OMORIONETTE

Это был день рождения Кела. … Никто не пришел. Он знал, почему так было. Он знал, что после того, как кто-то умирает, никто не захочет ничего праздновать. Это была Мари. Все так любили Мари, включая его. Ее улыбка, ее смех — как она освещала комнату, насколько она была надежна, как много она старалась. Если и был кто-то близкий к идеалу, Кел знал, что это она. Он раньше думал, что его брат и она были одинаково подходящими друг другу. Может быть, именно поэтому, когда Хиро его игнорировал, с ним было все в порядке. Он просто хотел, чтобы кто-нибудь пришел. Это была не вечеринка. Конечно, был торт, но его молча оставили для него. Его родители все еще пытались разбудить Хиро, разговаривали с ним и любили его как можно больше. Они поздравили его с днем ​​рождения. Они купили ему торт. У них были некоторые подарки, которые они приберегали. Это его тринадцатый день рождения, большая перемена в подростковом возрасте. Кел открыл подарки, один за другим. Он подумал, что должен улыбнуться — поблагодарить их за подарки, когда он клал их на обеденный стол. Но это был только он. Они уже ушли. Кел был благодарен, потому что они принесли ему подарки и торт. Они любят его. Несправедливо ожидать большего, не тогда, когда Хиро было так плохо. Кел уверен, что они поступили бы с ним так же, если бы ему было также плохо, как Хиро. Вот во что он решил верить. Часть его хотела представить, как его друзья там занимают свои места, как в прошлом году. Санни будет рядом с ним, тихонько разглядывая его подарки и доставая коробки, чтобы поиграться с ними. Бэзил будет хлопать и описывать каждый предмет, говоря, как он завидует, зная, что это заставляет Кела надуваться от гордости за то, что он получил такой продуманный подарок. Обри будет подшучивать над ним, как обычно, говоря, что он слишком стар для этого, хотя сама хочет этого. Хиро будет с другой стороны, ерошить ему волосы и напоминать ему поблагодарить маму и папу за все подарки. Мари будет смотреть с этой ласковой улыбкой, положив голову на ладонь, спрашивая его, что он будет делать со своими новыми игрушками или играми. Когда он ныл о получении одежды, она смеялась и говорила ему, что он будет выглядеть намного круче в этой модной одежде. Она упоминала, как зрело он выглядел в одежде, которую ему купили для концерта. Его концертная одежда была красивая и нарядная. … После похорон Кел спрятал её глубоко под кроватью. … Кел тогда трясся от предвкушения, когда его друзья вручали ему свои подарки. У Бэзила они были аккуратно завернуты в блестящую ленту, оранжевую, с блестками на кончиках. Обри бросала ему повторно использованный подарочный пакет, скрещивая руки и отводя взгляд, когда он доставал неуклюже набитую бумажную салфетку, всегда давая ему то, что он хотел, несмотря на ее фальшивую неприязнь. Санни скользил взглядом по подарку, неаккуратно склеенному скотчем, застенчивому и самодельному, с такой заботой, больше, чем он мог выразить словами. Мари хихикала и вручала свою собственную безупречную коробку, спортивную, баскетбольную упаковочную бумагу в кровоточащем оранжевом цвете. А потом Хиро… … Кел не был уверен, когда он начал есть торт. Но к тому времени, как он понял, что натворил беспорядок, он икал сквозь напряженные рыдания, пытаясь сохранять спокойствие, пока он трясущимися руками запихивал в рот остатки торта. Глазурь покрывала его пальцы, кусочки торта застревали под ногтями. Его лицо было липким. У этого чувства не было названия. Возможно, это был стыд. … Кел хотел больше торта. Если бы он съел больше, то он бы наконец перестал чувствовать себя голодным, не так ли? Почувствует ли он снова тепло и сытость? … Мари прижала пальцы к уголкам его губ, раздвигая их и раздавливая его щеки. «Всегда хорошо быть позитивным!» Лицо Кела болело. «Мне всегда нравилось, как ты счастлив, когда улыбаешься». Ему было больно, и он заплакал. «Мне тоже хочется улыбаться». Он продолжал улыбаться. «Надеюсь, ты всегда будешь таким счастливым». Если бы он продолжал это делать, возможно, однажды это снова стало бы реальностью. «Ты этого заслужил». Именно этого хотела бы Мари. Чтобы он улыбался и был счастлив. Потому что именно это делало ее счастливой. Он, должно быть, недостаточно улыбался. Он постарался извиниться перед ней. Кел не был настолько счастлив, что оставил свою старшую сестру в живых. Он извинился, потому что все еще не мог улыбнуться ей, когда она мирно лежала среди цветов. Может быть, в другое время Мари была бы жива, и все были бы рядом с ним. Все были бы счастливы вместе, старея бок о бок. Каждый день стоил бы того, чтобы прожить его. Именно этого и желал Кел. … Тарелка была по-прежнему пуста. … Кел хотел еще торта.   ***   Генри нежно погладил Мяво на полу в своей комнате, вздыхая, когда кот растянулся у него на коленях, мурлыча как мотор. Все его тревоги были напрасны, и с котом все было в порядке. Он так волновался, когда вывалился, нашел кота и поднял его. Когда она сердечно мяукнула и невинно моргнула, Генри вернулся внутрь, промокший от дождя. После того, как он высушил себя и кошку, все было кончено. Его победный момент выхода наружу закончился, едва начавшись. Это определенно была Мяво. Генри принял кошачью ласку, озабоченный и раздраженный тем, как все это не впечатляюще. Было новаторством выйти наружу, но теперь все кончено. Он сделал это. Темные тучи продолжали катиться по небу, и реальность наступила. Это был первый шаг. Это был первый реальный шаг, который он сделал к выздоровлению. Вот и все. Шаг. Мяво спрыгнула с его колен и подбежала к доске Уиджа, которую он оставил на полу. Она начала возиться с доской, заставив его споткнуться. «Осторожно…» Если она что-нибудь поцарапает, у него не будет возможности получить новую. Конечно, кошка проигнорировала его, упираясь лапами в планшетку. Мяво использовала свой нос, мягко подталкивая его вперед. Генри замер, с любопытством наблюдая, как Мяво устраивалась, садилась рядом с ним, размахивая хвостом. «М» Генри потянулся за планшеткой, и Мяво зашипела, яростно ударив его по руке. Генри взвизгнул и откинулся назад, надувшись, когда Мяво снова начала двигать планшеткой. Почему такая подлая? Он вышел под дождь ради нее... «А» Он снова попытался достать предмет, но был поражен, Мяво недовольно завыла. Генри вздохнул, позволив ей возиться. 'Р' Мяво уставилась на него. Генри уставился в ответ. Она наклонила голову, затем снова ударила планшеткой. 'И' После этого Мяво обошла доску, непрерывно мяукая. Генри потер виски большим и средним пальцами, сгорбившись. Через минуту буквы щелкнули в его голове. Он взглянул на Мяво с дрогнувшими нервами. «Мари?» Мяво прыгнула на него, ударившись головой о его бок и мяукая еще громче. Затем она побежала к двери комнаты. Когда он остался сидеть, она взвыла, бросилась назад, затем побежала к двери. Последний прыжок, и Генри двинулся, озадаченный. Я знаю, что кошки умные, но… это какое-то безумие. Генри стоял с больными ногами, шагая вперед. Мяво махнула хвостом, рванулась назад, ударила по планшетке и поцарапала доску. Генри запаниковал, схватив предметы, чтобы не повредить их. С довольным мяуканьем Мяво вернулась к двери, ожидая. Она хочет, чтобы я принес… это? К тому времени, как Мяво привела его в гостиную, Генри понял, насколько безумной была ситуация. Он не был уверен, стоит ли задавать вопросы в этот момент, открывая входную дверь для кошки. Она выбежала наружу, а затем села в конце тротуара. Она уставилась на него, ее яркие глаза следили. Генри... не был в этом так уверен. Я только что вышел на улицу. Его сердце забилось быстрее, разбив вдребезги его надежды на то, что одного шага будет достаточно. Почему мне так скоро снова нужно выходить на улицу? … И снова… Мяво была терпелива, даже когда его потрепал дождь. Генри посмотрел на темно-синее небо, а затем повернулся к своему уютному, теплого оттенка дому. «Ты... хочешь, чтобы я навестил Мари?» Генри чувствовал себя безумным, разговаривая с кошкой. Он чувствовал себя еще более безумным, когда Мяво мяукала, ее хвост медленно шевелился. Эти ожидающие глаза были слишком умными. Казалось, она заглядывала ему в душу. Генри глубоко вздохнул и направился к лестнице в свою комнату. Если я собираюсь это сделать… Генри подошел к своему шкафу дрожащими руками, его запястье было туго затянуто резинкой. Если я действительно смогу поговорить с Мари… Он уставился на всю старую одежду, которая больше не подходила ему, беспокоя нижнюю губу. После того, как он некоторое время сокрушался из-за отсутствия у него одежды, показывая, насколько он зашел, он понял, чья одежда будет примерно такого же размера, как его. Я не должен. Кел будет в ярости. Но… Я не думаю, что он вернётся домой. Генри прошествовал в другую часть комнаты, опрятную и нетронутую уже несколько недель. Мне нужно надеть что-то презентабельное. Он собрал свою гриву волос, беспорядочную, но, к счастью, чистую. Он изо всех сил пытался скрутить всю длину, резинка натягивалась на его пальцах, когда он навязывал беспорядочный пучок, фиолетовая резинка работала сверхурочно, чтобы все это удержать. В конце концов он опустил руки, рассматривая клок волос на шее. Слезы навернулись на его глаза по неизвестной причине, зная, как он научился делать пучок. Странно было, что теперь у него было столько волос на лице. Многие пряди выбились, даже тогда, странно торча. Он вздохнул, почесал щеку и уставился на шкаф Кела, зная, что одежда все еще будет на нем свободно