Dark triad.

Ночей в Архее не было. Поэтому Джон привык считать ночью время, когда после очередного, вроде и не цикличного, но до жути надоедающего полу-караса или около того, он заваливался к себе в замок, в теплую кровать. И даже не удосужившись в том, чтобы раскрыть покрывала и укрыться от этого леденящего холода, еле ощутимого в этом мирке, проваливался в сон. Дней в Архее также не было. Кругом полутемнота, сбежать из которой Джон мог лишь в сонное измерение. Конечно, не свое – это место еще мрачнее, чем может себе представить даже Архей, пропитаный мраком и горечью. Сонное измерение неудачной версии Джона. Сонное измерение копии, Лололошки, проживающего свои дни надеясь, что все разрешится само. Но сейчас и тут было темнее – все дело в чрезмерной эмоциональности парня. И даже так...как же невыносимо, но приятно было смотреть на ночное, но вовсе не мрачное небо этого сна. Как же пугающе и чарующе было то, что он видел перед собой, оказываясь во сне. Трансцендентальные виды, дурманящие разум и выводящие его из себя, как маяковская тяга – колеблясь и неуверенно переростая в когнитивный парадокс восхищения, влечения. Таков был этот сон. Нет, речь шла совсем не о сне или его небе. А то, какими были эмоции при его виде, не может зваться ничем иным, кроме как фрустрантром и даже какой то...амбивалентной завистью. Той самой фортиcсимой звука, импульсным разрядом оказалась эта протяжная нотка уныния, что пробралась в душу мироходца, теребя дух и натягивая эмоции, чтобы порвать их в один момент, собирая в кучу бесполезного диссонанса, разрезая любую мелодичность и спокойствие. То была ночь. Настоящая, только наступающая и чарующая ночь. Совершенно не мрачная, не укутанная в холоде и ужасе, как Джон привык видеть. Это была совершенно обычная, легкая и свободная, пускай в то же время и закованная в сотню и еще три цепи ночь. Вечернее небо, можно считать, закат. Атмосферная дисперсия разливается на всё поле зрения и дальше – в далекое небытие. А затем теряется, и кто знает куда? Темнеет. Как бы не темнело, не отливал закат розовыми нотками и скрывалось иммитированное солнце, переставая прожигать глазницы и облучать кожу, оторвать взгляду было невозможно. Даже мрак обошел это место стороной, сбегая из щелей, которых не было и в помине. – Джон? - со стороны звучит голос и даже спустя столько времени голова идет кругом от того, как далеко может находиться точно твоя же копия, вполне себе реальная, говорящая теми же словами, прожигающая тем же взглядом и отстраненно отдаваясь этой странной головокружительной пляске в темпе мазур-вальса. Или только ему так кажется? Оно отдает таким необъяснимым теплом, что ты тянешься все дальше, протягиваешь руки к самому солнцу, попадая под психосенсорную модуляцию сознания – иными словами гипноз. Протягиваешь руки и валишься с ног, даже не принимая тот факт, что совершенно неверно утверждать, будто эта иллюзия тепла может окутать в себя и укрыть от мрака, а рассеивающиеся остатки энергии прожигаются в чужих глазах. И речь идет вовсе не о небе. – Чего тебе? - Закатываешь глаза. Моргаешь несколько раз, поворачиваясь. И этот свет...умолкающий, стихающий и все более мутнеющий, манит к себе не меньше. Ты не потерял к нему интерес даже когда наступил закат. Даже когда фантомные лучи начали отдавать последние капли такой же иллюзорной эмиссии. Ты прощаешься с закатом легким прикосновением пальцев, еле ощутимым. И он одергивается, отшатываясь назад. Осталось около 1,5 часа, а астрономические сумерки дают о себе знать. По крайней мере в голове. И речь идет не о небе. – Ты ведь сказал, что нельзя прикасаться друг к другу. – И правда. Извини-извини, не могу смотреть на это хмурое лицо без жалости. Спектральные проекции солнца надвигаются к 18° -ной глубине под горизонтом. Ты уже не ощущаешь этого тепла. И все же желаешь большего, еще большего. Чем дальше уходит солнце, тем сильнее бьет волна тревоги и желания в голове. Она похожа на безмерный и неутолимый голод, жажду и невыносимую гедонистическую тягу. Осталось менее 1,3 скифоса. А оно всё манит...