Танец смерти

Пуля пробивает голову шпиона, бросая его назад, как тряпичную куклу. Мертвый, прежде чем тело упало в кресло. Но я не останавливаюсь. Дуло тут же разворачивается — на Амена. Я прицеливаюсь прямо в его лоб, и только теперь замечаю, как предательски дрожит моя рука. В гостиной стоит тишина, вязкая, как кровь. Амен даже не дергается. Только смотрит на меня — спокойно, с этой чертовой полуулыбкой, будто я всего лишь поставила ему ещё одну задачку. Сердце гремит в груди так громко, что я почти не слышу собственного дыхания. И всё, что я знаю в этот момент — Кто не убивает первым, первым и умирает. Амен отбрасывает оружие, и оно с глухим стуком падает на пол. Он не двигается, не пытается уклониться. Только смотрит на меня — взгляд холодный, но не угрожающий. Лишь лёгкая ухмылка, как у того, кто ждал, что я поступлю именно так. — Стреляй, — говорит он, без малейшей тени волнения в голосе. Моя рука, всё ещё сжимающая пистолет, трясется, будто она знает, что я не готова закончить это. Я пытаюсь собраться, но ни холод, ни страх не могут унять это дёрганье. Рука словно сливается с тяжестью пистолета, и я чувствую, как дрожь передается в каждую клетку тела. Мое дыхание становится прерывистым, как у раненого животного. — Я не могу. Я опускаю руку и с лёгким усилием бросаю пистолет на пол. Он ударяется о деревянное покрытие, звякнув металлическим эхом, и уходит в сторону. В комнате всё так же тихо, кроме тяжёлого дыхания, которое не хочет успокаиваться. Амен молчит, и его взгляд никуда не уходит с меня. Но нет в нём осуждения, нет злости. Он, наверное, просто ждал этого момента. И всё. Мы стоим друг перед другом, не держа оружие. Два выживших в этой грязной игре, уставших от бессмысленных угроз и игр на грани жизни и смерти. Он делает шаг вперёд. Медленно, будто боится спугнуть. Или… да нет, Амен никогда не боится. Он просто ждёт, даёт мне пространство — и проверяет, не сбегу ли я. — Значит, ты выбрала, — тихо говорит он. Я смотрю на него, всё ещё не до конца веря, что не нажала. Что не захотела закончить. — А ты? — шепчу я. — Что выбрал ты? Он не отвечает словами. Просто подходит ближе, пока между нами не остаётся ни капли воздуха. Я чувствую, как его рука ложится мне на шею — осторожно, будто спрашивает разрешения. И я не отстраняюсь. Дыхание у нас обоих всё ещё сбито, как после побега. Как после боя. — Всё это… — я не успеваю договорить. Его губы прижимаются к моим резко, с тем отчаянием, которое может родиться только на грани выстрела. Поцелуй будто впивается в кожу, срывает остатки контроля. Я хватаю его за ворот, прижимаюсь, будто мне холодно, и только он может согреть. Но дело не в холоде. Дело в том, что мы оба не умерли. Пока. Он стягивает с меня куртку, как будто хочет сорвать с меня не одежду, а всё, что между нами висело последние дни. Я не отстаю — пальцы расправляются с пуговицами на его рубашке, пробираются к горячей коже, словно проверяя, живой ли он. В комнате до сих пор пахнет дымом, кровью и старым деревом. Но между нами уже другой запах — жадный, острый, почти хищный. Его руки скользят по моим бокам, сминая ткань, выхватывая кожу. Я зарываюсь пальцами в его волосы, прикусываю нижнюю губу, и он едва сдерживает стон. Амен поднимает меня, будто я ничего не вешу, и мы падаем на старый скрипучий диван. Это не про любовь. Это про выживание. Про боль. Про то, что мы не дали друг другу умереть. Про то, что если мы уже не убили друг друга — всё остальное теперь можно. Он поднимает меня с дивана, легко, будто я — его оружие: привычное, идеальное в руке. Кладёт обратно, но теперь уже так, как хочет он. Я будто растворяюсь в его хватке — крепкой, уверенной, такой, от которой внутри всё сводит. Амен прижимает меня к дивану, резко, будто устал ждать. Его колено раздвигает мои ноги, руки прижимают к подлокотникам. И я не сопротивляюсь. Нет, я вся — только желание. И ярость. На него. На себя. На всё это. Его пальцы проходят вдоль шеи, по ключицам, оставляя после себя только жар. Когда я пытаюсь приподняться, он резко — но не больно — прижимает меня обратно к дивану. Контроль. Его правило. Его игра. Я замираю, глядя в его глаза снизу вверх. Он улыбается — уголком губ, хищно. — Ты ведь всегда хотела почувствовать, каково это — не управлять, а подчиняться, да? — шепчет он, опускаясь к моему уху. Амен кусает мочку уха, и я невольно подаюсь навстречу. Словно вся натянутая, как струна, вот-вот сорвусь. Но не отвечаю. В ответ — лишь стон, когда он впивается губами в шею. Сначала мягко. Потом — с нажимом. Засос. След. Метка. Пальцы скользят вниз, пробираются под ткань, заставляя меня выгнуться навстречу. Я хватаю его за плечи, но он сдерживает мои руки, прижимая их к дивану. Не просто целует — завоёвывает. С каждым движением будто заново утверждает: я здесь, я жив, я твой. Я прикусываю губу, не чтобы сдержать стоны — чтобы не сдаться так быстро. — Слишком тихо, Эвтида, — усмехается он. — Сейчас исправим. Его рука проходит по моему бедру, грубо, с нажимом, будто проверяет, насколько я уже мокрая. А я — до безумия. Мои джинсы слетают быстро. Его движения — не ласковые, а точные. Как будто он знает, где болит и где хочется.   