белоснежные.       — А ты попробуй, забери! — смеётся Марья, а Финист её догоняет. Да как поймает её, развернёт к себе, да поцелует, обеими руками схватив, а Марья поддаётся.       Сплетает девица им два венка чудесных, один себе надевает, другой Финисту. Выходят они вместе к реке, дрожат оба, то ли прохлада утренняя одолевает их, то ли трепет волнения радостного.       Протягивает Финист ладонь свою правую, а она своею накрывает. Наклоняется к невесте Финист и шепчет, голос впервые его дрожит:       — Я скажу что надобно, а ты отвечай. Что считаешь нужным, то и скажи. Главное, от сердца молвить. Готова?..       Кивает Марья, взволнованная, да всё же счастливая, улыбку сдержать пытается, да не удаётся. Тогда берёт другою рукой Финист пояс её, да руки их сложенные им перематывает, приговаривая:       — Как пояс вьётся, так пусть судьбы сплетутся тесно. Как шёлк пояса гладок, так пусть и путь наш будет ровен и безмятежен. Как крепко пояс держит стан, так пусть любовь Марьи и Финиста крепнет день ото дня.       На берегу, где воздух ещё наполнен утренней прохладой, молодые стоят лицом к лицу и произносят слова заветные. Вода тихо журчит, словно вторя их мыслям, облака в вышине слегка розовеют, а солнце едва поднимается над горизонтом, обливая вокруг всё мягким светлым золотом. Вокруг тишина, лишь шёпот ветра в траве им слышен.       Берёт Финист Марью за руку, осторожно вверх её поднимает, показывая всем стихиям — земле, воде, небу и ветру, что теперь едины они. Тут вдруг опускается он на одно колено перед своей возлюбленной и произносит:       — Ты, Марья, дочь земли и воды, прими меня, сына неба и огня. Пусть сердца наши с тобою соединятся навеки.       Марья кладёт нежно ладонь свою на плечи Финиста, да отвечает ему тихим голосом:       — Принимаю тебя, Финист Ясный Сокол. Клянусь идти с тобой до конца дней наших и быть тебе верной опорой. Клянусь любить тебя, Финист, о тебе заботиться.       — Принимаю и я тебя, Марья, дочь Ивана Муромца. Пусть любовь наша будет сильнее всех бурь и невзгод, какие бы ни встретились на пути нашем. Клянусь я оберегать тебя как самое великое сокровище. Клянусь быть тебе верным мужем, да надежной защитой.       Поднимается богатырь, расплетает он пояс шёлковый. За руку берёт он её чувственно, а у самого из глаз слезы радости.       Смотрят они глаза в глаза долго-долго. Неужто так скоро друг другу открылись, сердца молодые обнажили? Неужто вчера ещё были они соратники, в бою товарищи, ни о чём не ведали, не чуяли, не надеялись даже, а сейчас — вдруг супруги, стоят счастливые себе у берега и плачут от счастья?..       Тянется Марья к Финисту, а он ей навстречу, и обнимает с силою немеренной, с любовью. Не сон это и не виденье — тепло истинное.       Отстраняется Финист, пояс Марье своей протягивает.       — Оставь ты его себе. Мне матушка пояс этот как оберег в бою передала, сама вышивала, ночей не спала. Пусть теперь тебе он служит верно, как мне кольцо твоё.       — Благодарствую, Марьюшка. Как зеницу ока хранить буду! — кивает молодец, да аккуратно рядом с собою, к марьиным вещам кладёт. А на поясе том, как только судьба ни шутит — птицы невиданные золотыми нитями вышиты, точно финисты…       — Полежим ещё с тобою? — хитро улыбается Марья, а Финист и соглашается.       И ничто не сладостно так для них, как зелень высокой травы, от росы промокшей, запах ландышей лесных в венках их, волосы распущенные, мятые рубахи, да объятия друг друга, тёплые, близкие, объятия родные с этого самого дня.