разрастается непонятным желанием заполучить полностью, пожрать с кровью - уж кто знает, Матери или Своей. Желанием, которому невозможно противостоять. Солнце составляет 19° под горизонтом. А речь идет вовсе не о небе. Матрас прогинается под чужим телом с характерным скрипом, звучит редкий треск под весом – ничего не ломалось, и все же что то было разрушено. Грань...эта тонкая черта, которую не стоило переступать. Приближаясь к которой Джон цеплялся за что угодно, лишь бы не переступить линию. Под рукой не оказалось ничего. Зачем он тогда дернулся? Идиот. Ладони прошлись по холодной коже вдоль шеи и сложно верить, что это не чужие – его собственные. Самолично вжимает парня в кровать в его собственном замке, а по коже от пальцев пробегает словно электрический разряд. Ему нужен воздух, дышать становится сложнее. Оставляя дорожку легких поцелуев, весь чуть ли не дрожит, спускаясь всё ниже...настолько, что хочется разорвать эту одежду и заполучить больше. И от осознания, что действительно можно, от того, что следуя желанию, руки тянутся под эти слои ткани, натягивая кофту и поднимая выше, дыхание перехватывает. Нужен воздух, прямо сейчас. А поцелуи прерываются, он приближается к чужим губам, еще раз заглядывая в глаза, уж не скрытые за стеклами очков, лежащими где то у изголовья кровати – от них он избавился в первую очередь. Не хочет верить, но все же тормозит, убеждаясь в том, что никаких сопротивлений не последует. Иначе будет крайне унизительно, ему совсем не хочется этого. В моменте прикасается к чужим губам, накрывая их поцелуем. Совершенно нелепо, как ему кажется. И совсем бесстыже. Пытается успокоиться, но все его чувства пронизывают этот поцелуй. Манера, с которой он впивается в чужие губы уже говорит о его извечном голоде, о чересчур долгом желании, которое он так и не смог подавить. Пальцы подрагивают, и в попытке унять дрожь, он сжимает чужие запястья до боли, но от этого исходит лишь больший страх. Повезло, до жути повезло, что Лололошка такой, каким является – поверхностный и простодушный. Ему чужды глубокие мысли и раздумия, по этому в крайнем случае Джон лишь надеется, что Лололошка не чувствует, не видит чужую слабость в глазах. Чуть ли не молится...как в старые добрые. – Джон.. - Срывается с чужих губ стоило Джону унять эту дрожь. Обрывается, когда он закрывает чужой рот ладонью. – Замолчи. И всё как в тумане. Он видит чужое непонимание, но даже сквозь панику, накатившую новой волной, целует грубо, кусает губы и ключицы, сжимает бедра и царапает оголенные участки кожи. Вдыхает запах чужих волос, зарываясь в них рукой и оттягивая голову назад, до тех пор, пока тот не схватится за чужую ладонь, пытаясь отцепить ее от затылка. И это...желание, прожигающее, не угасает. Хочется еще, еще, еще! Дальше, больше, свободнее...громче, нет, тише. Заткнись, не шуми. И постоянный шепот, шепот то ли его, то ли чужой, чуждый ему. То ль испуганный, а может болезненный. Все твердящий «Стой, больно. Подожди..», совершенно неслышимый и незначимый. Бесполезный, не имеющий отклика. Но все неугомонный. Тише, тише, всё тише. Сбивающийся с сердцебиением. Сердцебиениями? Метафорической и хаотичной невыносимой голдящей тишиной. Как бы звучащей точно под ухом, но в то же время далеко далеко, до скрежета зубов и яростного трепета. Невыносимо, но это заставляет вспоминать былое, черт. «Поторопись.» И он торопится. Не слышит, не желает слышать и слова дальше, все твердит себе, что это лишь один раз, что ничего не повторится вновь. Все твердит, что дело в простой усталости и удачной обстановке. Всего лишь стечение обстоятельств, оказавшихся простой серендипностью – когда после тех видений и чужих воспоминаний в своем сне, очнувшись и подскочив на месте, он услышал тихий стук и скрип двери, подмечая мелькнувший в проеме силуэт, совершенно не выделяющийся в этом месте, без привычного на нем шарфа и очков, заметные на далеком расстоянии. И это удачливое совпадение продолжилось, когда он, чуть помявшись перед входом, всё же ступил