Ты же меня изведешь

      В обители Черных Вод Ши Цинсюань смотрелся.. как минимум — нелепо, как максимум — словно существо из иного мира, что, отчасти, правдой и было, того гляди начнет свет излучать яркий, а может и вовсе солнечный, всю рыбу распугав вместе с их костяными подобиями, по дворцу тут и там снующими. Впрочем, на контрасте с мрачным минимализмом покоев Черновода вполне могло показаться, что он и прямо сейчас мягкое сияние излучает, словно некий священный ореол всегда с ним, всегда сопровождает, окружая, напоминая Хэ Сюаню, насколько велика и одновременно несущественна разница между ними. Какое-то время назад он бы, может, желал этот свет погасить — он вызывал в нем чувство, что было сильнее самой ненависти, только вот названия этому определению так никто и не дал за всё то время, что Хэ Сюань волочил своё существование. Что же сейчас? Сейчас они в его обители, его покоях и на его кровати, а Хэ Сюань настойчиво льнул к чужой руке поближе. Губами поймал кусочек булочки, который ему так почтительно протянули, и коварно облизнулся, едва не задев изящные кончики пальцев, зная, какой эффект это произведет. Ши Цинсюань возмущенно, рдея щеками, ткнул его пальцем в бок. Хэ Сюань и бровью не повел, слушая этот лепет:              — Ты мне так пальцы откусишь!              — Будут мне закуской.              Он даже взгляд на него не переводит, но готов поклясться, что на чужом лице застыла маска напускного недовольства. Цинсюань дует щеки, пока Хэ Сюань удобнее устроился на его плече и прикрыл лениво веки. Ниспадающие пряди волос защекотали лицо, но Хэ Сюаню всё ещё было лениво делать пару лишних движений, и он оставил всё, как есть, не слушая того, о чем ворчат над ухом. Пока перед его носом снова не замаячила еда. Паровая булочка в руках Ши Цинсюаня выглядела в несколько раз аппетитнее, и смотря на неё из-под полуопущенных ресниц, Хэ Сюань не сразу, но поддался вперед и укусил. Острые клыки впились в мягкое тесто, и Хэ Сюань ощутил на себе очень явный и пристальный взгляд. Перевел глаза вбок — и лишь увидел, как резко отворачивается Цинсюань, но не отстраняется, и руку с булочкой не отнимает. Хэ Сюань усмехнулся какой-то из своих мыслей, и, кажется, даже не собирался брать угощение в собственные руки, желал есть с чужих, а Повелитель ветра был и не против вовсе, позволяя демону подобную наглость, чем тот и пользовался. В чужую болтовню, так ласкающую его слух, он вслушивается только после явно возмутительного:              — Хэ-Сюн, ты вообще меня слушаешь?              Ещё один укус. Хэ Сюань кивает, особо об этом, как и о теме разговора, не задумываясь.              — Так вот..! Я, мм..              Цинсюань отстранил от Хэ Сюаня булочку, отчего его кустистые брови самовольно сошлись к переносице, и он потянулся следом за чужой рукой, все-таки, надкусывая желанное, пока его собеседник продолжал.              — Подумал, может нам разнообразить наше..              Хэ Сюань насторожился, едва напрягся, понимая, что почти упустил поворотный момент и это могло стоить ему достоинства; мало ли что в эту дурную и ветреную голову придет, а значит, надо быть готовым ко всему. Он даже жевать перестал, настолько сосредоточен был, а это многого стоило и Цинсюаню следует это учесть, когда он будет в очередной раз отчитывать его за невнимательность.              — ..Ночное времяпровождение?              Он почти давится. Был бы живым — точно подавился бы и умер тут же, прямо так и прямо тут, самой нелепой смертью из возможных. Кто вообще заводит такие разговоры за едой?! Хэ Сюань резко выпрямляется, желая обрушить этот резонный вопрос на Цинсюаня, как будто его вообще можно было чем-то пристыдить (маловероятно), и встречается с его увлеченной решимостью (глупым упрямством) лицом к лицу, когда тот говорит:              — Я наткнулся на пару увлекательных книг! Ты знаешь, в призрачном городе такая.. интересная литература, и..              