висеть. Он сильно похудел. Ему следует набрать немного веса... Если ему было тяжело стоять и двигаться, он определенно атрофировался. Вероятно, он уже испортил тонну своих мышц. Двигаться было больно, но в ему приходилось это делать. Мяво ждала его под дождем. Генри задержался на одежде, зуд на лице беспокоил его. Он вошел в ванную, как обычно, опустив голову, отказываясь смотреть на свое лицо. Мытье водой не избавило его от этого ощущения, и с тонущим пониманием он открыл старый ящик, увидев бритву и крем. … Генри решил не смотреть и сделал все возможное, чтобы побриться без помощи зеркала. Он работал медленно, опасаясь своей шаткой работы. Каким-то чудом он не порезал лицо, сбривая эту жирную щетину. Закончив, он умылся, ощупывая и убеждаясь, что все сделал. Со вздохом он поднял глаза. Генри случайно увидел себя впервые за много лет. … В каком-то смысле,Хиро смотрел в ответ, свежевыбритый, с обрамляющими лицо волосами. Он выглядел изнуренным, истощенным и нездоровым, как будто не видел солнца десятилетиями. В нем не было ничего привлекательного. Но он отличался от того отражения, которое он едва мог разглядеть на экране компьютера в солнечные дни, которых больше не существовало. Ему снова захотелось плакать. Он знает, что не должен был расстраиваться из-за чего-то столь незначительного, но он был горд. Он посмотрел на себя и обрел надежду. Я могу это сделать. Генри не был уверен, готов ли он называть себя так, чтобы это напоминало ему о его друзьях, о Мари, обо всех людях, которые его любили. Он отделил Хиро от себя, не желая портить старые воспоминания о том, кем он был, о времени, которое он хотел защищать и лелеять. Может быть, он слишком много думал о прозвище, которое получил от сэндвича. Возможно. Но... пока он не загладил свою вину перед Келом как следует... Генри не позволил этому остаться. Кел был тем, кто назвал его так первым. Если бы Кел не назвал его Хиро, он бы и себя так не называл. «Я думаю, все еще можно исправить, — думал Генри, надевая одежду брата. — Мне нужно действовать шаг за шагом». Надев брюки идеальной длины и толстый синий свитер, который скроет его тонкие руки, Генри вздохнул. Он не привык ни к чему, кроме треников и этой свободной футболки, подергивая за круглый воротник и идя вперед. Генри взглянул в окно, наблюдая, как капли дождя скользят по стеклу. Вспышка цвета снова привлекла его внимание, оранжевый, яркий, как он видел его несколько часов назад. … Генри нахмурился, глядя на увядшие крылья мертвой бабочки. Ты улетела слишком далеко? Все было тусклым, окутанным темными облаками. Думаю, пришло твое время. ... И снова он вспомнил о Мари. Я не должен больше медлить. Прямо сейчас ему нужно было последовать за этим странно умным котом, который его пугал. Генри быстро вышел из комнаты и спустился по лестнице, подойдя к входной двери и приоткрыв ее. Мяво уставилась на него, ожидая, что что-то произойдет. Генри держал доску Уиджа и планшетку, глаза его сияли. … Это было еще одно, что он видел в зеркале, чего никогда не было на экране компьютера. В его глазах был свет. И он не был уверен, что это значит. Еще нет. Генри вышел на улицу, крепко держа в свободной руке зонтик. Думаю, я это узнаю. Пришло время навестить Мари.   ***   У Кела была важная миссия, которую нужно было довести до конца. Он случайно заснул, но сделать это утром тоже было нормально. Неважно, какая тревога всплывала в его голове, какие образы передавали, что все идет ужасно неправильно, он игнорировал их. Хотя он был слабаком и оболочкой себя в течение четырех лет,нутро ​​Кела оставалось прежним. Он был не только импульсивен. Он шел до конца. Ничто не могло сбить его с пути, если он что-то задумал. В детстве это списывалось на энергичное упрямство, проявлявшееся в различных выходках и поведении. Он всегда был тем, кто заступался за своих друзей, даже если он был самым маленьким в группе, еще тогда. Теперь он не был таким. Теперь он был самым старшим, самым высоким, и тем, на кого они рассчитывали, чтобы быть счастливыми. Кел знал, что он был рожден, чтобы быть таким. Он был рожден, чтобы приносить другим людям радость с постоянной улыбкой, облегчая боль вокруг себя, потому что он находил удовлетворение в счастье других. Те годы, когда он сбился с пути, были несчастными именно потому, что ему отказали в его цели. У него не было друзей, о которых он мог бы заботиться, ничего, что могло бы его мотивировать, и не к чему было бы стремиться. Это был бессмысленный день, существование – жизнь. Ни один день не стоил того, чтобы прожить его. К счастью, Кел вернул жизнь на правильный путь. Когда он улыбался, все казалось правильным. Когда он надевал подаренную майку, с него свалилась тяжесть. Когда он понял, что пропустил свою последнюю стрижку, это сделало его еще счастливее. Он никогда не хотел, чтобы его волосы были короткими. Он никогда не хотел носить тесную одежду, быть заваленным школьными заданиями или быть отвергнутым как одиночка. Его решения определят, сможет ли он прожить жизнь, которую он хотел бы продолжить. Если бы он не постучался в дверь Санни, то это было бы то, что надо. Он был бы мертв, и все были бы несчастны. Кел находил свое предназначение и правильный путь. Он нашел свое призвание. Эта решимость и уверенность в себе позволили ему продолжить путь по тротуару, направляясь к дому Обри, тихо напевая. Надеюсь, Бэзил не проснется... ему нужно поспать. Вчера он был таким пугливым. Мне кажется, я вижу совершенно другую его версию. В глубине души, я думаю, он все тот же милый и робкий Бэзил. Несколько мышц этого не изменят. Благодаря своим длинным ногам Кел быстро добрался до ветхого здания. Солнце вставало, но из-за дождя его было не так уж много. Было темно и дождливо, и со вздохом он опустил зонтик и постучал в дверь. Ответа не было. Она, вероятно, спит. Кел поморщился. Это было довольно глупо с его стороны. Тогда, полагаю, мне следует повернуть назад. Ни за что. Я дошел до этого места. Кел попробовал покрутить ручку, обнаружив, что дверь не заперта. С довольной ухмылкой Кел открыл ее, заглядывая внутрь. Все было темным, кроме мерцающего света от телевизора, отражавшегося от головы волос на фоне грубого, изношенного дивана. Он задался вопросом, всегда ли это был этот выцветший зеленый цвет, затем покачал головой. Вскоре его настиг запах — мусорные пакеты, банки и бутылки, разбросанные в узоре, подходящем для свалки. Пахнет алкоголем и дымом. Войдя внутрь, Кел остановился, впитывая атмосферу. Разве я не совершаю преступление,"вламываясь" в чужой дом? Теперь я понимаю, что это плохая идея. Но... я уже здесь. Я знаю, что это сделает Обри счастливой. Дом всегда был таким? Когда... она переехала к Бэзилу? Ее отец ушел вскоре после смерти Мари. Я знаю, что она не сразу переехала к Бэзилу. Кел решил отбросить осторожность в сторону, направляясь к дивану. Он обогнул его и почувствовал, как вся уверенность покидает его тело. В ушах звенело, язык превращался в вату, когда он с трудом глотал воздух, отступая назад. А… Монстр. Незнакомец. Кел уставился широко раскрытыми, испуганными глазами, что-то полностью поглощало женщину в черной, каракулевой и извивающейся дымке. Это вызывало у него тошноту, глаза слезились от недоверия. Что он должен был сделать? Что- О! Цвет еще есть! Вокруг ее сердца было пятно цвета, ее футболка, все еще на виду. Это означало, что она еще не ушла, верно? Это означало, что Кел мог спасти ее! Теперь он понял, почему она была плохой матерью. Она была больше монстром, чем человеком! Мне следует уйти. Почему? Ее явно нужно починить. Я недостаточно силён. Тьфу. Кел отбросил глупые, неуверенные мысли, приближаясь. «Мисс Хо!» Он попытался, но его проигнорировали. Он медленно приблизился, глядя на телевизор и кружащиеся белые огни, которые имитировали естественные глаза. У монстра явно не было рта, чтобы говорить, и он также отнял рот у мисс Хо. На это было страшно смотреть, но была надежда, пока это пятно цвета оставалось. Нет, не может. Я не могу ее исправить. Я не могу исправить это. Я вполне способен быть добрым ангелом. Когда она продолжила игнорировать его, Кел схватил ее за плечо, решив доказать, что эти подлые мысли ошибочны. Вот почему он не был готов, когда бутылка ударила его по голове. Кел отпрянул, неистово спотыкаясь о ноги, падая на землю. Он потерял дыхание, боль обжигала, когда что-то нависло над ним, хватаясь за другое оружие. «П-Погоди-!» Кел закрыл лицо, и его руки приняли удар. Раздались искаженные звуки, и Кел напрягся, отшатнувшись, когда понял, что монстр полностью контролирует ее конечности, заставляя ее причинять ему боль. Мне нужно бежать. Нет! Ей нужна моя помощь! Кел упрямо стоял, вставая на ноги. Когда она снова рванулась вперед, размахивая конечностями в сторону двери, Кел потянулся, готовый начать отрывать паразита, пожирающего ее заживо. «Мисс Хо! Я здесь, чтобы…!» Искаженный рев прервал его слова, бросая случайные предметы и разбивая их об него. Кел поспешил прочь в сторону кухни, зная, что ему нужно приблизиться, но сдерживаемый болью. Почему боль вернулась? Что случилось с тем, что я ее не чувствовал? Мне нужно уйти. Мне нужно сбежать. Я должен это исправить! «Я могу помочь тебе! Перестань нападать на меня!» — закричал Кел, споткнувшись о мусорный мешок и ударившись об пол. Вскоре после этого были брошены приборы, и в тот момент, когда Кел сел, резкий удар пришелся прямо ему в живот. Кел закрыл рот, глотая желчь, которая внезапно поднялась, когда