Чувствительность

      Предугадать, во что всё выльется, Куай Лян не сумел. Хотя должен был бы. По крайней мере, сам он считал ответственным за произошедшее себя — никак не следующего его указаниям Кенши. Потому и стремился возложить все тяготы последствий на свои плечи.       «Это вполне можно было предугадать. Стоило только напомнить себе, что Кенши незрячий», — признавал Куай Лян. Но тем лишь усиливал чувство вины, совершенно уже бессмысленное.       Вспоминать о последствиях собственной непредусмотрительности было… стыдно. А ещё больно. В сердце Куай Ляна будто иглы втыкали — и тем глубже, чем больше фрагментов всплывало в памяти. Потому что он мог предугадать. Потому что имелось и иное решение. Потому что ему не захотелось избрать то. С какой стороны на ситуацию не посмотри — а у него была такая возможность, в отличии от Кенши, — ответственность за происходящее лежала исключительно на нём. Но Куай Лян оказался слишком ненадёжным, чтобы привести всё к верному решению. Из собственного эгоизма он совершил серьёзную ошибку. И теперь должен был за неё ответить.       А ведь изначально планировалась тренировка осязания, не более…       Куай Лян потратил много времени, чтобы придумать, как научить Кенши видеть кожей. Смещение фокуса внимания с угасшего — пусть и отчасти восстанавливаемого Сенто — зрения на слух и обоняние по сравнению с этим оказалось лёгкой задачей. Может быть, следовало на них остановиться. Но Куай Лян верил в Кенши, пожалуй, больше, чем в себя. А потому ждал, что тот справится. К тому же осязание временами позволяло определять опасность раньше, чем слух или обоняние. Это Куай Лян знал по собственному опыту: шаги могут быть не слышны, а запахи слишком смешаны, чтобы выделить один, но вибрации половиц, потоки воздуха при движении и почти невообразимое — изменение температуры области никогда не подводят. Для незрячего способность воспринимать мир кожей подарила бы новую наполненность жизни. Поэтому он продолжал искать вариант, с которого мог бы начать Кенши.       И нашёл. Вспомнил игру, в какую он вместе с другими ребятами из клана играл в далёком детстве. Правила были просты: последний участник рисовал пером на спине предшествующего ему рисунок, тот передавался дальше по цепочке и воспроизводился на бумаге первым. Часто в итоге получался трудно составляющийся в общую картину набор линий. Но сейчас не это имело значение. В текущей цепочке окажется только два звена, а значит, точность воспроизведения возрастёт — так посчитал Куай Лян.       Правила, конечно, пришлось немного изменить. Во имя избегания широты интерпретации вместо рисунков Куай Лян выбрал слова. Так у Кенши не оставалось возможности пожаловаться на его художественные способности. Так появлялся лишь один правильный ответ, за который не следовало наказание.       То, к слову, Куай Лян придумал быстро. Даже в малом количестве холодная вода доставляла дискомфорт и обостряла реакцию рецепторов на коже. Поэтому он решил смачивать перо и писать им следующее после неверно понятого слово.       А вот о вознаграждении Куай Лян даже не стал думать. Посчитал, что Кенши будет достаточно одного лишь подтверждения, что он справился верно.       На том закончился этап планирования. Сама же тренировка была назначена на вечер. И этому имелась определённая причина: напряжённые по максимуму за день мышцы следовало расслаблять перед сном, а сосредоточение на невесомых прикосновениях пера как раз способствовало расслаблению. Иначе понять, во что складываются касания, было невозможно. Кенши до этого предстояло додуматься самому — Куай Лян не собирался всё разжёвывать.       Но только солнце скрылось за горизонтом, поступил первый тревожный сигнал.       — Мы сегодня не будем ужинать? — поинтересовался Кенши, чем и отвлёк от предупреждения. — Я не чувствую, чтобы что-то готовилось.       — Позже, — заверил Куай Лян. — Сейчас ты будешь работать над тем, чтобы видеть кожей. Объяснять, как это, долго, так что оголяй свой торс и ложись на кровать, — дал он, казалось бы, точные указания.       — А что нужно будет делать? — всё равно спросил Кенши.       Куай Лян тяжело вздохнул. Который уже раз он посчитал, что одной обстановки достаточно, чтобы вынести заключение? Нет, можно было, конечно, по перьям и ведру в его руках вкупе с ранее полученными указаниями догадаться, какая тренировка предстоит. Но только, если видишь. Кенши же сейчас даже Сенто не держал. И всё равно посчитал, что досада Куай Ляна направлена в его сторону. Безропотно тот потянулся к завязкам, удерживающим кирасу.       «Может, оно и к лучшему, — наблюдая за ним, подумал Куай Лян. — По крайней мере, времени уйдёт меньше».       — Надеюсь, будет не как с арбузом… — буркнул Кенши перед тем, как лечь.       Лёг тот по привычке на спину. На миг Куай Лян замешкался — первоначальный план предполагал, что Кенши ляжет на живот, — но уже в следующий передумал вмешиваться. Особой разницы, где писать, не было.       — Ничто о твою голову разбиваться не будет, — успокоил Куай Лян. — Твоя задача — сосредоточиться на ощущениях и постараться понять, какое слово перо вычерчивает на твоей груди. Если ошибёшься, я обмакну его в холодную воду перед тем, как писать вновь, — объяснил он. Тоже, казалось бы, точно. Но…       — Как я пойму, когда слово окажется полностью написано? — после недолгих раздумий спросил Кенши.       — Я буду задавать вопросы, когда закончу писать, — ответил Куай Лян. Вновь он почувствовал досаду. И вновь она была направлена не в сторону Кенши, желающего просто понять, как нужно действовать. — А ещё буду напоминать тебе, что следует сосредоточиться. Каждый раз, когда соберусь писать снова, — в качестве извинений добавил Куай Лян. — Ты готов? — осведомился он, занося руку с пером над грудной клеткой Кенши.       Тот уверенно кивнул.       Первым словом, которое выбрал Куай Лян, было «человек». Не торопясь, он принялся писать то. Линии выводил старательно, будто на уроках каллиграфии, — одна за другой, чтобы не возникало сомнений — и так увлечённо, что не обращал внимание, как сильно напрягаются мышцы Кенши. Тот же неосознанно старался сжаться, стать меньше, чтобы избежать непривычных ощущений.       Когда Куай Лян закончил писать, вся кожа Кенши покрылась бисеринками пота. Это был второй сигнал. Но он списал всё на безуспешные попытки сосредоточиться. И даже не удосужился рассмотреть иные варианты…       — Какое слово я написал?       — Может быть… — предполагал Кенши, и голос его притом подрагивал — это был уже третий сигнал. — «Чемпион»? — наконец дал свой ответ тот.       — Нет. Пробуй ещё раз, — настоял Куай Лян. Как и обещал, он окунул перо в холодную воду.       Только капля разбилась о кожу, всё тело Кенши прошил импульс. Руки срывались прикрыть торс, защитив от непривычных ощущений, но тот усилием воли удерживал их на кровати. Потому что был горд. Потому что избегал казаться слабым. Потому что не хотел разочаровать… К сожалению, Куай Лян и тогда не отреагировал — пропустил четвёртый сигнал.       Но к выбору следующего слова он подошёл ответственно. Остановился на том, что в один день стало накрепко связано с Кенши. Настолько тому близкое, что трудно было не догадаться. И получил уверенный ответ:       — «Сенто».       — Верно, — подтвердил Куай Лян и потянулся за сухим пером. — Дальше слишком просто не будет, так что не больно-то радуйся.       Кенши тяжело вздохнул, но промолчал. И стоило бы спросить, о чём он думает…       Посчитав, что вздох знаменует о готовности, Куай Лян принялся писать третье слово — достаточно, по его мнению, близкое к Кенши, но уже не такое предсказуемое — и игнорировать последующие сигналы. Даже особенно яркие вроде учащающегося дыхания и всё усиливающегося потоотделения. Что уж было говорить о еле заметных, но не поддающихся полному волевому контролю движениях. Ко всему Куай Лян оставался слеп, пусть единственный из них двоих мог использовать зрение. Впрочем он всё прекрасно замечал. Просто… Не желал останавливаться.       — Кажется, это… «Странствие», — куда менее уверенно — или так только казалось из-за чрезмерно частого дыхания? — ответил Кенши.       — Верно, — непроизвольно кивнул Куай Лян. — Продолжаем.       Тренировка набирала обороты. Ещё в двух словах — «победа» и «обретение» — Кенши ошибся. Но уже со следующими — «сражение» и «глупость» — сравнял счёт. Оставалось только определить, случаен ли такой результат. Для этого Куай Лян подготовил ещё три слова — если Кенши назовёт все верно, то тренировку можно было считать успешной.       Он уже привычными взмахами принялся писать седьмое по счёту, когда получил больше, чем сигнал:       — Куай, я… Нужно остановиться. Думаю, это слово «гордость», но… достаточно.       — Да, «гордость»… — удивлённо произнёс Куай Лян. Слово он дописать не успел. — Я собирался дать ещё два слова. Почему ты решил сдаться сейчас? — в попытке подначить Кенши продолжать прятался собственный эгоизм. Острое желание дойти до конца и увидеть результат.       — Разве… это так незаметно? Или работа над тем… чтобы кожей видеть, заключается… ещё и… — не смог подобрать слов Кенши.       Только тогда Куай Лян обратил должное внимание на состояние того. Только тогда он осознал, сколько всего не предусмотрел. Не учёл вечернее время, когда люди проще испытывают возбуждение. Проигнорировал все сигналы тела Кенши. Наконец не рассмотрел тот факт, что чувствительность у незрячих гораздо выше. Это был его полный провал как наставника. Но собственный эгоизм не позволил признать свою неправоту в тот же момент. Отчасти поэтому Куай Лян избрал неверное решение и совершил серьёзную ошибку.       Кенши не воспротивился. Не сказал ни слова против, не оттолкнул. Но разве можно было найти в том утешение? Особенно если давно упал в запретные чувства, просто до последнего этого не признавал. Даже перед самим собой.       