вперед, подходя к Джону. А когда голова раскалывалась, тело не отдохнуло ни на мгновение, а чужой голос звучал обеспокоенно и неряшливо, поджав губы, невыносимо сильно горело в груди желание увидеть в разы больше эмоций на чужом лице. И взгляд упал на открытую шею и потрепанную кофту, слегка растянутую и свисающую, приоткрывая ключицу. И дыхание перехватило. На неряшливое «Ты вообще умеешь расслабляться, боже?» прозвучало мычание и шорох, «Конечно.» и действия, внезапно дергающие Лололошку на кровать, слыша словно наигранный, но очень тихий вдох, от того возжелая услышать больше, громче его дефицита саморегулирования. Так, как он и хотел где то там, совершенно глубоко в мыслях. Обещал себе, что это лишь разовый способ расслабиться и выдохнуть. Молясь в голове Богу, коих не желал вспоминать долгие годы, но наивно полагая, что хоть кто нибудь прислушается к его мыслям и не позволит продолжать. Возможно, вера в силы свыше давно иссякла. Возможно, все молитвы уже исчерпали себя. И всё же старые повадки въелись в душу, перед питьем проговаривая тихое «בורא מיני משקין» , а упоминая ужасные события, ненароком переглядывая через плечо назад, ловя себя на этих уже и рефлекторных действиях, но не имея возможности прекратить. И даже сейчас...но он и хочет верить в то, что давно признал бредом. Сжимая кожу, проходясь вдоль ребер своими собственными руками. До болезненных следов. До тихих вздохов и скулежа. Это всё - греховная душа названного около-божества Джона. Того самого Джона Дейви Харриса, создавшего с нуля совершенно новый человекоподобный искуственный интелект, способный вести себя также, как и люди. Того самого JDH, чьи сигналы добрались до чужой ему реальности. Того самого двойника...прокручивающего в голове молитвы, но двигаясь резко и грубо. – Ты в порядке? -звучит шепот, когда он в последний раз зарывается в чужих волосах руками, уткнувшись куда то в плечо и позволяя ему приобнять его в ответ. В последний раз вдыхая этот запах, еле ощутимый. Он, пожалуй, давно заметил – Лололошка пахнет карамелью и глубокой ночью. Несовместимые вещи, совершенно разные. И все же возле него казалось, будто вот вот наступит бесконечный мрак, что наступает в самую глубокую ночь, вплоть до рассвета. Последний раз. Незамысловатой и вполне себе очевидной мыслью было общее нежелание обсуждать подобную спонтанность. Потому привычная жизнь кипела как и раньше. За исключением моментов, когда пальцы сжимали собственную одежду, пробегая вдоль груди вверх - к шее. И возвращаясь обратно с тихим выдохом. Исключая моменты, когда так и рвалось это грешное желание сорваться и нарушить обещание, данное себе. Исключая мгновения осознания, падая на кровать и не слыша этого запоминающегося скрипа. И он обещание сдержал. – Тебя я и искал! – Я бы удивился, если бы ты здесь искал кого нибудь другого. Стук молотка о деревянную полку продолжался. Громкий, ритмичный. – Чем это ты занят? Стук молотка о дерево стих, оставив комнату в звенящей тишине. Мироходец с довольным вздохом отступил назад, скрестив руки и оценивая плоды своего труда. В его взгляде отражалась невольная гордость. Стены, прежде пустынные и строгие, теперь обогатились новой деталью — не массивной, как будто вплетенной в саму ткань дома деревянной полкой, установленной высоко над головой. Величественная стойка, со строгими линиями и приглушенным блеском обработанного дерева, привнесла в атмосферу некую загадочную завершенность, словно она всегда предназначалась для этого места. Джон невольно ощутил, что эта полка не просто декоративный элемент, а нечто, что будет служить обрамлением для чего-то ценного, возможно, даже волшебного. Может быть, для артефакта, который он показывал Лололошке? – Эльфийске наручи...