она снова пнула, опускаясь на него слабыми ударами, затем царапинами, затем безрассудными рывками за волосы. Он боролся с этим так сильно, как мог, не повредив тело внутри. Если бы он ударил в ответ, это просто навредило бы человеку! Кел не хотел причинять человеку боль! Но она причиняет боль тебе! Мне! Она причиняет боль мне! Мне нужно выбраться! Больно, не так ли!? Кел протянул руку и схватился за видимую футболку, другой рукой обхватив голову чего-то отвратительного. Пальцы впились в чернильную тьму, мерзкую и пытающуюся прожить спиралевидные негативные эмоции. Он охотно терпел боль, принимая все, чем она пыталась его ранить, и засунул руку под открытую заплату на ее груди. Когда первый кусок чего-то оторвался, большой и пытающийся обернуться вокруг его руки, что-то закричало, ненавистная атака усилилась. Кел укусил то, что было на его руке, поглотив его, когда он сумел оторвать еще один кусок быстрее, чем что-то регенерировалось. Я не могу этого сделать! Это слишком. Это провалится! Я могу это сделать. Глаза Кела сияли, решимость перекрывала боль. С приливом сил он толкнул его, повалив монстра на землю. Теперь он мог дернуть, разорвать и уничтожить этот ужасный кошмар с гораздо меньшими усилиями. Пронзительный звук заставил его задуматься, не потекут ли уши кровью. Его глаза были широко раскрыты, и он наблюдал, как монстр бесполезно сопротивлялся, формируя фальшивые глазницы, чтобы смотреть на него, бесполезно моргая. Его не волновало, что он истекал кровью, был в синяках и теперь все болело от ран. Единственное, что имело значение, — это освободить эту женщину и сделать ее счастливой. Все были бы счастливее. Кел рвал и ел, уничтожал и продолжал, отрывая каждый кусочек тьмы, который мог найти. Демон молотил и пытался продолжать причинять ему боль, паразит, который отказывался умирать, отрастал и регенерировал в новых формах, новых расширяющихся тенях, несущих другую ужасную энергию. К счастью, Кел был решителен и довел дело до конца, левая рука ныла от желания стереть всех монстров навсегда. Она не была членом семьи. Она была плохим человеком так долго, и что-то не дотягивало до того, чтобы полностью поглотить ее. Ему не нужно было делать это мягко. Он не мог быть осторожен с монстром, не с тем, что он регенерировал и разделялся на новых паразитов, постоянно пытающихся взять под контроль. Ему вообще не нужно было беспокоиться о ее памяти или разуме. Все, что ему нужно было сделать, это исправить ее. Это была его работа как ангела. Кел был сосредоточен. Полный рот, зубы впиваются в извивающееся существо, мозг затуманен, но остр, пронзительное жжение быстро движется вверх по руке. Белый попытался просочиться в его зрение, уничтожив его периферийное зрение чистой виньеткой, но Кел продолжил. Кел продолжил. Все болело. Это была жертва, необходимая для спасения. Кел разорвал тьму и наконец увидел ее лицо. … Как только он закончит, она перестанет бояться. Кел был хорош. Кел должен был оставаться таким. Он заработает себе на пропитание. Все в городе будут любить его. Все в городе будут любить его. Мама Обри будет любить его. Его друзья будут любить его больше всего. Идеальный город с идеальными приключениями, где все будут счастливы вечно. Рай. Удивительно мирное, но захватывающее место, в которое никто не вторгнется. В Фаравее может идти дождь, но дождь тоже был веселым. Кел не возражал против душа. Они все смыли. Как и в тот день. Стоя у своего дома, оторванная от своей бабушки грубыми, мозолистыми руками, утащенная в другую страну, которую она ненавидела. Ее единственным утешением, которое она нашла сквозь дымку предательства, был мужчина, который ничего не делал, кроме как пренебрегал ею, как и она всегда была пренебрегаема своими родителями. Это было ее определение любви, единственное, что она могла отделить от своего истинного опекуна, и счета в ее руках были пронзены острыми ногтями, уставившаяся на ребенка, которого она не помнила, как создала. Ребенок был так похож на этого мужчину, на своих родителей, но не на тех людей, которых ребенок должен был воплощать. Не на тех людей, которые на самом деле обожали и лелеяли. Ребенок плакал, но ей никогда не позволяли этого делать. Этот мужчина держал ребенка, любил его, но недостаточно, чтобы остаться дома. Что бы она ни делала с ребенком, он не оставался. А потом он исчез, как и ее страна, как и ее жизнь, ее надежды, ее мечты, ее желания и потребности... Как и в тот день. Не было никакого удовольствия в том, чтобы поднять руку на свою дочь. Но если ее родители посчитали это уместным, то она должна повторить этот поступок и оправдать насилие, совершенное по отношению к себе. Если ее нужно было погубить, то же самое должно было произойти и с ее ребенком. А потом ребенок ушел. Ребенок ушел и от нее. Она была никем. У нее ничего не было. Она отвлечется и сгниет. Но дождь все еще идет. Чтобы смыть то, что она сделала, ее грехи, за которые она никогда не просила прощения. Жизнь ненависти и страданий, которая началась с того момента, как она обрела сознание, умоляя остаться в доме своей бабушки, умоляя, чтобы ее родители уехали в Америку одни. Умоляя никогда больше не смотреть на мужчин, никогда больше не быть преданной. Умоляя найти утешение в себе, в своем доме, в доме, который она хотела, в жизни, которую она будет лелеять, в нетронутом теле. Она оглянулась на сад цветов, участки которых исчезали один за другим. Ее голова упала набок, и снег заполнил все вокруг. Перед ней расположилась девочка-младенец,из белого лотоса, распустившегося на свежей траве, безликая и ждущая своего личика. Разрывы расширялись, пустота затопляла все окружающее пространство, пока не остался только ее дом, где осталась ее бабушка, наследие, которое будет длиться вечно. Она наклонилась, осторожно выдергивая ребенка из цветка, и держала ее с любопытством. Девочка должна глядеть одинаково и на себя, и на своего опекуна. Она жила здесь, в своей любимой стране, на родине, которую она обожала и которую никогда не покинет, в безопасности, в стенах нетронутого и оживленного коттеджа, где в нежном воздухе витал запах свежей выпечки. Она повернулась, каштановые волосы струились по ее плечам, она была одновременно ребенком и взрослым человеком. Это было все, что она когда-либо знала. Потому что шел дождь. И все остальное исчезло. Это было ее счастье, маленький кусочек лет, оставшийся в ее сердце. Крошечная вселенная, которая никогда не будет расширена. Очищающий дождь. Она оглянулась на бездну, увидев надвигающуюся статику и угасающую жизнь. Она была поглощена чем-то, не тьмой или светом, а небытием. Эти воспоминания исчезли, и горевать было не о чем, поскольку она больше не понимала скорби. Пропасть размером с целую жизнь, слишком обширная, чтобы ее можно было заполнить. «Сильви!» Она вернулась в свой дом, к девочке, которую она всегда хотела иметь на руках, незапятнанной миром, другими.Ее драгоценная Обри, ее уютная жизнь, ее вечный дом, ее вечная радость. Она бежала к счастью, забыв обо всем на свете. Дождь все еще идет. И с Келом было покончено. ***   Что-то в Санни, свернувшемся в постели, замкнутом и пустой, испуганной Обри. Его глаза постоянно закрывались, стеклянные, когда она пыталась с ним поговорить. Она была рада, что он не проснулся, плача от кошмара. Она была напугана, потому что теряла его. Забывание правды было защитным механизмом. Забывание Мари было жестоким последствием. Обри понимал, что у Бэзила, должно быть, были добрые намерения, полные надежд , но теперь Санни был практически в кататоническом состоянии и не ел еду, которой она пыталась его накормить. Это был обед. Он, должно быть, голодал. Я слишком остро реагирую? Он в шоке от вчерашнего. Мне нужно набраться терпения. Ее предчувствие нужно было отбросить в сторону. Она схватила фотоальбом, открыла его на странице и начала указывать на изображения, включая Мари, бессвязно рассказывая о воспоминании за воспоминанием. В какой-то момент она подняла его, надеясь, что это заставит его хотя бы немного поучаствовать или сосредоточиться на изображениях. Тяжелый вздох облегчения проскользнул мимо ее расслабляющихся зубов, плечи поникли, когда радужные оболочки Санни наконец сфокусировались, быстро моргая, чтобы прочистить глаза. Диссоциированное ничто достаточно померкло, и его взгляд переместился с фотографий на нее. Обри нежно сжала его, подтверждая свое присутствие. Санни протянул руку и провел пальцами в перчатках по ее предплечью. Брови Обри нахмурились, наблюдая за действием. Когда его указательный палец начал выписывать фигуры, Обри поняла, что он пишет. Она сосредоточилась, как могла, произнося каждое слово и букву вслух и получая в ответ кивок или покачивание. В конце ее глаза слезились, беспомощные. «Почему ты хочешь изменить?» Это был глупый вопрос. Он поднял фотографию Мари, на которой она пекла, в том же кардигане, что был на нем. «Санни... ты можешь продолжать носить её. Я тоже долгое время носила ее одежду. Это заставило меня почувствовать, что она все еще со мной. Ты не должна отнимать это у себя». Обри осторожно взяла фотографию, мрачно прижав большой палец к окну, где все их маленькие лица сжались вместе, чтобы взглянуть на сцену выпечки. Она оторвалась от ностальгии, ободряюще глядя на Санни. Санни все еще качал головой, положив голову ей на шею, обнимая ее. Он дрожал. Обри обняла в ответ, потирая спину и пытаясь освободить одеяло из-под них, вместо этого обернув его вокруг них в кокон. Санни медленно расслабился от ее прикосновения, закрыв глаза. Он удобно втиснулся в ее бок. Было тихо за пределами естественной среды — мирно, если бы она проигнорировала то, что привело их сюда, отдыхая вместе. В конце концов, Санни снова пошевелился, дергая за ткань своей одежды. «Ты можешь одолжить мою пижаму». Обри провела пальцами по его волосам, распутывая все новые узлы. Он кивнул, медленно отстраняясь и встречаясь с ней взглядом. Тогда Обри это заметила. Она увидела, как пленка на его глазах становится все более непрозрачной. Накануне они не были такими затуманенными. Теперь, когда она ковыляла к шкафу, чувствуя, как его глаза следят за ее фигурой, она задавалась вопросом, как долго он сможет ее видеть. Он что, слепнет? Он снова моргал, закрывал глаза — и мешки под глазами прошли. Но, возможно, ущерб уже был нанесен. Обри передала ему свободную рубашку и брюки, убедившись, что рукава лежат поверх его старых шрамов. Даже передавая одежду, она нахмурилась, понимая. «В этом нет ничего постыдного». Обри на мгновение схватила его за руку, и его взгляд мелькнул, выдыхая. «Это значит, что ты выжил. Это нехорошо, конечно , но…» Она наклонилась, прижавшись лбом к его лбу. «Это лучше, чем твоя смерть». Дрожащее дыхание скользнуло по напряженным губам непрерывной линией. «Тебе не нужно полагаться только на себя.