Амен наклоняется, и в этот момент я чувствую — он не просто целует. Он вгрызается в мою кожу. Ребра, живот, бедра. Лёгкие укусы, переходящие в поцелуи, оставляющие за собой жгучий след. Я извиваюсь под ним, но он держит. Не даёт вырваться. Потому что знает — я и не хочу. Амен облизывает палец и скользит меж влажных складок. — Вот как, — шепчет он, — уже готова? От одной угрозы? Я пытаюсь дернуться — из гордости — но он перехватывает мои руки, заводит за голову и прижимает к спинке дивана. Не позволяет мне касаться. Он управляет тем, что чувствую, и когда. Амен быстрым движением спускает с себя джинсы сразу вместе с боксерами, входит резко, как и всё в нём — напористо, властно. Я вскрикиваю, откидываясь назад, и в этот момент понимаю — я не контролирую больше ничего. Он диктует ритм, глубину, темп. Каждое движение — как выстрел. Чётко. Точно. В точку. И я не прошу замедлиться. Я хочу, чтобы он вёл до конца. — Посмотри на меня, — приказывает. Я поднимаю взгляд. В нём — огонь. Моё отражение в его власти. И это — сладкая капитуляция. Потому что я отдалась не потому, что сломалась. А потому что выбрала его. Он тянет меня на себя, не отпуская, не давая ни шанса отступить. Я оказываюсь сверху, его руки ложатся на мои бёдра — неумолимые, направляющие. Я чувствую, как он всё ещё внутри меня, и от этого по телу пробегает дрожь, похожая на электрический разряд. Я шевелюсь — медленно, сначала в такт дыханию, и вижу, как его глаза темнеют. Он крепче сжимает мои бёдра, как будто я — последнее, что удерживает его в реальности. — Снова хочешь контролировать? — шепчу, склонившись к его губам. Он только усмехается, не отвечая. Резким движением сажает меня глубже, и я вскрикиваю — не от боли, от чистого, необузданного удовольствия. Теперь я двигаюсь быстрее. С каждым толчком наши тела сливаются в бешеном ритме. Моё сердце колотится так, будто выстрел вот-вот разорвёт грудную клетку. Его пальцы поднимаются к моей шее, обхватывают горло — не с силой, а с намёком. Контроль, как и обещал. Я поддаюсь, позволяя. И это разрывает меня изнутри: я, которая привыкла держать всё под контролем, теперь отдаю себя добровольно. Он подаётся навстречу, поднимается, и мы падаем обратно на диван — теперь он снова сверху. Ему мало. Он двигается жёстче, быстрее. Его губы находят мою шею, кусают, оставляя метки — засосы, которые завтра загорятся, как ожоги. Его зубы прикусывают кожу под ключицей, и я только сильнее цепляюсь за его спину. — Скажи, — выдыхает он, почти рычит. — Что ты моя. — Твоя, — выдыхаю в ответ. Он входит в меня до предела, замер на секунду — и мы взрываемся вместе. Словно всё, что было между нами до этого — только прелюдия к этой точке невозврата. Мы остаёмся в тишине, слипшиеся, обессиленные, в пульсирующем послевкусии. Горячие, с затуманенными взглядами, с поцарапанной кожей, с засосами, которые будут ныть утром. И впервые за долгое время мне не хочется убегать. Потому что в этих руках — мой хаос. Мой выбор. Моя война. Мы лежим на полу, укрытые чем-то, что когда-то было пледом. Воздух вокруг — тяжёлый, насыщенный потом, запахом пыли и железа. Молчание будто вибрирует, как струна, натянутая между нашими телами. Его ладонь скользит по моей спине — лениво, будто изучает на ощупь последствия. Останавливается на шраме, большом, старом. — Тебя так ранили? — его голос хриплый, не успевший остыть после того, что было. — Или я так спасалась. Смотря как считать. — А я-то думал, ты не убегаешь. Я чуть поворачиваю голову, встречая его взгляд. — Только если хочу, чтобы меня догнали. Он усмехается. Тихо. Но в этой усмешке нет победы — только признание. — Ты упрямая, Эвтида. — А ты чересчур мягкий для наёмника, Амен. Он хмыкает, потом прижимает меня ближе — резко, но без угрозы. Как будто говорит телом: «ты теперь моя». А я позволяю. Пусть даже на один час. Пусть даже с риском, что за это придётся заплатить болью. — Это ничего не меняет, — шепчу. — Мы всё ещё враги. — Конечно, — отвечает он, целуя в висок. — Просто враг, который знают, как ты стонешь, когда теряешь контроль. В этой странной тишине — впервые — мне не хочется убивать его сразу. И это пугает сильнее любого выстрела.