неплохо будут смотреться здесь. Нет. Теребя край своего пиджака, Джон поджал губы, разглядывая новую деталь в чужом доме. – Что думаешь? - нет. Но чужой взгляд играет интересом и уверенностью в том, что Джон согласится. Глаза, не скрытые под стеклами очков, блестят с интересом и ожиданием, неким предвкушением, словно он всегда страдал манией завершенности, в предвкушении дизайнерского катарсиса. - Джон? Нет. Он не отдаст артефакт, чтобы он лежал на общем обозрении. – Да, пожалуй. Не знал, что ты хоть что то смыслишь в чувстве эстетической гармонии! - Джон хмыкает, сглотнув слюну. Прячет руки в карманы, унимая подступающую дрожь и тревогу. Силой удерживает ухмылку на лице, вынимая наручи под пристальным взглядом Лололошки. И блеск отдает такой жуткой пустотой, страхом и неудержимым рвением ударить Лололошку по лицу. Или себя. Или сначала его, а затем и себя. Наручи оказываются на полке – отливаясь теми золотыми узорами при свету дня, коими и должны. А неутолимая злость, какая то обида на этот взгляд Лололошки всё не унимается, с напряжением заставляя сжимать ткань брюк. Кровь приливает к вискам, когда на чужое, совершенно легкое и воздушное, прикосновение, приходится грубый удар под дых локтем. Такой, что невольно он сам готов ощутить эту внезапную боль, пробегающую по ребрам второго. Или первого, если об этом говорят все остальные. И во взгляде читается непонимание, он лишь слегка отшатывается назад. С таким...выдохом и последующим за ним же рваным вдохом. И если же дело не в самом Лололошке, то мрачная безвыходность накрывает Джона с головой – эти болезненные звуки опошляются и дорисовываются в голове, стоит ему лишь бросить взгляд обратно на сжимающего бок пальцами Лололошку. – Не сейчас, Лололошка. Только не снова. - отчаянно обвиняет свою копию, или же второго себя. Но только не свой мозг, свои мысли и действия. Хватает и сжимает чужое запястье с такой силой, что он сам не понимает, от чего тот не перестает смотреть на него с жалостью и волнением, а не ужасом. – Ты выглядишь бледным. - взгляд метается от ноющего от боли запястья руки к чужим глазам под стеклами очков. Всё такой же, каким был и раньше. Полный заботы и трепета, который так хочется разбить. - О чем ты? Он обещал себе, что забудет тот раз как жуткий кошмар. Обещал, но не запрятал это куда то глубоко и далеко, напротив - даже и не боролся с мыслями, приводящими к той самой картинке, вырисовывающейся в голове почти каждый раз, когда он видит синий - больше бирюзовый шарф. Обещал, но двумя шагами наступил на Лололошку в пьяном бреду, без возможности сорвать с себя это ужасное чувство, накатывающее с каждой секундой всё больше. Обещал, но слыша глухой стук о деревянную полку в доме - а затем и характерный ей шепот дерева, пролетающий лишь в паре мгновений, чтобы едва уловить его после активного звука - тупого удара чужого тела о подобие модульного шкафчика, совершенно не ожидал, что нарушит своё же обещание. – Снова? - и во взгляде читается такое непоколебимое доверие, что внутри всё переворачивается. Становится тошно — до боли в горле, до неприятного жжения в желудке. Но неясно, откуда эта тошнота: от этого открытого, безусловного доверия, которое словно бросает вызов, или от себя самого. От своей сущности, такой гадкой, такой мерзкой, что не выдерживает соприкосновения с чем-то чистым. От собственного отражения, которое кажется одновременно отвратительным и жутко нелепым в свете этой искренности? Возможно. Но он является гнусным созданием, недостойным этой веры. Это чувство накрывает с головой, заставляя отвернуться и почти зажмуриться, будто взгляд перед ним прожигает насквозь, обнажая всё грязное, что Джон так тщательно пытался спрятать. И это невыносимо - до головокружения и затуманенного взгляда, твердящего без слов «Останови, останови меня, Лололошка!». И Лололошка всегда угадывал. Всегда, без единой ошибки. Когда речь шла о друге или собрате. Когда речь шла о ком то вроде Себя самого. «Скажи мне прекратить.» звучит в голове и горит в глазах. Он оттягивает шарф на чужой шее. Он видит. Чувствует это мгновение кожей, всем своим существом. Видит, как в чужих глазах пробивается слабое мерцание понимания, будто еле заметный огонёк разгорается в глубине зрачков. Парень понял его — до конца, без слов, так, как он и хотел. Это узнавание между ними, словно тяжёлый, неосязаемый мост, натягивается