Ты не одинок». Она медленно отстранилась, вытирая лицо Санни и смахивая высохшие слезы. С тех пор, как он проснулся, новых не было пролито. Когда она ждала его ответа, он кивнул, опустив голову. Очевидно, не убежденный. «Ты говорила все эти вещи о том, чтобы защитить меня. Это касается обеих сторон, Санни. Если станет страшно…» Лицо Обри сморщилось, медленно меняясь в напряжении. «Беги. Ты можешь убежать вместо того, чтобы пытаться помочь. Я знаю, что ты будешь смотреть на побег по-другому, узнав, что случилось с Мари, но это была не твоя вина. Это был несчастный случай. Так что, пожалуйста. В следующий раз беги. Когда эмоции накаляются… это опасно». Она повторила все, что он ей сказал, подчеркивая это. Она не хотела, чтобы один ужасный опыт заставил его нести все бремя и терпеть крики без возможности сбежать. Давать отпор — это не то, что Санни хотел бы услышать в качестве совета. Не тогда, когда он смотрел на свои руки, как на инородные предметы, которые нужно отрезать. Те же руки напряглись вокруг свертка ткани после ее слов. Медленно зрачки поднялись, уголки рта опустились. Брови Санни нахмурились, глаза засияли подтверждением. Он наклонил голову, разрывая зрительный контакт. «Ты…» Обри пожалела, что не помнит молчаливого общения Санни, когда они были моложе. Она пожалела, что не понимает тонких выражений или того, как глаза блестят глубиной и значением. «Ты… пытался убежать?» Обри прошептала слова, не веря им, когда они вырвались. У Санни был вид человека, которому стыдно, зеркало ее лица после того, как она не смогла правильно избегать свою маму. Это моя вина, думала она, неуклюже заклеивая раны на животе. Это моя вина, что я ее расстроила. Были синяки. Обри их видела. Это от крепкого захвата. Она знала. Часть ее смялась, часть, которая, несомненно, верила, что даже в истерике ​​Бэзил только навредит себе. Тем не менее, она откладывала это. Она игнорировала это, сравнивая это с ошибкой. Случайностью. Может быть, Санни начал нападать на него, и Бэзил держал его из беспокойства. Может быть, Санни метался, и он беспокоился, что Санни навредит себе. И ужасная, тающая спираль в ее животе сказала ей, что нет. Может быть, я просто исключение. Неважно, насколько он был расстроен или взвинчен, что бы ни случилось, он никогда не причинял ей боль, даже случайно. Он никогда не мешал ей уйти, если ей нужно было пространство. Он никогда не запирал ее в споре и не делал ничего, что могло бы выбить ее из колеи, не считая тех первых нескольких трогательных моментов, когда он действительно нервничал. Тем не менее, он никогда не причинял ей боль. Имеет ли значение, если это случайность? «Он не позволил тебе уйти?» Санни пожал плечами, потирая затылок. Это было беспечно, учитывая эмоции, которые он испытывал до этого. Она вспомнила, как он оправдывал действия Бэзила, говоря, что это его вина. Видимо, он начал обвинять Бэзила и в смерти Мари. Это деликатная ситуация. Как бы я себя чувствовал, если бы меня обвинили в убийстве? Я не могу винить Бэзила за то, что он расстроен, особенно зная, что правда делала с ним все эти годы. «Ты его прощаешь?» Санни кивнул. «…Ты прощаешь его за то, что он сделал четыре года назад?» Санни смотрел сквозь нее. Обри отвернулась. «Ты можешь переодеться здесь. Я… принесу нам завтрак». Обри не смогла выдавить из себя улыбку, убегая и цепляясь за доверие к Бэзилу. Если бы Санни простил его, если бы Санни был жесток,то, возможно, это было бы не так опасно, как она себе представляла. Санни продолжал и продолжал предупреждать, так что он был бы первым, кто оттолкнет Бэзила навсегда, если бы что-то случилось. Бэзил облажался, но это больше не повторится. Он не был жестоким человеком. Он не был тем, кто причиняет боль другим, даже в ярости, даже если он был в замешательстве и у него были галлюцинации. Обри продолжала следовать этой вере и зашла на кухню. И тут раздался стук в дверь, глубокий, глухой звук. Интересно, кто там? Обычно Полли отвечала сама, слоняясь по дому, словно встревоженное привидение, желая помочь, но слишком нервничая, чтобы переступить границы. Теперь она взяла на себя роль опекуна более уверенно, с побочным эффектом в виде большого количества покупок, желая порадовать их различными новыми ужинами и играми. Поэтому, в ее отсутствие, Обри потянулась к ручке двери. Она открыла дверь. Кел. Она знает, что она закричала, ужаснулась и потянулась к шатающемуся телу, которое пыталось пройти через дверной проем. Обри завыла, прося о помощи, и закричала Санни, чтобы он схватил аптечку в комнате Бэзила. Обри сумела дотащить Кела до дивана, не обращая внимания на то, что вода и кровь смешались с мебелью. Телефонные линии были отключены, и некому было позвать на помощь. Обри подумала, что стоит бежать за кем-то более опытным, но Кел схватил ее за руку, когда она отстранилась. «Не уходи. Я… я в порядке». Он улыбнулся ей, едва осознавая это. Обри хотелось потрясти своей большой головой и дернуть себя за волосы, крича на него за то, что он сказал что-то подобное, когда он был изуродован ранами. Она не теряла времени, стаскивая с него майку, игнорируя его нытье и руки, учащенное сердцебиение и истерические вздохи. Пурпурные, синие и искаженные цвета стали ясны, когда она расстегнула его белый воротник, глаза слезились. Санни наконец вошел в комнату, выглядя смущенным. Он посмотрел по сторонам, прежде чем зафиксироваться на них, бросившись вперед с аптечкой. «Не волнуйся. Я никому не причинил вреда». «Заткнись! Это еще хуже!» — прошипела Обри, проглатывая все более плохие слова, лицо его приняло карикатурное выражение сожаления. «Не говори больше ничего». Она посмотрела на него так яростно, как только могла. Кел глупо улыбнулся в ответ, туманно. "Хорошо." Обри хотела его ударить. Как он смеет быть таким спокойным, когда он так выглядит? Как он смеет улыбаться и вести себя так, будто ему все равно на все эти порезы,эти синяками? Она и Хулиганы много дрались. Это была не драка. Костяшки пальцев Кела не были разбиты. Он явно сидел и терпел, не имея возможности убежать. Вот Кел, думает, что она беспокоится о том, что он может кого-то покалечить. Ей хотелось, чтобы это он причинял кому-то боль, а не наоборот. «Не плачь…» «Заткнись !» — на этот раз встряхнула его Обри, зрение затуманилось от слез. «Ты что, идиот!? Как ты вообще умудрился!? Где Бэзил!?» «Он спит...с ним все в порядке». «Тогда почему ты не в порядке!? » «Я…» Кел быстро моргнул, руки дернулись. Он не стал продолжать, наклонив голову в сторону Санни. «Привет». Санни не ответил, белая ткань была убрана с дороги. Его пальцы скользнули по предплечьям, замерев, когда они прошли мимо порезов, приземлившись на странный расщепляющийся и тянущийся шрам, который проложил себе путь к его бицепсу. Санни не стал задерживаться дальше, сморщив лицо, когда он быстро накладывал бинты, уже переходя к следующим. Он был явно опытным. «Кто?» Обри заставила Кела посмотреть на нее, схватив его лицо. Он смотрел, не мигая. Он не ответил. Он просто продолжал улыбаться. «Это был незнакомец?» Он не дал ей ответа. «Это был кто-то еще в городе? Кто-нибудь вообще?» Он не ответил. «Это была… твоя семья?» Он не ответил ей. Его тут не было. Кел был отстраненным, улыбающимся и искренне счастливым, когда он смотрел на них. Он бормотал о том, что был со своими друзьями, возбужденный радостным блеском. Он был совершенно невинен, гордый тем, что «исправил это», как и тогда, когда эти царапины были на его лице. Пожалуйста… Обри собрала всю свою силу воли, продолжая латать его вместе с Санни. Почему? Почему Кел? Все лгали. Кел не лгал. Он был плох в этом. Он не любил этого. Вот почему он не отвечал ей. Любой ответ был бы ложью. Была только одна причина лгать. «Мне так жаль». Обри прикусила язык после этих слов, образы заполонили ее разум. «Мне так жаль…» «Ты ничего не сделала». «Да». Обри увидел, как Санни теперь обматывает ноги Кела, сузив глаза в фокусе. «Я ничего не сделала». Теперь он был таким. Почему она не попыталась получше выяснить, что не так? Почему она не расспросила больше о тех царапинах? Просто потому, что он зажил немного