Если бы ему было куда бледнеть.. Оставалось, разве что, становиться прозрачным и сливаться с окружением, но он лишь сжимает губы в тонкую и едва различимую полоску, прежде чем прервать рассказ на полуслове, не желая становиться свидетелем увлекательных познаний Цинсюаня.              — Даже знать не хочу, кто и что тебе продал.              — Ну уж нет, ты будешь! Тем более та демоница была очень милой и учтивой. Ну, насколько может быть миленькой демоница, конечно. Так вот! Она поделилась, что у морских демонов есть одна особенность..              Хэ Сюань резко накрыл ладонью чужой рот.              — Нет, Цинсюань.              — Ну почему?!              Через его руку, накрывающую эти контрастно теплые и мягкие губы, — время от времени такие проблемные, надоедливые и до лишенного рассудка вкусные, — чужие возмущения доносились очень забавно, искаженно и приглушенно. Черновод позволил бы себе улыбку, не желай он сейчас избавиться ото всех причастных к этому незапланированному просвещению Ши Цинсюаня, которого он не собирался ставить в известность о подобном примерно.. никогда. Найтись с ответом на закономерный вопрос почему было сложно, потому что для него-то всё было очевидно: просто нет, и всё, что ещё объяснять? Повисло молчание. Мрачный взгляд демона ушел в сторону, избегая встречи с глазами Цинсюаня, которому это совсем не нравилось, но он, кажется, терпел, давая Хэ Сюаню время. И как же он мог объяснить ему.. хоть что-то? То, что в подобном образе, — облике, называйте как хотите, — он и вовсе с собой, со своим желанием не совладает в полной мере? Цинсюань не воспримет это всерьез, не поймет, он же не демон, откуда ему знать серьезность его опасений.              К его же счастью.              Время, которое Цинсюань так любезно одолжил Хэ Сюаню, подошло к концу его внутреннего терпения, и не выдержав, небожитель отстраняет от себя чужую руку резким движением, но не отпускает её, внезапно меняя своё положение. Теперь он был не рядом с Хэ Сюанем, утопая в царившей на простынях и чужих одеждах черноте, а возвышался прямо на нём, седлая его острый в изгибах таз, поерзав сверху с недовольным видом. Ошеломленный такой резкой переменной Хэ Сюань на эмоции щедрым не был: в вопросительном жесте выгнул бровь, и более на этом лице ничего не отразилось. Откуда Цинсюаню знать, что где-то за этой маской, где-то в этих темнеющих зрачках и сердце черных вод зарождалась буря?              — Ну Хэ-Сюн! Тогда дай посмотреть, хотя бы посмотреть! Пожалуйста!..              — Я тебе не зверюшка. Не канючь.              Взгляд у Черновода становится только сложнее, и в его глубинах Цинсюань, обычно, начинал задыхаться едва ли добираясь до сути. Сейчас ему не стоило даже пытаться, но ему так хотелось! Несмотря ни на что, Хэ Сюань не пугал его своей демонической сущностью, и вопреки ожиданиям самого демона, не отталкивал той частью себя, которую от него намеренно старались изолировать. Словно не понимал, что сделать это так, как он того желает, просто невозможно. Они ведь именно что любят друг-друга, в конце-то концов! О чем речь? Разве любовь не о безграничном принятии, — восхищении, — своего возлюбленного? Они два бессмертных существа, их любовь, к тому же, людским мерилом не объять, так был ли смысл Хэ Сюаню, — Ши Цинсюань не знал наверняка, но отчего-то догадывался, что тот делал нечто подобное, цепляясь за образы знакомого и когда-то привычного, — брать и вовлекать их отношения в рамки чего-то смертного и по определению своему хрупкого? Люди хрупки, и чувства их уязвимей в тысячу раз. Цинсюаню хочется доказать, что он не фарфоровый, и демон ему по зубам, как бы самоуверенно это не звучало. В конце концов, в своём упорстве Цинсюань, и не только он, был убежден. Столько же, сколько и в желании увидеть Хэ Сюаня разным. Настолько, насколько это вообще возможно.              — Ну а-Сюань..              