с треском, готовый лопнуть в любую секунду. И он не торопится. Он ждет. Чувствует это ожидание — мучительное, почти болезненное. Каждая секунда, которую он оттягивает, словно натягивает струну между ними ещё сильнее. Глухое, мрачное желание — липкое и вязкое, как тёмная смола, — замирает где-то внутри, заполняет каждую клетку. Он хочет сорваться, но ждет. Ждет, стягивая шарф с чужой шеи. «Джон, отвали.» - и толчок. Джон точно попятится назад. Даже если не от силы, то от слов. И уйдет к себе, да, определенно. Так и должно быть. Так и нужно сделать. И чужая свободная рука ложится на его затылок, зарываясь в волосах. Он же понял? Понял ведь? Прекрасно ощутил то, что от него просил Джон, ну! – Если тебе станет лучше. - Лололошка медленно отклонил голову вбок, обнажая шею. Разбил мир великого ученого вдребезги. – Ты - ужасный человек. Дрожь. Не унимающаяся, сухая, противная. И тепло на губах от чужой кожи. А затем и тихий вздох, брошенный от ощущений. И уже не удержаться. Джон отпускает чужое запястье, даже и не взглянув на слегка заметный красный след от стягивания кожи. Он раздавлен. До такой степени, что поцелуи и болезненные укусы с шеи приходятся к губам, а на языке выступает привкус железа - ему приходится умерить свой пыл. Он потерян. До такой степени, что приподнимает за бедра, вжимая его в шкаф и в перерывах между поцелуями резким движением скидывая его на кровать, совсем рядом. Надвисая сверху, грубо толкая его, пытающегося чуть привстать. – Ложись и не дергайся. Нас могут услышать. И в ответ повиновение. Такое...сковывающее, дурманящее и убивающее. Как Нэнси с Сидом - желал он сравнить. – Ты можешь делать так, как тебе вздумается. - поддался Лололошка к чужим губам вновь, добавляя в конце легкий шепот. - если тебе это поможет. – Замолкни, ублюдок. И это желание, желание и рвение. Всепоглащающее и мрачное, неутолимое даже сквозь грубые поцелуи, болезненные выдохи, жуткие взгляды и слова, звучащие так развратно и постыдно, что на каждое тихое «Джон..» приходится шиканье и очередная грубость. Оно неконтролируемо, невозможно, невыносимо. Настолько, что хочется сорвать чужую одежду, хочется зайти гораздо дальше того, чего раньше Джон Дейви Харрис не смел себе позволить. Туда, куда лишь в мимолетных опошленных мыслях пробирались идеи и желания, подавляемые пощечиной самому себе и скрываемые вплоть до того, что даже сам Джон не способен найти эти мысли в лабиринте своего разума. Бездонная яма этих мимолетных воображаемых интрижек, ранее бывавших в голове лишь в виде омерзительных подростковых фетишей – порно-сайты и подобная чушь. Кто бы мог поверить, что в данную секунду единственная мысль, способная удержать Харриса от пьяного и диковитого желания – это стыд, поглощающий разум не меньше, чем возбуждение? Никто. Даже он сам. Нет, он сам не верит в это до сих пор, надеясь на то, что удерживает его не страх оказаться пойманым, а простой здравый смысл, который остался за гранью достижимого еще когда он впервые впился в чужие губы. – И что ты мне предлагаешь? - выводит из раздумий очередной вопрос. Заставляет вспомнить, что страх и нерешительность, пускай и не исчезли, но как минимум притупились на фоне редкости подобных действий. Он пытался лишний раз не прикасаться к Лололошке – а с новой проблемой в виде Слияния, подобные выходки и вовсе казались невозможными. Так что казалось, будто то самое возбуждение давно кануло в небытие. До тех пор, пока они не оказались вновь наедине в комнате Джона. – Явно не высасывать из себя кровь, пытаясь исцелить всех и каждого. - выдает со вздохом ученый, откинувшись на спинку стула и сложив ногу на ногу. – Я устал. - мироходец подсаживается рядом, на пол перед Джоном. - А если кто то из нас зол на второго, никакого слияния и не происходит? – Ты это вообще к чему сейчас? И дыхание перехватывает, как будто само время замирает. В его взгляде — невинность, слишком чистая, чтобы быть настоящей, слишком обжигающая, чтобы не чувствовать угрозы. Глаза, поднятые снизу вверх, словно случайно, но с невыразимой