быстрее? Может, потому, что он был высоким? Казалось, сильным? Кел был книжным червем в течение четырех лет. Он был беззаботным и глупым идиотом, который хотел только помочь. Плечи Обри сгорбились. Я подвела тебя. Она никогда не хотела, чтобы кто-то прошел через то, что прошла она. Она обещала себе, что не оставит это незамеченным. Она спасет их, как Бэзил спас ее. Я ужасный друг. «Новая одежда. Выглядит мило», — пробормотал Кел, когда Санни приблизился и получил в ответ усталый взгляд. Обри хотелось плакать. Оптимизм — это хорошо, но смотреть на светлую сторону каждую минуту было невозможно. Что было позитивного в этой ситуации? Обри закрыла глаза и глубоко вздохнула. Все будет хорошо. Лучше было сосредоточиться на том, чтобы залатать Кела. Но пока она внимательно следила за его лицом, беспокоясь о дезинфектанте и боли, он оставался расслабленным, как будто ничего не чувствовал. Было слишком поздно прекращать свои предположения. Обри приняла решение. Мне сейчас станет плохо. Она плохо с этим справлялась. «Тебе не придется возвращаться домой снова». Обри процедила сквозь зубы, не зная, как она вообще будет лечить его синяки. Ей бы хотелось, чтобы рядом была Полли или хотя бы Бэзил. Он бы знал, что делать. «Дом у Санни», — с готовностью ответил Кел, глядя на него сияющими глазами. «Правда?» Санни замер. Он моргнул, вздохнул, затем кивнул, боль сморщила части его лица. Сердце Обри ныло, когда он знал, что он почувствует тот же ужасный коктейль из беспокойства, вины и ужаса, что и она. «Ты также можешь остаться здесь, когда тебе это понадобится». Она сделала это предложение, зная, что Бэзил согласится. Он также заботился о Келе и протянул бы ему руку помощи. «Мы все здесь для тебя, Кел. Ты можешь рассказать нам о том, что произошло». На мгновение лицо Кела изменилось,она никогда таким не видела его раньше.Улыбка осталась, успокаивающая и умиротворяющая, пока он старался не казаться слишком раненым. Затем изгиб его глаз исчез, брови поднялись, когда пустая нейтральная улыбка скривила его губы. Это был не страх, это был не шок, это не отражало благодарность. Он открыл рот, глядя сквозь нее, вокруг нее, а затем снова сосредоточил свой пронзительный, лишенный света взгляд на ее лице. «Это не то…что ты думаешь». Обри уставилась ему в пасть, по ее шее текли капельки пота. «Все хорошо и счастливо», — заверил он ее. «Не грусти и не бойся». Его глаза были странными. Его выражение лица было неверным. Наблюдая за тем, как он говорит, она могла видеть, что манера движения его рта постепенно менялась. Теперь это было явно заметно. «Спасибо за беспокойство». Обри не поверила ни единому слову утешения. Он прикрывает свою маму и, возможно, даже своего папу. Была гора знаков, которые я даже не думала складывать в ясную картину. Даже поведение Хиро теперь имеет больше смысла. Все имеет больше смысла. Как он изменился, как он вел себя со всеми нами, как он ведет себя сейчас, и все эти годы назад. «Ничего. Мы же друзья», — проворчала Обри, отворачиваясь. «Я куплю тебе новую одежду. Эту надо постирать». «Я не хочу переодеваться». Кел схватил майку, прежде чем она успела ее отобрать, глаза у него тряслись. «Я хочу ее». «Кел, мне сначала нужно её помыть», — вздохнула Обри. «Я бы выбросила её из-за…» « Нет! Нет, это мое! Ты дала мне её!» Он схватила его с большей силой, прижимая к себе, несмотря на пятна. Он потерял дыхание,затуманенный и близкий к обмороку. Обри колебалась, глядя на его истощенный вид, зная, что он был в шоке. «Ладно». Она просто подождет, пока он отключится, чтобы убрать его. Было мило, как сильно он заботился о подарке. «Я принесу одеяло, чтобы укрыть тебя». Она не знала, подойдет ли ему одежда Бэзила. Санни потер голову Кела, мягко подталкивая ее вперед, когда он попытался последовать за уходящей фигурой Обри. Затем он ущипнул Кела за нос, привлекая его внимание. Кел сосредоточился на Санни, наблюдая, как тот заканчивает перевязывать последнюю рану. Санни недовольно посмотрел на живот Кела. "Все нормально." Санни проигнорировал его, вытер лицо и прищурился. Кел наклонил голову. «Трудно видеть?» Вместо ответа Санни закрыл глаза, выпрямляясь. Он хотел уходить, но Кел осторожно схватил его рубашку. Когда Санни начал оттряхивать руку, он заметил дрожь, плечи поникли. Он вздохнул, отложил аптечку и сел рядом с Келом. Кел расслабился, руки нервно теребили пустое спокойствие. Санни откинулся на подушки, растворившись в мебели. Кел наблюдал, и на его лице появилась усмешка. «Уютно?» «Мм». Санни был неподвижен, как труп, и открыл глаза только тогда, когда Обри вернулась с одеялом. Увидев их рядом друг с другом, она пожала плечами, накрывая одеялом их обоих. Она откинулась назад с довольным выражением лица. «Оставайся здесь. Я пойду за Бэзилом. Он знает, что делать с синяками». Было бы здорово, если бы они могли позвонить в больницу или куда-то еще, но все телефонные линии были отключены. «Я вернусь. Санни... ты не против?» Санни высунул большой палец из-под одеяла, снова закрыв глаза, чтобы уснуть. Обри фыркнула, увидев, что глаза Кела тоже опускаются. «Никуда не уходи», — приказала Обри, и Кел пробормотал согласие. С этими словами она поспешила из дома, дождь барабанил по ее куртке.   ***   У Генри не было сил открыть двери церкви, в буквальном смысле. К счастью, Мяво провела его сзади, не обращая внимания на его дрожь и затрудненное дыхание. Прогулка на такое расстояние вымотала его, несмотря на в целом короткое расстояние. Он был настолько не в форме, что было стыдно, но, к счастью, рядом не было никого, кто мог бы увидеть это печальное зрелище. Почти у цели… Одной из хороших сторон истощения было то, что оно не давало его нервам перевернуться. Он был пуст в своем сознании, каждая его часть кричала, чтобы он отдохнул и лег, умоляя его рухнуть прямо сейчас. Пока нет. Тревога не могла перевесить чистую надежду , что он сможет общаться с Мари. Он спотыкался о деревья, вошёл на кладбище и последовал за Мяво к той могиле. К тому надгробию, которое он не видел четыре года. Он с силой сжал доску Уиджа, глубоко дыша. Когда он наконец встал перед могилой, усталый, задыхающийся и невыразительный, он рухнул на колени, доска и планшетка упали в грязь. «Мари…» — выдавил он, пытаясь не дать этому захлестнуть его. Продолжай идти, продолжай двигаться, продолжай не думать. Так он сможет это сделать. Он сможет притвориться, что посещение этого места не тяготит его душу. Солнца не было. Был только дождь. Это было уместно, что это было их воссоединение. Это было утро, как в тот день, когда она их покинула. Лучистый свет, который насмехался над их печалью, больше не появлялся, и Генри задавался вопросом, было ли солнце ярким в тот день только для того, чтобы показать, чего им будет не хватать с тех пор. Он не узнает, был ли мир когда-либо таким ярким снова. По крайней мере, через его окно. Генри опустил голову, наблюдая, как Мяво покоится на могиле, мирно закрыв глаза. Генри выставил доску, нелепо дрожа. Он едва мог удержать планшетку, заикаясь по пустякам и отбросил в сторону зонтик. Его не волновало, что он промокнет, он сосредоточился на том, чтобы положить эту штуку на доску. Мяво привела меня сюда. Дыхание Генри участилось, он захлюпал, слезы хлынули, когда надежда заглушила разум. Мяво сказала мне, что Мари здесь. Только в его снах, его мечтах они снова встретились. И в самые большие моменты стыда он представлял, как Мари утешает его, когда он бесполезно лежит в постели, говорит, что скучает по нему, хочет, чтобы он присоединился к ней. Когда он был слишком напуган, она понимала и присматривала за его бесполезным, разлагающимся телом. Их совместные воспоминания были настолько ясными и подробными, что казалось, будто она умерла всего день назад, и все эти годы ухудшения не существовали. Свежепокрытый трауром, прикрывающийся мешковатым свитером в надежде скрыть, насколько он стал нездоров. Глупо, насколько он был уверен, что увидит Мари. Он хотел увидеть ее улыбку. Он хотел услышать ее голос. Он хотел хоть какой-то формы общения. Он хотел знака, что она здесь, что он не сумасшедший. Он хотел, чтобы она любила его, несмотря на то, кем он стал. Генри не был умным человеком, потому что умный человек не стал бы жертвой сверхъестественного, как это сделал он, положив руки на доску и произнося слова, которые он узнал с веб-сайта, где говорилось, что он может снова увидеть человека, которого любит больше всего на свете. Для всех остальных это было ложью. Но он получил это доказательство в ту ночь, когда ему сказали, что Омори опасен, и поэтому он позволил себе надеяться, позволил себе сидеть на кладбище с доской, которую его мать сожжет, выбросит и проклянет как демоническую. Мяво осталась лежать там, в его периферии, и дождь продолжал идти, маскируя слезы, маскируя его крики, пока он ждал, онемевшие пальцы прижимались к планшетке. Пожалуйста. После всех этих лет он вышел наружу, и первое место, куда он пошел, было последним местом, где он был перед тем, как запереться. Грязь давно осела, и гроб был надежно спрятан под землей. « Пожалуйста, Мари …» — взмолился Генри. Он был готов принять что угодно. " Ты мне нужна ." Генри опустил голову и зарыдал, тело сотрясали тяжелые эмоции. Страх, разочарование и отчаяние, смешиваясь, закручиваясь и топив его в дождь, тьма окутала все вокруг него. Он был жалок. Здесь его ждало только горе, и все же он остался. Он стоял, сгорбившись, не отрывая глаз от планшетки, и ждал, прищурив