Прозвучало упертое, но мягкое — и Цинсюань смотрел на своего возлюбленного так, словно тот сделал что-то столь подлое, но подлое по-детски, как, например, обидно дернул за косичку. К слову, волосы его каштановые беспорядочными прядями лезли Хэ Сюаню в лицо, и он чувствовал себя атакованным со всех сторон, если честно. Ну что за..              — Ты ведь не отстанешь. — Как-то чересчур смиренно звучит, и в глазах Цинсюаня промелькнула надежда, блик подобный солнечному зайчику, которому неоткуда взяться в черных водах, но в глазах Цинсюаня запросто. Он сам по себе был солнцем, от которого сколько хочешь ладонями закрывайся, не спрячешься. Согреет, обнимет, смазано лучами поцелует в острую скулу.              — Не отстану, — Он уверенно закивал, отрезая любое отступление к отказу.              В ответ раздается тяжелый, тяжелее всех рек и морей, вздох, уставший от посмертной жизни. Цинсюань почти улыбнулся такому драматизму, хотел было пошутить над Хэ Сюанем, но когда что-то обвило его талию, резко стало не до шуток. Он растерялся.              — А!..              Цинсюань так близко был к чужому лицу, что совсем не приметил изменений, случившихся вокруг и заставших его врасплох. Например, появившихся за спиной своего драгоценного Хэ Сюаня.. щупалец. Одно из которых прямо сейчас обвило его талию, плотнее оборачиваясь вокруг. По коже, — под нею, по каждому позвонку, — от шеи до поясницы, проходит дрожь. Может, ему нужно было реагировать иначе, может, другого ответа ждал и сам обладатель этих.. чудаковатых приспособлений, Цинсюань не знал, какой синоним ещё им можно придумать, но всё его тело охватывается странным, судорожным предвкушением, покалывающим на кончиках пальцев. Он был просто в восторге, и как оказалось, скрыть столь очевидную эмоцию было нелегко, и демон смотрел на божество, сидящее на нем, искоса. И.. сложно. Мол, серьезно?              — Что у тебя с лицом?              Он даже не удержался от прямого вопроса в лоб — слишком уж напрягала эта полуулыбка. Щупальцем, одним из свободных, он хотел поправить чужую прядь кудрявых волос, но тут не сдержался и сам Цинсюань, проведя по тому кончиками своих изящных пальцев. Нежно, мягко. Так, как он обычно касается кожи Хэ Сюаня в местах, сокрытых слоями темных одежд и доступных только ему в моменты особенные, сокровенные, когда обнажаются в первую очередь не тела, а души. Будто бы почуяв неладное, щупальце инстинктивно отпрянуло. Взгляд князя демонов и небожителя на секунду встретились более.. отчетливо, пытливо. Намеренно. Оба понимали то, что озвучивать не собирался никто, и облачать в сформированную от начала и до конца мысль тоже.              Где-то самозабвенно проходится ураган; полоска бледных, сжатых Хэ Сюанем губ становится выразительнее. Острее.              — . . .       В мыслях он отмечал своё поражение, ведь Цинсюань отреагировал не так, как ему было нужно, не испугался, а наоборот и отнюдь. Это.. не то, чего он ожидал, не та ситуация, в которой, как он думал, может оказаться.              — Ну не убегай.              Просит Цинсюань не столько у Хэ Сюаня, сколько у самого щупальца, снова касаясь и пробуя его текстуру на ощупь. С таким выражением лица, которое иначе, чем детское, не назовешь. Но кто же знал, что мысли у Ши Цинсюаня далеко не детские, и он знает, чего хочет добиться. Прекрасно понимает, что делает. По черной, как смоль темной поверхности проходит легкая дрожь, природа которой остается для обоих — сомнительно, — неясной. Повисла неловкая пауза, когда они вдвоем застыли и не понимали, как следует поступить дальше. Делая вид, что опомнился и вовсе не собирался держать его за талию так долго, демон хмыкнул с отсутствующим выражением на лице и поспешил сбросить с себя вес чужого тела, приподнимая одним щупальцем над собой и тут же опуская рядом, на кровать. Цинсюань едва ли не пискнул, выглядя до невозможного возмущенным.              — И зачем ты это сделал?              — Напомнил тебе о существовании личного пространства.              — Это нечестно!              