Где ты?

Минхо открыл глаза, чувствуя глухую боль в висках. Голова была тяжелой, как будто кто-то положил на нее каменную плиту. Свет пробивался сквозь занавески, но он только раздражал. Минхо перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку, надеясь, что утро пройдет само собой. Однако мысли, как назойливые мухи, не оставляли его в покое. Слова Феликса и Хёнджина эхом отдавались в голове: “Ты не можешь просто нас послать, Минхо. Мы тут, чтобы помочь.” Но тогда он просто сорвался. Накричал, бросил несколько острых фраз, которые теперь грызли его изнутри. Он не хотел их обижать, но в тот момент ничего не мог с собой поделать. Они не понимали, что это его боль, его борьба. Минхо тяжело выдохнул и сел на диван. Комната была идеально чистой — ни следа беспорядка, оставленного вчерашними событиями. Видимо, Феликс и Хёнджин убрали всё, пока он спал. Ещё одно напоминание о том, как сильно они старались помочь, несмотря на его грубость. На кухне стояла тарелка с накрытым завтраком, который кто-то явно оставил для него. Минхо почувствовал ком в горле, но подавил его, будто не хотел признавать свою вину. Он машинально взял кружку, налил воду из чайника и сел за стол. Тишина казалась оглушающей. Еда стояла нетронутой, а он просто сидел и смотрел в одну точку, снова и снова возвращаясь к тому, что сказал. “Помочь?! Да вы даже не понимаете, через что я прохожу! Не видите нихрена! Так чего вы сюда приперлись, черт подери?! Хотите героически спасти меня? Хотите, чтобы я стал "счастливым" только потому, что вы рядом? Да к чёрту всё это! Я вас не просил быть здесь!” Теперь эти слова звучали абсурдно. Он и сам знал, что помощи нуждался как никогда. Но гордость, смешанная с болью, толкала его к одиночным поискам. Минхо взял вилку, но не смог заставить себя поесть. Всё, что он мог, — это снова и снова возвращаться к мыслям о Джисоне. Где он? Жив ли он? Эти вопросы прожигали его изнутри, не оставляя пространства для сомнений. Несмотря на усталость, несмотря на тяжелый разговор с друзьями, Минхо понимал одно: останавливаться нельзя. Он положил вилку и вышел из кухни. Нужно было выработать план, решить, где ещё искать. Город был огромен, но он верил, что Джисон где-то там. "Прости, Феликс. Прости, Хён,"— подумал Минхо, натягивая куртку. "Но я должен сделать это сам." Минхо шагал по улицам, не замечая, как пролетает время. Каждый прохожий становился для него возможным Джисоном. Он бросался взглядом на каждого с рыжими волосами, на каждого с тонкими запястьями, ища в их лицах хоть малейшее подобие того, кого он потерял. В его голове крутились слова, которые не давали ему покоя: "Я искал тебя." Ноги становились тяжёлыми, но он не мог остановиться. Он бесцельно метался по улицам, входил в кафе и магазины, бросал взгляд на лица людей, надеясь, что среди них окажется тот, кого он искал, тот, кто мог бы остановить его душевную боль. Прохожие, скрытые в толпе, не замечали его. Но Минхо отчаянно искал, отчаянно верил. Где-то среди тысяч лиц скрывался Джисон. "Он где-то здесь. Я найду тебя."— шептал он себе под нос, проходя мимо людей, чувствуя, как из трещин в его мозгу вырисовываются образы. Он не замечал, как сумрак наступает, как город окутывает его мрак. Это было не просто поиском — это было отчаянной гонкой за тенями прошлого, за тем, что утратил. И если бы только можно было вернуть хотя бы тень, Минхо был бы готов на всё. "Где ты?" Он шептал это в темные уголки города, в каждую трещину в асфальте, в каждый шумный угол, где люди несли свои заботы, не зная, как сильно он страдает. Минхо чувствовал себя слепым и глухим в этом мире, где никто не искал его Джисона, кроме него самого. "Я буду искать. Пока не найду." И вот, когда он уже почти не мог стоять на ногах, когда глаза слипались от усталости, он вдруг почувствовал, как чьи-то руки обвили его плечи. Это было настолько неожиданно, что Минхо сразу же замер, будто застыл во времени. Он повернулся, не понимая, что происходит. И тогда увидел — это был Феликс. Его глаза были полны заботы, а лицо — напряженным. Но