глаза, отвратительный в своем трауре. Почему ее дух оказался здесь? Почему? Почему она ответила на его призыв, когда она решила покинуть их всех? Она так ненавидела этот мир, что покончила с собой, не позволив никому попытаться помочь. Почему она осталась призраком? Ее пальцы не были повреждены. Не было никаких признаков того, что она цеплялась за веревку, когда она испустила последний вздох. В ее поступке не было сожалений, даже на грани смерти. «Зачем ты меня сюда привела?» Мяво открыла глаза и уставилась на него, округлившись и не двигаясь. «Почему? Почему!? » Даже когда Генри кричал, напрягая свое тело от гнева, он не двигал руками. «Я ждал тебя, Мари! Я ждал, что ты дашь мне знак! Я ждал сна, я пробовал эту дурацкую фигню…» Генри все еще не выпускал планшетку, имя Мари на надгробии жгло его зрение. «Я просто хотел знать! Я просто хотел понять!» Он был в состоянии отрицания. «Почему ты меня бросила!?» Каждое слово вырывалось из его горла, причиняя боль. «Чем мы это заслужили!?» Он был в ярости. «Как ты можешь ненавидеть жизнь больше, чем заботиться о нас!?» Цветы, которые он принес ей, упали на тротуар, мигающие огни были последним цветом, который он видел в мире. «Что мы должны были сделать? Как мы должны были это предотвратить?» Он торговался. «Должно было быть что-то, что я мог сделать, чтобы спасти тебя. Я бы спас тебя. Если бы ты просто сказала мне, я бы мог сделать тебя счастливой». Ее умиротворенное лицо среди орхидей-цапель, обнимаемых чисто-белыми цветами. «Но я этого не сделал». И снова печаль поглотила его целиком, как и четыре года назад. «Я не любил тебя настолько, чтобы это увидеть». Он был таким, какой он есть. «Точно так же, как я игнорировала Кела, я игнорировала тебя. Я знаю, что я это делала... потому что я думала, что ты идеальна. Я была жестока». Хиро подвел Мари.Хиро не любил Мари достаточно.Хиро не был рядом, когда она больше всего в нем нуждалась. "Мне жаль." Генри сказал эти слова. "Мне очень жаль." Четыре года спустя он плакал слезами, которые Хиро не пролил на похоронах, не в силах осознать реальность, даже глядя на ее безжизненное тело, прекрасное, но исчезнувшее. Он больше никогда ее не увидит. «Я никогда не прощу себя за то, что меня не было с тобой». Но даже тогда он не извлек уроков из истории и повторил свои ошибки. Снова, снова и снова. «Я надеюсь, что… по крайней мере, где бы ты сейчас ни была…» Его пальцы начали двигаться. «Надеюсь, ты наконец счастлива...» Они были ужасно холодными. … Генри открыл глаза, его затуманенное зрение было устремлено вперед. Его пальцы продолжали двигаться, леденящее ощущение медленно поднималось по его рукам, болезненное в своей колючести. Генри наблюдал, как падает дождь, отскакивая от его кожи, и следил за движением медленно и неуклонно. Пока он не увидел, как дождь падает в пустоту прямо перед ним. … 'П' Генри наблюдал, не думая ни о чем. 'О' Воздух показался ему холодным на вкус. 'С' Он не чувствовал своих рук. «М» Генри уставился на силуэт, образовавшийся под дождем. «О» Прямо перед ним. 'Т' Генри не мог говорить. «Р» Было очень холодно. «И» И он знал, кто это был. … Генри не смел дышать. Он продолжал смотреть вперед, дрожа с головы до ног. Он беспокоился, что если он двинется на дюйм, если он даже заговорит, то любое наложенное заклинание разрушится, и все закончится. Внезапно планшетка отскочила от доски, освободившись из его пальцев. Генри лихорадочно потянулся за ней, не в силах схватить ее как следует онемевшими руками. Он встряхнул их, тяжело дыша и чувствуя приступ тошноты, так как не смог быстро схватить их. Он проверил, все ли еще там силуэт, и наконец схватил планшетку. Он решительно положил его обратно на доску, тяжело дыша и ожидая. … Нет... ну ладно. Генри прослезился, проглотив рыдание. «Мари…» Это был ужасный вопль, и он оттолкнул планшетку вперед, желая, чтобы она продолжила. Отчаяние растаяло в нем, и его зрение задрожало.Он открыл рот, чтобы сказать что-то похуже, быть более неразумным, прежде чем у него появилась случайная мысль. Генри медленно поднял планшетку с доски, от этого действия его тело закричало, инстинктивно веря, что он разрывает связь с Мари. Он протолкнулся мимо нее, борясь со страхом, пока надежда заталкивала все эти чернильные, отвратительные чувства в хрупкую коробку. Он поднес планшетку к глазу и посмотрел сквозь пустой круг в середине. Благодаря тому, что его руки сжались от шока, он не выронил его и даже не моргнул,смотря в круг. «М-Мари…?» — прошептал он.     И она уставилась в ответ. Она не говорила, глядя на Генри с нейтральным видом, выглядя так похожей на то,как она выглядела в тот день, когда они потеряли ее. Ее волосы были длинными, ниспадающими вокруг этого белого платья, и весь цвет был высосан из ее кожи, нереально чистой кожи. Генри не был уверен, почему вырвался смех. Он чувствовал облегчение и радость, и он инстинктивно протянул свободную руку. К сожалению, его рука прошла сквозь нее, несмотря на то, какой телесной она казалась, и этот поступок принес ему острую, онемевшую холодную дрожь, проползающую по его руке. Он отстранился, разочарованный. Он даже не должен был пытаться. Он ничего не мог с собой поделать. «Ты действительно здесь». Он всхлипнул сквозь очередной смешок, сияя. Он не мог вспомнить, когда в последний раз улыбался. Мари была там. Она действительно была там. «Я так скучал по тебе».Это вырвалось,у него кружилась голова и он не понимал, как вообще осознать ситуацию. Однако, когда первая волна эйфории утихла, Генри осознал. Она не улыбается в ответ. Она смотрела на него, черные, как пустота, зрачки сфокусировались и смотрели. Она узнала его через доску и была там. Она была там, но вообще не двигалась. Она даже не вздрогнула, когда он потянулся вперед. «Мари? А-а ты…» Генри сглотнул, его тошнило. Он что-то сделал не так? Она сломалась? Эта мысль оказалась ошибочной, когда она пошевелилась, поправляя позу. Генри наблюдал, как прядь ее волос скользнула по плечу, моргая. Ее руки скользнули между тканью платья, и она отвернулась. «Что не так?» В свете того, что он был одержим всеми их прошлыми взаимодействиями, он стал чрезвычайно внимателен к каждому движению или микровыражению. Он так живо вспомнил ее язык тела и лицо, и оно было практически таким же . Она, несомненно, была Мари, несмотря на любые изменения. Как она постарела как призрак? Она выбрала эту форму? Стареют ли призраки? Генри снова сосредоточился на настоящем, отмахиваясь от случайных вопросов. «Ч-это было…что я сказал?» Стыд закрался в его внутренности, скручивая. Я накричал на нее – конечно, она будет во мне не уверена! «Мне жаль... Я не... Я не знал, что ты действительно здесь». Нет, это подразумевало, что его слова были правдой. «Мне... мне жаль. Я просто расстроился. Я...» «Хиро». Генри немедленно выпрямился, закрыв рот и наклонившись вперед. Он затрясся от предвкушения, мозг зажигал фейерверки, когда его имя было названо, когда он услышал ее голос — действительно услышал ее голос — после стольких лет. Это было самое счастливое, что он чувствовал с тех пор, как она умерла. С тех пор, как она в последний раз звала его по имени, улыбаясь и мило скрывая свою боль. Ее…боль. Генри продолжал наблюдать за ней, не только чтобы запомнить ее новую внешность, но и чтобы понять, что было не так. «…Что я сделал?» Взгляд, которым она никогда не смотрела на него. Мари колебалась. Он мог это видеть. Он мог видеть узнавание, искру ностальгии, какой-то тоски. Она уступила место чему-то более пустому, без той любви, к которой он привык. «Прошло... четыре года», — сказала она слабо, но слышно сквозь шум дождя. «Да. Я-я правда... Я так по тебе скучал, что даже не могу...» Генри продолжал терять слова, ненавидя то, как плохо он стал говорить. Почему он не может говорить правильно!? «Я, эм... я...» Она уставилась на него. Он замолчал. Ее голова снова двинулась, наклонившись вниз, губы сжались еще сильнее. «Ты наконец-то решил появиться». … Ой. «Я...» Генри растерялся. «Т-ты... была здесь все это время?» Вопрос был таким глупым, что ему захотелось ударить себя. Это было очевидно, не так ли? Доска Уиджа не работала, когда он использовал ее много лет назад в своей комнате — она, очевидно, была привязана к своему телу. Почему он не догадался использовать ее на ее могиле? Потому что я на самом деле не верил, что это сработает. Не настолько, чтобы выйти на улицу. Генри опустил голову. «Извини. Я был...» «Я знаю». Мари остановила его, теребя воротник платья, щека прижалась к плечу. Она выглядела неземной. Она была. Она была призраком. Призраки реальны. «Обри мне сказала». «Она... она знала, что ты здесь?» Сердце Генри сжалось, особый огонь вспыхнул при мысли о том, что она скрывает это от них. Мари покачала головой. «Нет. Она все равно со мной говорила». Наконец, он был удостоен ее улыбки, нежной, которая была не для него. «Она навещала меня с тех пор, как я умерла. Я много отвечала ей... но она не могла меня слышать». Ее взгляд был тяжелым. «Было одиноко... с тех пор, как я застряла здесь. Все остальные исчезли. У меня были только Мяво и Обри. О...» Она внезапно засияла, наклонившись вперед. Яркость в ее глазах заставила его испариться. «Ты можешь привести ее? Я так хочу поговорить с ней». Она помолчала, затем кивнула. «Санни тоже. Моему младшему брату нужна помощь, чтобы вспомнить меня». «Т-ты можешь поговорить со мной... сейчас. Поскольку я... здесь...» Генри пожалел о своих словах. Она нахмурилась, мерцая в ответ. «Ты... тоже рада меня видеть, да?» Неуверенность заставила его задохнуться, застенчиво и задуматься, не подготовился ли он достаточно. Обри ясно сказала ей, что он затворник, но у него не было времени смущаться из-за этого. Очень громкая правда осталась невысказанной, и Генри не решался задать вопрос, спросить почему. Неужели это моя вина? Вот почему...