Он почти обижается. Не то чтобы это сильно беспокоило Хэ Сюаня, ибо таких притворных “обид” на пять секунд за день может произойти с десяток: по-настоящему Цинсюань не умел ни злиться, ни обижаться на него. Хэ Сюаня всегда поражала и одновременно раздражала эта черта, потому что он понятия не имел, как так в принципе возможно, и дело было не в том, что он сам поддавался любым негативным эмоциям, нет, не в этом суть.              — А кто сказал, что я буду честным?              Немного влажное и немного липкое щупальце ослабило хватку, собираясь отстраниться. Ши Цинсюань, кажется, задумал этому помешать, потянулся к нему рукою несколько робко, несколько самоуверенно — но теперь-то Черновод это предвидел, и также внезапно, как и появились, все щупальца вмиг пропали. Небожитель успел только моргнуть лишний раз и приоткрыть рот в невысказанной просьбе, не найдя времени даже на то, чтобы примерно их сосчитать. Сразу после, оглядев Хэ Сюаня так внимательно, будто он где-то ещё мог прятать.. что-то, и убедившись, что нет, ничего вот прям точно не было, на его лице залегло такое разочарование, как если бы он оказался предан всеми тремя мирами разом, а сверху и вдобавок любимым его сердцу.. нечеловеком. Предрекая любые возмущения по этому поводу, Черновод отворачивается, прячась от Цинсюаня за ниспадающей на лицо челкой.              Он не глупый, и ему хочется верить, что он достаточно понимает своего Хэ-Сюна, чтобы понимать в чем, собственно, дело. Хэ Сюань заговорил:              — Тебе разве не пора? У вас, небожителей, куда больше обязательств.              Пользуясь тем, что на него не смотрят, Цинсюань подкрадывается поближе подобно затеявшему шалость ребенку.              — Нет, — игриво и лукаво отвечает, чуть щурясь, отчего у него в уголках глаз залегают милейшие морщинки. Хэ Сюань этого не видит, но ему и не нужно, чтобы знать наверняка. Он уже выучил малейшие детали в чужом образе, не отдавая себе отчета в том, как именно и в какой момент так вообще получилось и он достиг точки невозврата. — Из всех небожителей тебе достался не самый трудолюбивый!              — К моему сожалению.              — Эй! Достаточно отдыхать тоже очень важно, знаешь ли.              Черновод не ответил ничего; его темный, сливающийся со всем прочим убранством комнаты силуэт только плавно поднялся с их общего ложа и двинулся в сторону, вознамерившись оставить Ши Цинсюаня наедине со своими коварными планами и нечестивыми для этой святой головы мыслями.              — В таком случае, мне нужно отлучиться.              — И куда это?              — Ненадолго в Призрачный город, только и всего.              — Зачем?              Он все не унимался. В ответ — тяжелый вздох, уже, мм.. третий за этот вечер.              — До встречи, Цинсюань.              — Но Хэ-Сюн!              Не успевает он и возразить в полной мере, как в своей полюбившейся с недавних пор привычке Хэ Сюань просто-напросто исчезает, растворяясь на месте будто бы и не существующей до этого тенью.              — . . .              Ши Цинсюань с явным раздражением хватает со своего законного места подушку, сминая ту в руках хорошенько. Может, по нему и не было заметно, но он переволновался — и сейчас весь румянец, все смущение вылилось, расплескавшись неравномерной краснотой по лицу.              Ну что за невыносимый!..              Лицом Цинсюань прячется в эту подушку, и та учтиво принимает в себя весь его внезапно вырвавшейся не то визг, не то писк, или же что-то между. Как вообще так можно?! Как совладать с этим существом, что в самые неловкие моменты и вовсе делает вид, что они не ближе, чем приятели, сбегая? Нет, это не было злостью или реальной претензией, Цинсюань был терпелив и понимал, — возможно? — почему так, но ради всех вознесшихся!.. Несчастной подушке достается ещё немного, прежде чем Цинсюань отбрасывает её в сторону и оставляет покои в Черных водах, ибо, признаться — без Хэ Сюаня находиться там было всё ещё.. не по себе.                     