Правда заключалась в том, что Куай Лян испытывал ни с чем несравнимое наслаждение, пока наблюдал за извивающимся в экстазе телом Кенши. Когда оно льнуло к рукам, отзываясь на незначительные ласки, у него перехватывало дыхание. Когда же содрогалось, жаждая разрядки, он ощущал, как в его груди тает давно закованное в лёд сердце. Вероятно, ещё имелись шансы, что осязание позже станет для Кенши щитом, но… Тогда оно делало его именно беззащитным перед ощущениями. И Куай Лян этим пользовался. Уверенно прикасался, то заставляя скулить в нетерпении, то освобождая от до боли яркого возбуждения. Он слишком откровенно наслаждался открывающимся перед его глазами зрелищем и думал лишь о том, что не зря когда-то решил настолько отдалиться от людей. Стоны Кенши, казалось, сотрясали стены. Пусть напоминали Куай Ляну мелодию.       Утешения не было и в том, что он задействовал одни лишь руки. Потому что имелось иное решение — позволить Кенши разобраться со своим возбуждением самому.       «Нет, всё произошло из-за моего эгоизма. Я хотел, чтобы так и случилось, — наконец признался себе Куай Лян. — Но нельзя позволить произошедшему повлиять на наши дальнейшие судьбы. Пусть уж Кенши считает, что это был акт помощи и не более».       Говорить с тем, однако же, он не спешил…       Долгое время и Кенши, вторя ему, делал вид, будто ничего не было. Но только завершились тренировки, полностью растерял невозмутимость. Перед Куай Ляном оказался смущённый и совершенно не знающий, как дальше вести себя, юноша. Но даже тогда он молча наблюдал за тем в ожидании. Из осторожности — так объяснил себе. Потому что непредусмотрительные попытки переубедить могли сработать в обратную сторону. Вот только много ли правды было в этом? Куай Лян предпочёл не думать.       После часа смущённых метаний, во время которых Кенши то порывался встать и выйти на улицу, то садился обратно и ерошил без того находящиеся в беспорядке волосы, он сдался:       — Ты можешь наконец сказать, что тебя волнует?       — Разве… Наверное, да, — покорно заговорил тот, но к сути подбираться ещё не осмеливался. Впрочем сел за стол и больше не пытался вскочить на ноги — за это уже спасибо. — Мне… очень стыдно за вчерашнее. Я был… слишком громким, да и… просто слишком, — стремясь спрятать своё лицо, Кенши зарылся рукой в волосы. Так и застыл, боясь теперь открываться.       — Тебе нечего стыдиться — для твоего возраста и положения это нормальная реакция организма, — как только умел успокоил Куай Лян. И сразу же сменил тему: — Сегодня можешь не бояться есть. Порция больше, потому что вчера ты так и не ужинал.       Прежде чем пробовать, Кенши всё равно положился на обоняние. Стоило бы испытать гордость — тренировки не прошли даром, но Куай Лян вместо того ощутил очередной укол иглой в сердце. Потому что уж больно это действие говорило о недоверии. Потому что после тренировки осязания, вылившейся в серьёзную ошибку, он не мог связывать с чем-то иным любой жест Кенши. Потому что тот имел полное право относиться к его действиям теперь с сомнением. Но разве от понимания этого становилось легче?       — Ещё кое-что, — покончив с ужином — и когда только успел? — вновь вернулся к теме Кенши. — Может, скажу глупость, которая и внимания не стоит…       И тут Куай Лян осознал, насколько серьёзную ошибку совершил. В который раз он отодвинул на второй план то, что Кенши незрячий, а значит, более чувствительный? А значит, даже без способности видеть кожей делает о чём-то вывод, исходя из ощущений… Куай Лян совершенно не предусмотрел, что для Кенши больше не имеет значения, как выглядит человек, если с тем ему хорошо. Но осознал это как нельзя вовремя, чтобы перебить грубым:       — А я слишком стар для глупостей…       Потому что иного пути ответить за свершённую серьёзную ошибку Куай Лян не рассматривал. Потому что он считал себя обязанным отдалиться. Потому что… это было правильно? Или же его снова одолел собственный эгоизм, заставляя прятать свои чувства?       Так или иначе, но Кенши не посмел продолжить то, что было начал говорить. Повесил голову, крепко о чём-то задумавшись. А потом…       — Я буду ждать, — удивил решительным.       Ответ поразил сердце тысячью иголок. Куай Лян понял, что заковать то обратно в лёд больше не получится. Слишком многое изменилось в его жизни с появлением Кенши. Слишком изменился он сам. Чувства обрушились на него даже в окружённом пустошами, где на мили вокруг души не видать, доме. Так как можно было от них избавиться? Никак… Но стоило ли им давать волю? Нет. А Куай Лян дал.       Ответственным за произошедшее он считал себя, и зря Кенши позволил ему принимать решение, каким образом разбирать последствия. Для него оно существовало всего одно. Потому что… Да разве Куай Ляну нужно было называть себе причину, чтобы поступить именно так?