точностью, притягивают, как магнит. Эти глаза — тихий вызов, играющий пламенем, как пламя свечи в пустой комнате: теплое, обманчиво безопасное, а на деле готовое в миг вспыхнуть, разрушая всё вокруг. В этой невинности — что-то демоническое, будто сам черт решился прикинуться ангелом. В его взгляде проскальзывает что-то игривое, мимолетное, как капелька яда в бокале вина. Эта смесь детской наивности и осознанной опасности поражает до дрожи. Лёгкая усмешка, почти неуловимое движение губ, добавляет к образу что-то жуткое, почти запретное. Это взгляд, который не просто смотрит — он проникает, заглядывает внутрь, трогает самые уязвимые места души. И от этого становится страшно, но одновременно хочется остаться, позволить себе раствориться в этом ощущении. И стоит на мгновение уловить лишнюю мысль, она срывается с чужих губ. – Я все вижу. - сердце замирает, но здравый смысл позволяет ему усомниться в том, правильно ли он понял смысл чужих слов. Да вот только если вариантов для обьяснения чужих слов не слишком мало, они всё равно сыпятся в прах в мгновении ока, стоит чужому взгляду перемениться, сменяясь с наигранной нежности на ту, кою он ощутил в тот самый момент, когда был разбит. Ту самую, что твердила «Я всё понимаю и без слов», но оказалась глупой наивностью, не исполнив желание Джона тогда. И какое то жуткое нежелание слышать ничего больше преобладает над чужим разумом в тот момент. И такая растерянность играет в глазах, смешиваясь с обидой и чувством преданности? Почему он его не остановил? Почему он его не остановил? Почему он его не оттолкнул? Джон был уверен, что то была чужая ошибка, не смея в ней его винить и дальше. Но сейчас...совершенно беспричинно играет то же понимание во взгляде, та же нежность, словно он пережил тот опыт вновь. Это ведь...актерская игра? Почему же этот фальшивый блеск во взгляде до мурашек по коже кажется излишне репрезентативным? Сыграным так хорошо, что кровь стынет. Нет... Лололошка всё знал. Понимал всё с самого начала. С первой же встречи. Он был там, в том самом сне, в той самой тревожной ноте, в субдоминантном аккорде на расстроенном рояле в полном мраке и жуткой тишине. Он читал эти желания Джона в его глазах еще до того, как Джон смог признать этого в себе же. Он слышал нетерпение и борьбу в голосе тогда, когда Джон и сам не понимал, откуда эта паника. Он осознавал, что за чувство билось в груди в момент слабости – дремы и усталости. И также понимал, что чужое «оттолкни меня» кричало в интонации еще до того, как сам Джон смог осознать, чего пытался добиться. Лололошка, это был именно он. Жестокий, эгоистичный маккиавеллист, действительно получивший от Джона почти все, что могло бы подломить его под себя, без возможности сбежать из этих оков. И тем временем звучит чужой голос тихо, нежно. Звучит низким тоном, вводя в ступор от одного лишь осознания, что слова предназначаются именно ему - Джону. И он же не понимает, от чего то, что ему удалось разгадать план Лололошки не делает ему радость, не дает управление над ситуацией. Не уж то всё предрешено? И остался один шаг выше.. – Я уже говорил. Ты можешь делать со мной всё, что вздумается... - последняя ступень. Последняя ступень...последняя ступень и шаг! Всего один, совершенно безрассудный и очевидный. Слишком очевидный, чтобы догадаться. Какой последний шаг?! Остался только секс. - ...Остался только секс. – Нет. - Да. Такое "Да", что на злость и нежелание приходятся расходящиеся с мыслями действия. Такое, что удержать Джона сейчас не может даже факт того, что кто то может услышать. Это...противное чувство. Мерзкое поражение, до тошнотворной вязкой слюны, сглатываемой при получении контроля в ситуации. Нет. Контроля в сексе, но никак не в ситуации. Всё это время...счет всегда шел в прользу Лололошки. И контроля над ситуацией Джон больше не получит. Нет. Солнце делает 43° над горизонтом. Печет сильнее обычного, мечты, да и только. В этом сне никогда и не существовало никакого солнца. И никогда не будет существовать и ледянящий ветер. По крайней мере для него.