Минхо не мог ничего сказать. Он не мог найти слов. — Минхо, ты должен отдохнуть, — сказал Феликс, его голос был тихим, но твёрдым. — Ты не можешь продолжать так. Ты не можешь просто терять себя. Минхо чувствовал, как что-то внутри него рвется. Это было так больно. Он хотел сказать, что не может остановиться, что не может дать себе покоя. Но его голос не выходил. Вместо слов из его груди вырвался только болезненный вздох. И тогда он понял. Он не мог больше. Он опустился на колени, как будто его тело больше не слушалось, как будто оно просто решило сдаться. Он не мог держать себя в руках. Он не знал, как долго он сидел там, на холодной земле, с руками, обхватывающими голову, пытаясь справиться с тем, что происходило внутри него. Он не мог не плакать. Слезы хлынули, как река, которую он не мог остановить. Он пытался держаться, но всё, что он чувствовал — это боль. Боль от утраты, боль от того, что ничего не получается, боль от того, что он больше не знает, как быть. Он так устал. Так сильно устал. — Я не могу, — проговорил он, всхлипывая. — Я... не могу больше искать. Я не могу... Я так устал. Феликс присел рядом с ним, крепко обняв его. Минхо не пытался вырваться, не пытался быть сильным. Он просто позволил себе быть слабым, позволил себе быть тем, кем он был. Он не мог больше бороться с этим. Он больше не знал, что делать, и это было самым страшным. Это было ужасно — чувствовать, как теряешь контроль над собой. И вот тогда, когда его слёзы становились всё громче, Минхо услышал ещё один голос, который не был чужим. Хенджин подошёл и положил руку ему на плечо, его взгляд был полон жалости и понимания. — Ты не один, Минхо, — сказал Хенджин тихо. — Мы с тобой. Мы всегда будем рядом. Минхо не мог остановиться. Он плакал, как ребёнок, как тот, кто потерял всё. Как тот, кто не знал, что делать дальше. И его друзья просто сидели рядом, давая ему возможность почувствовать, что он не один в этом мире, что хоть кто-то рядом, кто-то, кто не бросит. Минхо больше не пытался скрывать свою боль. Он просто был. И, возможно, это было всё, что ему было нужно — просто быть с ними, чувствовать, что его не оставили, что он не один в своей боли. Он не знал, когда это началось, но вдруг его мир потемнел. Он сидел на земле, Феликс и Хенджин стояли рядом, их руки всё ещё крепко держали его, но он уже не чувствовал их. В груди стало настолько тяжело, что воздух просто исчез. Он пытался вдохнуть, но каждый новый вдох причинял боль. Его сердце колотилось так, как если бы оно пыталось вырваться из груди, а голова кружилась. Тело словно охватывала холодная хватка страха, и его руки начали неметь, как будто кровообращение в них замедлялось. Феликс сразу заметил изменения в его лице — Минхо побледнел, его глаза стали стеклянными, а дыхание стало поверхностным и резким. Без слов, они поддержали его и повезли в больницу. Как только Минхо вошел в приёмный покой, он едва стоял на ногах. Боль в груди становилась невыносимой, и ему казалось, что его сердце готово разорваться. Он не мог больше дышать, и его руки тряслись, как лист на ветру. Его было невозможно остановить, он не мог больше контролировать себя. Доктор сразу же провел несколько тестов, попросил успокоиться, но когда результаты пришли, его лицо побледнело. Он посмотрел на Минхо, а потом на Феликса с Хенджином, перед тем как тихо произнести: — У него кардиомиопатия. Это болезнь сердца, которая постепенно разрушает его ткани. В его случае это развивающаяся форма болезни, когда сердце теряет свою способность правильно сокращаться и качать кровь. Она прогрессирует, но её невозможно вылечить. Мы можем только замедлить её развитие. Слова доктора звучали как приговор. Минхо сидел, сжав ладони в кулаки, его глаза, полные боли и страха, не могли оторваться от лица врача. Он не хотел верить. Он не мог верить, что его сердце — это не просто орган, который пульсирует в его груди, а нечто, что медленно умирает. — Что это значит для него? — спросил Феликс, его голос срывался от волнения. — Это значит, что он может чувствовать