Macroglossum stellatarum

*** Ты краем уха слышишь, как Тим это говорит. И да, наверное, нельзя сказать, что слышишь ты его случайно, потому что ты ведь думаешь, что тебе, пожалуй, стоит увеличить расстояние между вами, что тебе, возможно, стоит подняться и уйти в другое место, но ничего такого ты не делаешь. Потому что ты в основном все-таки не слышишь, что именно Тим говорит, а остальное — остальное ты и не понимаешь вообще. Тебе всегда нравилось, как звучит этот язык. Или голос. Скорее всего, голос. Так что нельзя сказать, что ты совсем случайно слышишь то, что Тим говорит кому-то, с кем он беседует по телефону, бесцельно бродя по комнате и ни на что конкретное специально не смотря, переключаясь туда-сюда то и дело, со слов, в которые ты пытаешься лишний раз не вслушиваться, но иногда все же разбираешь, на слова, понять которые у тебя нет никакого шанса. Эти слова ты, впрочем, понимаешь. — Блядь, знаешь, по-моему, в этот раз правда все, — слышишь ты, а Тим жестикулирует свободной рукой. — Ага. Да. Так оно и есть. Нахуй. Я просто на все четыре стороны пойду. И затем он продолжает, но уже на шведском, производя длинную, выразительную тираду, которая, тем не менее, никакого смысла для тебя не несет. Но эта фраза — ее ты понимаешь. И она впивается в тебя, в самое нутро. Он уйдет. Ты его больше никогда не увидишь. Ты должен наконец-то хоть что-нибудь ему сказать. Ты правда должен. Ты так и сделаешь. *** Смешно, но следующие несколько недель, последних недель, ты правда думаешь, что ты заговоришь с ним. Ты даже пытаешься пару раз. И проваливаешься, разумеется, хотя Тим и слушает тебя, отвечает на твой невнятный лепет. А ты лепечешь. Бормочешь какие-то посторонние, неважные слова. Ты все же умудряешься считать, что если не сегодня, то точно завтра, завтра ты сможешь это сделать. Ты скажешь ему что-нибудь. Ты ему расскажешь. Потому что это тянется годами — и ничего до сих пор не изменилось. Конечно, были и запинки, остановки, те дни, недели, месяцы, когда тебе казалось, что ты справился с собой, что это теперь в далеком прошлом, были те дни, недели, месяцы, когда ты был занят или вовсе не рядом с ним, когда ты отсутствовал, было и такое, что ты был временно привязан к какому-то другому человеку, были те моменты, когда ты думал, что все кончилось. И были те моменты, когда все возвращалось, накатывало на тебя волной, с той же силой, как и в самый первый день. И такое случалось гораздо чаще. Так что ты знаешь, что ничего не изменилось. Ты знаешь, что все еще… к нему неравнодушен, ты влюблен в него, ты его хочешь, ты знаешь, что ты на нем полностью помешан, чувства твои совсем не мимолетны, совсем нет, ты знаешь, что это, скорее всего, навсегда, это будет длиться столько, сколько ты даже вообразить не можешь, ты знаешь, что это правда, только лишь она. И еще, в эти последние несколько недель, ты знаешь, что они действительно последние. Ты знаешь, что он уйдет. И та другая мысль, то, что ты никогда больше его не увидишь, это просто логическое умозаключение. Разумеется, ты его не увидишь. С чего тебе с ним видеться, когда он уже ушел, если ты никакого достойного упоминания контакта с ним не имел, пока он рядом был. Ни одной причины нет. Вы просто играли вместе. А теперь — теперь вы вместе будете делать ничего. Так что ты искренне считаешь, ты почти уверен, что обязан ему все рассказать. Ты ему обязан это сделать. И себе. И тем мечтам, которых ты себе не позволял. Разумеется, ты не позволял. Но ты все же думаешь, что должен что-нибудь сказать ему. Открыться. Как угодно, что угодно, хоть немного. Два, три, четыре слова. Просто чтобы дать ему знать. И ничего в ответ не ожидая. Просто что-нибудь сказать. Просто, наконец, нарушить это блядское молчание, которое ты столько лет хранил. И потому, что звучит это все довольно рассудительно, ты