***

      

      Подумать только.              У Ши Цинсюаня никак это в голове не укладывалось. С того самого момента, как Хэ Сюаню нужно было “ненадолго” отлучиться в Призрачный город по одной только ему известной причине, прошло несколько закатов и рассветов. И да, конечно.. они ведь бессмертные — им ли считать дни в разлуке? Но отчего-то Цинсюань очень явно ощущал это.. чем оно было? Эту неловкую паузу, да, пожалуй, так назвать это тоже можно. Знай он тогда, чем вознаградят его за ожидание, то и не подумал бы возмущаться — ни в жизнь. Никогда. Потому что, по итогу, всё прошло хорошо.              Нет, не так.. не ещё не прошло — ему и сейчас очень хорошо. До закатанных глаз, до поджатых пальцев ног, дрожащих в судороге, до гортанных всхлипываний, стекающей по подбородку слюны, потому что контролировать это Ши Цинсюань никак не может, это не в его власти, руки заняты, и рот.. вот бы ему почаще затыкали рот таким бесцеремонным способом. Он будет вовсе не против. Он знать не знал, где всё это время был Хэ Сюань. Может, разбирался в самом себе, такое уже бывало да и не раз, а может, он и вовсе последовал его примеру и наведался в магазинчики с сомнительной литературой в Призрачном городе. Но даже если его об этом спросить напрямую, маловероятно что он ответит хоть что-то, удовлетворяющее любопытство. Единственное, что Ши Цинсюань позволил себе, так это обронить ту неловкую и нелепую шутку о том, не практиковался ли Хэ Сюань где-то всё это время?              Вместо ответа Черновод красноречиво заткнул его рот щупальцем — проталкиваясь глубже в теплое пространство рта. Что же, заслуженно, и этого вполне достаточно. Цинсюань ему верил. С чего бы его драгоценному Хэ-Сюну, от сердечных дел далекому и до плотских утех равнодушному (обычно), тратить время и силы на кого-то другого? Ну не тот он, кто будет заниматься подобным, не тот. Да, он ревновал, но не к кому-то по-определению, а словно к самому времени Хэ Сюаня, проведенному где-то ещё, а не с ним. Да, он мог обратиться к нему по духовной сети.. но Черновод бы не ответил, если бы не посчитал нужным. Может, он и вовсе советовался с Хуа Чэном по старой дружбе? Страх-то какой, если подумать. И Ши Цинсюаню всё это, конечно, было интересно — но только до определенного момента. Потому что сейчас.. ещё немного, и он точно сойдёт с ума. Но даже это не будет большой потерей, ведь по сравнению с тем удовольствием которое на него обрушилось так внезапно, но так долгожданно, разменная монета в виде рассудка — плата настолько ничтожная, что смешно.              Держать веки открытыми получалось с трудом, как и улавливать всё, что происходило с его телом в эту конкретную секунду. Слишком много. Слишком много ощущений, ощущений от касаний и самих касаний; переизбыток эмоций настолько, что мысли путаются, плавятся, растекаются, отрицая саму идею быть когда-либо сформированными заново. Всё это было нечто большее, чем может принять и осознать тело и душа небожителя. То был крах всякой святости его образа, прямо на кончиках пальцев и языке Хэ Сюаня, и по итогу в нём не останется ничего святого; Хэ Сюань всё, — и как бы паршиво это не звучало, Цинсюаню хотелось сформулировать эту мысль именно так, именно этими словами, — вытрахает. Всё займет собой. Он везде. Эта его форма.. о Небеса, она была невероятной. Слов у Цинсюаня не было, и осталось только покорно обнаженное восхищение, всепоглощающее и захлестывающее с головой, как и возбуждение. Он не был уверен в том, как именно устроено это тело, но эти щупальца.. они выбивали из бедовой головы Повелителя ветров все мысли подчистую.              Всё ещё ярким оставалось впечатление от произошедшего около часу назад, как в его разум неожиданно вторгся голос Хэ Сюаня по духовной сети, потребовав, чтобы тот вернулся в Черные воды. После нескольких дней молчания и игнорирования это так удивило Цинсюаня, что он чуть не пролил вино под вопрошающе-взволнованным взглядом Се Ляня, с которым им теперь уже редко удавалось вот так собраться и побыть наедине. Но когда, запинаясь и краснея, Цинсюань пролепетал, что ему срочно-срочно нужно отлучиться, его друг отнесся к этому с пониманием. Прикрывая веки и кивая, он улыбнулся.              — Конечно, Цинсюань. Доброй вам ночи.              Вам. Это ему и, собственно..              Повелитель ветров тогда вздохнул, нервно обмахиваясь потрепанным за истечением времени веером, словно вознамерился потоками ветра согнать с лица лишний румянец. И ничего ведь от взгляда его драгоценного друга не скроется! Ему нечего было скрывать от единственного небожителя в своём кругу общения, что мог бы понять его выбор спутника по жизни и вечности, но это всё равно оставалось темой слегка неловкой даже для его, Цинсюаня, характера, открытого больше, чем нужно. Что удивительно.              Впрочем, ночь действительно обещала быть.. хорошей, допустил Цинсюань мысль в момент, когда ещё не знал, что ждет его сразу же после того жадного и влажного, — голодного, — поцелуя, инициированного Хэ Сюанем в момент их встречи.              (Как будто если бы прошла ещё секунда, то у него не хватило бы на это смелости)              И что сейчас не менее жадно, не менее голодно впивался в так соблазнительно выпирающую, почти сахарную ключицу, оставляя очередной след от своих клыков и кровоподтек, не расщедрившись на лишнюю нежность даже сейчас. Словно вся его плотоядность, сдерживаемая веками, высвобождалась при виде обнаженных участков тела Повелителя ветров. Это льстило. Но с губ всё равно норовит сбежать болезненный вскрик, не находящий выхода из-за инородного и извивающегося объекта во рту, отчего звук превращается в беспомощное мычание, своим звучанием радующее единственного слушателя. Пусть тот в этом и не сознается.              Изящное тело, что изящнее множества произведений искусств, — Хэ Сюань на одну единственную секунду понял страсть Хуа Чэна до скульптур, с каким-то внутренним сокрушением завидуя его таланту возводить грацию и чувства из грубого, неотесанного камня, когда как сам он своими руками никогда и ничего не сможет воссоздать, — выгнулось навстречу множественным касаниям, обжигающих везде, куда только можно дотянуться. Остатками разума Цинсюань чувствует холодящее кожу когтистое поглаживание на своём бедре, кружащее незамысловатый узор, и даже затуманенным разумом Цинсюань находил этот жест слегка несвойственным его исполнителю: Хэ Сюань редко поддерживал идею долгих прелюдий. И именно сейчас, в момент, когда Цинсюань думал, что сойдет с ума, или же его душа покинет тело, он решает помедлить? Серьезно? Он бы простонал жалобное и возмущенное “Хэ-Сюн!!”, но всё ещё не мог, ведь щупальце продолжало хозяйничать в его рту, принося странное удовольствие, в котором Цинсюань закатывал глаза, зная, как это выглядит со стороны и пользуясь — пусть и больше неосознанно. Когти проделали путь ко внутренней стороне бедра, подцепляя кончиками мягкую, разгоряченную кожу. Следом оставались едва видимые полосы на тон светлее, а из некоторых выглянули алые крапинки. Всё это, назло Цинсюаню, отрезвляло.              Он заизвивался по смятым простыням, чувствуя пьянящий контраст незначительной боли и возбуждения, — уже болезненного, потому что кое-кто сегодня намеренно игнорировал всевозможные эрогенные зоны, подлезая к ним поближе, но не давая ощутить ни толики удовлетворения; только раззадоривая больше, — когда влажные и всё ещё холодные, несмотря на вязкий и душный воздух (или Цинсюаню только так кажется?), присоски щупалец наконец опускаются на юношескую грудь, ни разу не терзаемую за этот вечер. Оно проходит по всей её ширине, нарочно задевая соски и игриво закручиваясь вокруг одного, кончиком заигрывая с ним. Реакцию всё это вызывает красноречивую, и небожитель искренне жалеет, что не может из-за влаги на ресницах разглядеть в полумраке лицо своего возлюбленного, пусть и прекрасно видит отсвет золотистых, жадных глаз. Волосы Цинсюаня кудрявым беспорядком рассыпались по постели, а руки, сведенные над головою и удерживаемые Хэ Сюанем, — отнюдь, не напрямую, — беспорядочно содрогались в неосознанных попытках высвободиться, чтобы закрыться от всех этих прикосновений, их переизбытка, ведь не каждый не то что смертный, но и небожитель способен вынести любовь демонического характера; пусть и любил Черновод по-особенному.              