резкие боли в груди, одышку, слабость, и в какой-то момент его сердце может просто не выдержать. Он должен быть под постоянным наблюдением. Важно, чтобы он избегал физических нагрузок и стрессов. Но, к сожалению, излечить эту болезнь невозможно. Минхо сидел в тишине, ощущая, как его мир рушится. Весь этот момент словно растягивался, как вечность, и каждый звук, каждое слово, звучало как страшный приговор. Его тело теперь было ограничено не только болью, но и тем, что он чувствовал внутри — то, что он больше не мог быть сильным. Он больше не мог просто бежать вперёд, он не мог продолжать искать Джисона, не мог больше даже просто жить так, как раньше. Всё, что он чувствовал, — это невыносимое ощущение того, что его жизнь и так уже была разрушена, а теперь его тело тоже предавало его. Он хотел закричать, но не мог. Боль сжимала его так сильно, что слова не могли вырваться. — Ты не один, — сказал Хенджин, сдерживая эмоции. — Мы с тобой, Минхо. Мы будем бороться с этим вместе. Минхо посмотрел на них, его взгляд был полон отчаяния и бессилия. Он пытался улыбнуться, но его губы не двигались, он не мог этого сделать. Всё, что он чувствовал, — это страшная пустота и осознание, что он больше не сможет быть тем, кем был раньше. — Я не могу, — прошептал он, едва слышно. — Я не могу больше... всё потерять. Минхо всегда боялся больниц, их стерильный запах, холодные стены и белые халаты. Эти воспоминания тянулись с детства, когда он был еще маленьким и по незнанию попадал в больницу с различными травмами, одна из которых была особенно запоминающейся. Тогда его маленькое тело не выдержало перенапряжения, и он оказался в травматологическом отделении после того, как случайно упал с дерева, сорвавшись с высоты. Все эти неприятные звуки — шум капельниц, тихие шаги медсестер, громкие разговоры людей за дверью — остались в его памяти, словно зловещая тень. Но самой страшной была одна сцена, когда его оставили одного в палатной койке на долгие часы, без родных рядом. Минхо тогда плакал, его охватывала безысходность, и он чувствовал себя беспомощным. Он так и не понял, почему его мать не пришла, ведь он так хотел быть с ней, чувствовать, что всё будет хорошо. Когда она, наконец, пришла, она была другой — сильно усталой, словно этот день забрал у неё все силы. Он тогда почувствовал, что больница не просто место, где лечат — это место, где забирают всю душу, где ты остаёшься один, даже если вокруг есть люди. С тех пор Минхо всегда избегал больниц, неважно, сколько боли ему приносила его болезнь. Когда ему поставили диагноз, врачи рекомендовали лечиться в стационаре, под постоянным контролем, с рядом медикаментов и процедур. Но, когда Минхо услышал о перспективах лежать в больнице, его страх возобновился с такой силой, что он решил отказаться от стационара. Лежание в койке, все эти уколы, наблюдение за ним — он не мог снова оказаться в таком положении. Он не хотел чувствовать себя бессильным и уязвимым. Он выбрал лечение дома — препараты, которые назначили, он принимал неохотно, с постоянными сомнениями. Каждый раз, когда ему приходилось глотать таблетки, он думал о своей беспомощности, словно эти лекарства лишь усиливали его страх. На самом деле он пытался скрыть от окружающих своё мучительное состояние, показывая, что всё в порядке, но внутри его терзала не только боль, но и внутренний страх. Каждое утро он просыпался с ощущением, что тело не совсем его. Иногда казалось, что сердце бьется слишком громко, как будто оно хочет вырваться из груди. Но он не хотел признавать, что болезнь уже забрала часть его. Он боялся, что если начнёт лечиться по-настоящему, это будет означать, что он сдался. Сдался бы больнице, сдался бы себе. Минхо не хотел быть слабым, не хотел открываться людям. Слишком много раз он чувствовал себя беспомощным в детстве, и он не мог позволить себе быть таким снова. Друзья его пытались убедить, но Минхо стоял на своём, предпочитая остаться дома, даже если это означало жить в постоянном напряжении, в страхе, что каждый день может быть последним.