она такая? «Я рада, что ты наконец-то навестил меня после четырех лет. Я ждала тебя, но ты так и не пришел». Резкие слова были сказаны мягким голосом, пленительным, но настороженным. «Я рада, что ты на улице и преодолел этот страх. Я рада, что ты снова дал мне возможность общаться и быть хорошо принятой». Ее тон был ровным и честным, но не ласковым. «Думаю, за это больше следует благодарить дождь, но проявление в реальности заставляет меня выглядеть устрашающе, так что это лучше». «Страшно?» Генри не знал, как реагировать на все остальное. Он замыкался. Он чувствовал расстояние, которое она установила между ними, и делал все возможное, чтобы не паниковать и не пытаться судорожно приблизиться к ней. «Дождь… позволяет тебе появиться?» «Это сверхъестественно. Весь город поражен. Это началось несколько недель назад…» Мари поползла вперед, наклонив лицо близко к планшетке. Генри начал дрожать, все еще не оправившись от того, что она действительно была настоящей. Мари здесь. Мари здесь! «Хочешь увидеть?» Ее глаза сузились. «Да», — инстинктивно ответил Генри, словно завороженный. «Ладно. Опусти планшетку». Мари сделала милый и дразнящий жест, как будто собиралась показать ему жука. Даже зная, что у нее есть скрытые мотивы, Генри сделал то, что она сказала, желая, чтобы она снова посмотрела на него по-доброму. Крик, разнесшийся эхом по деревьям, был не мужественным, и он откинулся назад, уставившись вперед на искаженную форму человека, которого он любил. Слишком длинная шея, испорченная красным, соединенная с тонким телом, волосы рассыпались, рот был пустым отверстием, зубы острые, обещающие боль, глаза пустые, ужасающие туннели. Она поползла к нему, и Генри окаменел, наблюдая с широко открытыми глазами. Странный звук пронизывал его, и он уставился, едва ли оставаясь в сознании, пока его сердце колотилось. Он схватил планшетку. Существо — Мари — отступило, расположившись над могилой, шея хрустнула, когда она согнулась. Генри сделал много вдохов, прежде чем безумная мысль прорвалась сквозь кричащее желание убежать от того, что явно было монстром, от чего-то, что не должно было присутствовать на земле. Вот так...могу ли я прикоснуться к ней? Это было иррационально. Это каким-то образом пересилило его страх. Как бы непостижимо ни был его мозг относительно ужаса реальной жизни, годы, проведенные Генри за воспроизведением и переживанием теплых моментов с ней, размышлениями о ее лице, ее волосах, каждой ее части, привлекли его взгляд к тому, что осталось. Ее волосы. Ее платье. Пустые глазницы, черные, как ее радужки. Не думая, Генри протянул руку, рванувшись вперед, как только понял, что она отступает все дальше. Он схватил ее удлиненное лицо, дрогнув, когда он прошел сквозь, холодный до глубины души. Мари замерла, неправильная конечность дергалась сбоку. Сердце Генри болело, идея была глупой, но по какой-то причине он думал, что это сработает. Лил дождь, все еще отскакивая от ее искаженной формы, паранормальный по своей природе, поскольку он никогда не заканчивался. Генри точно знал, что погода была неправильной. Но это не имело значения. Потому что дождь снова свел их вместе. Я бы хотел прикоснуться к ней, но я жадный. Это больше, чем я мог когда-либо надеяться. Вот так, ему было все равно , как она выглядит. Неважно, лишь бы она была Мари, лишь бы она была здесь. Генри снова подошел, сел перед ней и опустил голову. «Мне жаль. Мне… мне жаль, что мне потребовалось четыре года. Даже если я не мог тебя видеть… я должен был навестить… я…» Генри судорожно вздохнул. «Я должен был навестить тебя… я должен был быть рядом с Санни, Обри… для Бэзила, Кела… я не должен был…» Он отказывался отводить взгляд, все еще боясь, что она исчезнет. «Я не должен был позволить себе стать таким. Или… или стать таким, каким я все еще являюсь. Я… пытаюсь. Я больше не хочу быть таким человеком. Это медленно… это медленно, но… я хочу все исправить. Я хочу это исправить. Я хочу спасти их. Я знаю, что что-то не так. Я знаю… это связано с той куклой.Омори». Генри наблюдал, как она дергалась, издавая искаженные звуки, когда планшетка была отодвинута обратно к нему. Генри быстро моргнул, понимая, что она не может так говорить. Когда уникальная форма Мари исчезла, он лихорадочно поднял планшетку, вздрогнув, когда Мари появилась прямо возле его лица, в его пространстве. «Это Омори». Она говорила, широко раскрыв глаза и затравленно. «Это он. Он забрал воспоминания моего брата. Ты должен спасти его». Она прижала свои призрачные руки к его груди, холодные и ледяные. «Обри тоже в опасности. Ты должен спасти их». Ее руки сжали сильнее, заставив его вздрогнуть и согнуться от дискомфорта. Она отдернула руки назад, удивленно моргнув. Затем она поспешила назад, и он почувствовал разочарование, несмотря на ледяное ощущение. «А как же Бэзил и... Кел?» Генри затаил дыхание, потирая грудь, чтобы вернуть тепло и чувствительность. «Это другое. Я знаю только, о чем говорили Санни и Обри, когда они пришли сюда, и что Обри сказала, когда начался дождь». Мари покачивалась взад-вперед, и Генри почувствовал себя плохо из-за того, что он нашел это милым в такой момент. Она вела себя совсем по-другому, но четыре года в качестве призрака, в полном одиночестве, изменили бы любого. Генри был благодарен, что Обри пришла сюда, чтобы составить ей компанию. Он очень сожалел, что не посетил ее, но в этом не было ничего нового. Еще одно сожаление, которое прибавилось к океану. «Можешь ли ты рассказать мне, что они сказали?» «Я не могу вспомнить слово в слово». Она нахмурилась, скрестив руки на груди. «Я кое-что поняла». Она снова возилась со своим платьем, глаза были ясными. Сердце Генри сжалось. «Моя мама ушла. Я думаю, Санни защищал всех от Омори, держа его внутри и... рисуя приключения. Кел пришел и отказался уходить, затем заразился Омори... или попал под его влияние. Санни сказал, что Кел просто хочет, чтобы они все были счастливы, и не причинит вреда». «Разве это не…хорошо?» Мари указала на небо. «Нет. Санни звучал безнадежно». Она неопределенно жестикулировала, прищурившись. «Я тоже это чувствую. Что-то не так, если я могу появляться в реальности. Обри... в опасности. Санни сказал, что она в опасности. Санни тоже в опасности. Он был с завязанными глазами, когда вышел... Я не думаю, что он может видеть. Его руки были изуродованы. Мой бедный младший брат...» Она нахмурилась, взгляд стал отстраненным. «И?» Генри чувствовал себя ужасно, заставляя ее продолжать, когда это ее расстраивало, но это была необходимая информация. Все, что он хотел сделать, это поговорить с ней обо всем — их реальности, их прошлом — он хотел ясности. Но это могло подождать до этого. «Санни сказал... что-то всегда возвращается худшим. Люди будут напуганы. Нестабильные люди опасны. Так что Обри нужно отделить от Бэзила». Мари развела руки, изображая разлуку. «Приведи Обри сюда. Я смогу убедить ее». «Бэзил не причинил бы вреда своим друзьям...» Взгляд Мари сверкнул. «Неважно. Когда люди напуганы, они становятся иррациональными. Страх… опасен». Ветер свистел сквозь дождь, и плечи Мари поднялись. В ее глазах было что-то, чего он не понимал. Казалось, она что-то ему не договаривала. «Хотелось бы знать больше. Кто-то должен остановить Кела от продолжения того, что он делает. Неважно, делает ли это людей счастливыми. Это вызовет проблемы. Я доверяю Санни в этом. Он защищал вас всех. Мой брат… пожертвовал собой». Мари снова дрогнула, слезы навернулись. Их упрямо сдерживали. «Значит, тебе нужно пойти и спасти их всех и избавиться от Омори. Я не знаю, что задумала эта кукла или что это такое, но она опасна. Скоро весь город окажется в опасности. Все уже пострадали». «Как ты…» — до него дошло. «Телефонные линии вышли из строя… Телевизор недавно перестал работать. И дождь…» «Если это заставляет меня появляться,это неестественно. Держу пари, что это началось в тот день, когда Кел расколол Омори. Кстати, это сделал Кел. Я знаю, что ты ничего не знаешь». От легкого взгляда Генри поник, схватившись за штаны от стыда. «Тебе следует привести сюда всех, особенно Обри и Санни. Санни сказал, что это место, куда Омори не сможет добраться. Я хочу поговорить с ними. Мне нужно, чтобы они были в безопасности». Она глянула в сторону. «Я хочу поблагодарить Обри… за то, что она разговаривала со мной все эти годы». Он снова жаждал этой нежности. Она была похожа на семейную любовь, которую она испытывала, когда говорила о Санни. «Я… сделаю все, что смогу». Генри кивнул. Это вызвало насмешку. «Ты даже не можешь дать мне гарантии?» Мари откинулась назад, нахмурившись. «Все в опасности. Единственная причина, по которой все стало так плохо, в том, что никто не видел. Ты должен был быть рядом со всеми». «Это несправедливо, Мари». Генри не был уверен, почему он защищался, но это снова всплыло. Весь этот разговор обходил стороной этот очень важный вопрос, а теперь он был на переднем плане. «Когда ты умерла, это меня погубило. Все мы были несчастны». «И что? Это не оправдание». Мари сердито посмотрела на него. «Знаешь, как тяжело было слушать, что случилось со