До влажной пелены перед глазами.              Ши Цинсюань был готов хныкать и скулить, прогибаясь в пояснице до характерного хруста костей. Все тело объято огнем, разгорающимся откуда-то изнутри, словно ветер, не задумываясь о последствиях, разносил языки пламени лесного пожара на многие мили. Обжигая, а ведь здесь даже не могло быть жарко! Несмотря на это, пот струился по телу крошечными ручьями; все простыни взмокли, и надо же, центром всего этого хаоса был Ши Цинсюань.. А ведь Хэ Сюань всё также был одет в свои тяжелые, темные одежды, ни разу себя не коснувшись, не позволяя того и ему. Стоило задуматься, как стало страшно: что же с его выдержкой? Она просто непробиваема? Внизу всё заныло: он представил, как сдерживается Хэ Сюань, испытывая своё терпение, и как, должно быть, он возбужден. У Цинсюаня ноги сами по себе сводятся вместе от одной только мысли, что будет, если.. Прежде, чем в голове формируется слово перестанет, где-то прямо над ухом раздается рычание, отчего Цинсюань практически замирает весь, стараясь подметить изменения не раскрывая сомкнутых пару мгновений назад век. Мурашки предательски пробегают по коже, когда он понимает, что каждое щупальце, до этого не отлипавшее и измывающееся над его телом, замерло. То, что игралось с грудью по-свойски, то, что обмотано вокруг правой лодыжки, и то, что так усердно оставляло отметины присосками на левом бедре. Резко становится непривычно пусто — Хэ Сюань перестал трахать его рот, вынимая это инородное нечто с характерным влажным звуком. У Цинсюаня губы болели в уголках от перенапряжения, и он чувствовал себя в этом плане настолько измотанным, как ни разу после ублажения возлюбленного ртом.              Ши Цинсюань ещё не открыл глаза, но понимал: Хэ Сюань всей своей массивной фигурой навис над ним. Это ощущалось так, будто он — крошечная декоративная рыбешка, глотающая пыль и песок со дна аквариума, и неизвестно как попавшая в зону обитания чего-то в несколько раз больше, страшнее, хищнее. Зубастее. Может, ему сейчас и вправду вопьются клыками или когтями в шею, разрывая артерию, может.. Странный для Цинсюаня, первородный страх, возникающий рядом с таким Черноводом (такой же естественный, как страх утонуть, если оказался на глубине), затыкается тут же, как шеи касаются холодные, обкусанные губы, оставляя нежную, так контрастирующую со всем происходящим ранее, дорожку поцелуев прямо до груди. Небожитель в изумлении распахивает веки, и слипшиеся от солоноватой влаги длинные ресницы милейшим образом поблескивают в полумраке, рассеиваемом редкими свечами в покоях Князя демонов.              Их взгляды пересекаются. Всего одна секунда, но такое чувство.. что в тот момент между ними, — в том самом пересечении — взял своё начало новый мир, где они вдвоем, рука об руку, будут главными и единственными высшими, небесными существами.              Да, может быть, но скорее всего Цинсюаню просто-напросто вскружил голову новый поцелуй, которым Хэ Сюань вознаградил его, выпуская из плена чужие руки, позволяя вцепиться в себя со всей имеющейся в этом божестве силы. Темная и плотная ткань одеяния даже жалобно затрещала между пальцев, впившихся до побеления костяшек. Цинсюань мял его губы, шероховатые, такие холодные, своими. Разгоряченными и припухлыми от всего, что с его ртом вытворяли сегодня. Черновод вновь издает рык, несвойственный существу человеческому; а после без зазрения совести кусает возлюбленного за нижнюю губу, всё так же бессовестно её оттягивая. Хэ Сюань сам себя им дразнит. Знает, что Цинсюань недостаточно терпелив, чтобы делать это самостоятельно, вот и приходилось.. изощряться. И как бы жалобно сейчас не скулил Цинсюань, демон знает: он не против. Это осознание опьяняло каждый раз. Чтобы он ни сделал, Цинсюань спустит ему с рук, будет полностью открыт, доверчив, подставляя свою нежную, розоватую кожу, в которую впиться острыми когтями труда не составит совершенно, чтобы из плоти, как из безжалостно сжатого в руках граната, хлынул алый-алый сок, вкусить который наслаждением будет наивысшим, пальцами впиваясь в нутро и разрывая мякоть. Но он не станет этого делать. Не станет срывать с ветви плод, портить его, мараясь по локоть в соку; насладится иначе.              Он может себя контролировать.              Может.              С губ Цинсюаня срываются первые за этот вечер слова (неужели его что-то смогло заткнуть на такое продолжительное время?), сквозь пропитанные шуткой, но долю правды имеющие:              — Ты такой жестокий, Хэ-Сюн..              Будь Хэ Сюань достаточно наглым, он бы усмехнулся с едким да ну? Но вместо этого только хмыкает, наконец стаскивая со своих плеч темное, местами расшитое золотом ханьфу, отбрасывая в сторону за ненадобностью. Ши Цинсюаню не хочется глаз с лица его отводить ни на секунду, но.. ему так любопытно! Нижним одеждам Хэ Сюаня не пришлось ждать столько же, сколько и верхним — он высвобождается из них сразу же, подмечая, как пристально, внимательно и самозабвенно его рассматривают прямо сейчас. Ши Цинсюань с каким-то неясным ему восхищением смотрел на то, как за спиной у Хэ Сюаня путались, извивались, ожидая — как будто бы! — своей очереди, щупальца. Со множеством злосчастных присосок, что бесстыдно наоставляли на теле небожителя множественные следы, наливающиеся красно-синей палитрой.              Так, значит, все-таки со спины.. Даже сейчас его интерес не знал границ. Он бы попросил Хэ Сюаня хоть немножко, чуть-чуть повернуться боком, чтобы рассмотреть получше.. но этого ему сделать не дают, хватая щупальцем за щиколотку, и резко подтягивая ближе. Словно он не тяжелее мягкой игрушки. Он пискнул, осознавая, как в таком положении нелестно раскрыт перед Хэ Сюанем, чего тот и добивался, рукой отводя одно из бедер Цинсюаня в сторону.              — Думаешь, — начал он, и голос демона был низким, с вымученной хрипотцой. Для Ши Цинсюаня жутко сексуальным, одним словом. — Ты заслужил?              Сейчас ему взаправду захотелось расплакаться. Брови задрожали в немом, но красноречивом: «ты издеваешься, да?» И Хэ Сюань вновь подавил несвойственную ему ухмылку. Да, — отвечает он сам себе, — может себе позволить. Он не прекращает своего издевательства этим поставленным вопросом до тех пор, пока не улавливает слухом робкого, одними губами произнесенного в такой отчаянной, постыдной мольбе:              — Пожалуйста?..               Он мог бы остаться глухим до его просьбы. Мог бы проигнорировать, наслаждаясь чужим желанием, сводящим с ума обоих, — поразительно, как он сам в себе находил на это силы, — если бы не понял, что.. слаб. Слаб перед ним в этот момент, слаб безнадежно, позорно;              постыдно (?)              И когда Повелитель ветра, так нагло и без разрешения, приподнимается на локтях, утянув Черновода в новый, плавный поцелуй, так кстати подмечая его секундное оцепенение и сомнение, зная, когда именно нужно подтолкнуть к краю, эта мысль закрепляется в голове основательно: вынесенным приговором, руками, сцепленными за шеей.              — Сжалишься?              Вопрос прямиком в поцелуй. Неожиданно для себя князю демонов остается только принять, что это его слабое место, и двинуться слегка вперед, заново укладывая Ши Цинсюаня на подушки, в темной ткани которых тот так соблазнительно утопал. Как в нем самом. Странная ассоциация, но она будоражила сознание, нравилась ему.              — Придется, — когтями Хэ Сюань ведёт от рельефа слегка выпирающих ребер к излюбленным им ранее бедрам, подхватывая их поудобнее, дразняще в первую очередь для себя оставляя след из едва заметных царапин. — Ты же меня изведешь.              Последняя пара слов.. звучит как чистосердечное признание, сказанное с придыханием и клятвой на уже мертвом сердце, если не отсутствующем вовсе; как в исповедь о чем-то. Ши Цинсюань смотрит на него неясно, со сквозящим через взгляд вопросом, смотрит с пару секунд, чуть сощурившись нежнейше-невинно, а после, подставляясь очередным ласкам его подоспевших щупалец и холодных рук, влюбленно думает:              Ну что за невыносимый.              Впервые, не сговариваясь, Хэ Сюань будет с ним согласен.