всеми? Все эти годы, слышать о боли, с которой я ничего не могла поделать. Мой брат, Обри, Бэзил, Кел… единственный человек, с которым почти ничего не случилось, был ты. Ты спрятался». Ее глаза увлажнились, губы поджаты. «Ты даже не хотел навестить меня. Я ждала тебя. Я ждала тебя… каждый день». «Мне жаль. Мне очень, очень жаль. Но…» Генри вздохнул, потрясенный ее гневом и обвинениями. «Я был не единственным, кто не пришел». «У Санни отняли память обо мне. Я долго злилась на него. Я ждала, что Санни придет ко мне... но он не знал, что я существую. Вот почему он не приходил — Омори забрал его память». Мари вытерла глаза, движения были деликатными. «Кел и Бэзил тоже не приходили, но Обри объяснила, почему Бэзил не приходит, и я могу предположить ситуацию Кела. Ты другой. Ты сказал, что будешь любить меня вечно. Ты... ты сказал, что хочешь быть со мной, но ты ни разу не приходил ко мне. Ты бросил меня». Нить оборвалась, и она поднялась из всех этих лет вопросов, вины, желания и потребности узнать , почему. « Ты бросила меня! » — крик был внезапным, голос надломился от перенапряжения. «Зачем? Зачем ты это сделала? Почему ты не сказала мне, что страдаешь? Я знаю, что должен был заметить, но я... мы были детьми, Мари! Что я мог сделать? Почему ты мне не доверяла?» Мари прикрыла рот рукой. Ее глаза затряслись, широко распахнулись и замерцали в сторону. «Я…» Она дрогнула от его напора, сжавшись в комок. «Нет смысла думать об этом. Ты ничего не мог сделать, чтобы спасти меня. Просто сосредоточься на спасении всех, кто еще жив». Сказав это, он не почувствовал себя лучше. Он только почувствовал себя хуже. «Если бы ты мне сказала, я бы мог что-то сделать». «Это ничего бы не изменило. Я клянусь». «Я мог бы сделать так много, чтобы изменить твое мнение!» — рявкнул Хиро, крепко сжимая планшетку. «Я знаю, что любил тебя достаточно сильно. Я знаю, что сделал бы все, что мог, чтобы помочь тебе. Если бы это не сработало, я бы просто убил себя вместе с тобой, чтобы ты не была одна!» « Хиро! » — ахнула Мари, ее лицо исказилось от страха. «Как ты мог так сказать!? Ты не хотел этого! Я знаю, что ты не хотел это сказать! Т-ты сейчас жив — ты все еще жив! Ты бы никогда этого не сделал!» Нежные капельки образовались на ее глазах,стекая по ее серым щекам. « Никогда больше так не говори». «Ты все еще мне не веришь!» Хиро был ребенком, неразумным, не сумевшим схватить руку Мари и позволившим своей руке сжаться в онемевший кулак. «Теперь я знаю, что мог быть с тобой все эти годы! Я гнил без причины! Я боялся умереть, потому что не был уверен, увижу ли я тебя. Но теперь я знаю. Меня должны были похоронить прямо рядом с тобой! Я не должен был оставлять тебя здесь одну!» « Нет! » — пронзительно, в ужасе закричала Мари. «Что с тобой!? Ты не можешь умереть! Ты должен быть со всеми! Ты самый старший — ты должен был помогать всем все эти годы! П-правильно, как — как ты мог позволить Келу дойти до этого? Я слышала, как ты говорил это раньше! Что ты проигнорировал его и подвел! Теперь он возится с этой куклой и подвергает всех опасности!» « Из -за тебя Санни вообще получил эту куклу! Ты решила уйти от нас, и вот результат! Ты не можешь винить меня за то, что я не позаботился о них, когда ты эгоистично умерла! Как я мог нормально жить после этого? Санни, Обри, Бэзил, Кел — все, что случилось с ними, что случилось со мной — все это было вызвано тем, что ты убила себя!» И слова эти уже не вернуть. … Мари смотрела на него со страхом, чувством вины и грусти, у нее перехватило дыхание, она была такой уязвимой,слезы хлынули из ее глаз. Генри одним взглядом пришел в себя и впал в отчаяние. «Мари... я не это имел в виду». Она отступила и покачала головой, выражая свое разочарование. Генри последовал за ней, протягивая руку. «Н-нет, пожалуйста! Я не это имел в виду!Клянусь! Я просто-я волнуюсь, и я скучал по тебе и-и ты была холодна со мной, так что я просто хотел понять-!» Она ушла. Ее больше нет. … Вот так просто? «М-Мари?» Генри опустил планшетку, затем поднял ее. Он повернулся во все стороны, осматривая кладбище. Дрожащими руками он прижал планшетку к доске и ждал. … «Я не хотел этого, Мари». Плечи Генри тряслись, холодные и онемевшие от отсутствия. «Мари, пожалуйста… пожалуйста, давай поговорим об этом. Я больше не буду кричать… Я был неправ. Я ввязался в это… Я был несправедлив. Я был так несправедлив. Я не должен был… говорить все эти вещи». Она снова меня бросила. «Д-давай, Мари! Я-я наконец-то вышел! Это... первое место, куда я пришел.Я скучал по тебе. Я тоже... ждал четыре года. Я люблю тебя, понятно? Я не хотел этого. Я просто... растерялся. Я так сильно по тебе скучал,что... позволил этому заставить меня говорить гадости. Нерациональные вещи. Я занял оборонительную позицию. Депрессия... неконтролируема, я знаю... Я знаю, что это сложно... Я понимаю больше, чем кто-либо другой». Это несправедливо. «Мари, пожалуйста. Вернись. Мне жаль». Он чувствовал, что умирает. «Не поступай так со мной. Пожалуйста, вернись, я не могу...» Он был снаружи, один, под дождем. Мяво ушла, и он был один, снаружи, и Мари снова ушла от него, потому что он накричал на нее. Он был груб с ней. Генри наконец-то ее поддержал, получил чудо, все, чего он желал, и все испортил, накричав на нее. Как он мог так поступить? Как он мог это сделать!? Что на меня нашло!? Что это было!? Как я мог!? Почему!? Вот почему она никогда мне не доверяла! Вот почему она мне не доверяла! Что с ним не так? Ну и что, что он был в ужасе!? Ну и что, что он заставил себя выйти так далеко, в то место, которое он даже представить себе боялся? Мари была здесь, он ее похитил, и он ее прогнал. И теперь он трясся,обнимая ее могилу, сжимая в руке планшетку. « Пожалуйста, Мари. Пожалуйста, прости меня. Я уже планировал увести всех от Омори! Я уже планировал спасти их, я собираюсь это сделать! Несмотря ни на что! Вот почему я пришел сюда! И ты дала мне отличную информацию, которую я могу использовать, чтобы спасти их. Я сделаю это, я обещаю. Я позабочусь обо всех. Я больше не буду таким глупым. Это моя ответственность. Я должен быть рядом с Келом. Я должен быть хорошим. Я облажался, я продолжаю лажать,но…» Ему хотелось оказаться дома. «Но я здесь. Я делаю все, что могу… Я собираюсь… продолжать подталкивать себя. Я не хотел этого… Я не умру, я не хочу умирать, мне так много нужно сделать… Я буду жить, я хочу жить. Мне жаль, что я сказал что-то такое ужасное. Ты хочешь быть со всеми и не можешь, и я… я был готов все это выбросить. Я действительно выбрасывал это годами. Я просто…» Даже когда он дрожал с головы до ног, слишком напуганный, чтобы пошевелиться от того места, где он обнимал надгробие Мари, мольбы без конца слетали с его губ, пока голос не стал хриплым. «Мне жаль. Мне жаль… пожалуйста, вернись … пожалуйста, просто…» Генри шмыгнул носом, вытирая лицо мокрым рукавом. «Любой знак… что угодно… Мне жаль …» … По его плечу пробежал холодок, словно ледяная струя, которая распространялась, медленно вызывая онемение конечности. Зрение Генри заполнилось визуальным снегом, облегчение было непреодолимым. Он положил руку на плечо, делая вид, что держит ее за руку. «Я больше не буду об этом говорить, Мари». Он говорил как можно тише, боясь снова ее спугнуть. «Я не буду... обещаю. Мне жаль. Пожалуйста... не исчезай. Пожалуйста, останься». Она не могла ответить без планшетки. Каким-то образом он знал, что если он сейчас посмотрит на нее через эту штуку,она снова уйдет. Это была ее доброта. Вот какой развалиной он должен казаться, чтобы она могла его так утешить. Вот какой святой она была. «Я уверен… как только все придут сюда и поговорят с тобой, все станет лучше», — тихо пробормотал Генри, нуждаясь в этой надежде. «Я приведу их всех сюда, несмотря ни на что. Я обещаю». Поверят ли они мне, если я скажу, что Мари здесь? Как он собирался заполучить их доверие? Кел был вне списка, пока ситуация не улучшится, и ему нужно было избегать привлечения внимания Омори. Что, если у Омори был способ отпугнуть его? Если бы он мог стереть воспоминания, как сказала Мари, это бы все усложнило. Это объясняет всю эту историю о том, что Санни — девочка. Если его маму заставили забыть, что Санни был мальчиком, разве новая информация не заполнила бы ее естественным образом? Она не помнила его пол, и это пустое место было заполнено предположением. Поскольку Кел сказал, что любит Санни, а Санни был в одежде Мари, она, должно быть,заполнила этот пробел,считая,что Санни был девочкой. Но почему то, что он был мальчиком, должно быть стерто? Это была важная деталь? Или это было связано с чем-то большим? А как насчет того, что Санни забыл Мари? Это было слишком, чтобы заполнить пробелы? Возможно, что-то было написано поверх, но с таким большим, эмоционально связанным воспоминанием, это, вероятно, была заметная пустота. Генри понятия не имел и был слишком истощен, чтобы думать о чем-то еще. Это было начало. Ему придется двигаться осторожно. … На данный момент… Генри остался там, чувствуя холод руки Мари на своем плече, медленно заставляя онеметь всю его руку. Он знал, что она отстранится, если он пошевелится или покажет дискомфорт, поэтому он останется в таком состоянии так долго, пока сможет. Кладбище и церковь были в безопасности. Это был факт. Генри нужно было бы привести всех сюда как можно быстрее. Он найдет способ. Он должен был это сделать, пока не стало слишком поздно. ... Где-то вдалеке тихо прогремел раскат грома.