умудряешься поверить, что ровно так ты и сделаешь. Еще ты знаешь, что не сможешь. Ты знаешь это. И ты пытаешься затолкать свою мудрость и свои знания о самом себе в самый дальний угол разума, куда подальше, ты пытаешься забыть их и обмануть себя, поддаться иллюзиям, надеждам, возражать, выдвигая аргументы, но ты знаешь, что ты прав. Ты знаешь, что ты прав — и знаешь, что ты ошибаешься, ошибаешься насчет своей решительности, той клятвы, которую ты себе даешь, ты знаешь, что ты знаешь, какой ты человек, и человек ты… Ну, ты не тот, кто умеет сбросить с себя паттерны. Ты не меняешься. Ты продаешь дом. Тот дом, в которым ты вырос, жил с родителями — и съехал, а потом вернулся, чтобы жить там, когда съехали они и пустили тебя в нем обитать, тот дом, на стенах которого записана твоя личная история. Ты не сразу, конечно, даже задумываешься о том, чтобы продать его. Это же неважно, ты вообще ни о чем там не вспоминаешь, тебе нормально в нем, тебе что, так много нужно, и это в любом случае дом, в нем можно жить, и когда ты все-таки решаешь продать его, ты долгое время не делаешь никаких шагов к этой цели. Но затем ты начинаешь двигаться, ты находишь покупателя, а для себя новый дом, поближе к тем местам, где тебе приходится бывать, а затем, забавно, но только через четыре месяца, ты замечаешь, что этот новый дом, который ты купил, не так уж сильно отличается от старого. Они выглядят абсолютно одинаково. Ощущаются абсолютно одинаково. Словно ты взял все пространство, находившееся внутри, и привез его сюда с собой. Это все тот же самый дом. Старый, скучный, аскетичный. Одинокий. Ты пытаешься устроить бунт. В голову тебе приходит мысль, что может, может быть, виновата мебель. Эта кровать, не пригодная примерно ни для чего, эти полки и то, что лежит на них, техника и ванна, и столы, даже столы и лестницы. Ты мог бы здесь все переделать. Холодильник, например, вроде бы вполне нормальный. Ты его не то чтобы выбирал. Холодильник и в старом доме был нормальный. Ты и его не выбирал. Это же неважно. Ты кивнул и заплатил, сказал, что тебя все полностью устраивает, и его установили. Но другие вещи, на них видны отпечатки твоих рук. Твоих подростковых рук. Твоих дошкольных рук. Твоя история впечаталась в них намертво, и ты можешь лишь гадать, за что же именно ты заплатил, что ты покупал, куда ты переехал — и сделал ли ты это вообще. Так что ты пытаешься устроить бунт. Ты едешь в магазин. Ты разглядываешь мебель. И только тогда, когда ты ловишь себя возле какой-то тумбочки, ловишь себя за размышлениями о том, что она выглядит довольно качественной, что тебе ее вполне ведь хватит, тебе только надо задать про нее парочку вопросов и, может, у них есть что-нибудь поменьше, потому что даже что-нибудь поменьше, поскромнее подойдет тебе, ей же можно пользоваться, в нее можно что-то положить, ее для этого и сделали, только тогда, когда ты ловишь себя за такими размышлениями возле тумбочки, которая выглядит точно так, как та, что стоит у тебя дома, как все, что стоит у тебя дома, только тогда ты решаешь, что пора сдаваться. Это безнадежно. Ты безнадежен. Ты никогда не поменяешься. Ты скучный, одинокий и аскетичный по отношению к самому себе. Ты старый. Ты много раз об этом думал. До того дня. О том, когда же наступает старость. Что старость значит в принципе. Потому что ведь не в числе же дело. Ты знаешь, что дело не в числе, с того дня. Не в нем. И число на самом деле пока не такое уж большое. Но ты скучный, одинокий, аскетичный по отношению к самому себе и старый. И твоя жизнь никогда не поменяется. Ты останешься таким же, как и был. И каждое твое сегодня будет выглядеть так же, как и твое вчера. Как все твои дни всегда и выглядели. Ты родился стариком. Ты безнадежен. Так что будет лучше не поднимать муть в воде. Лежать там тихо. Делать то, что должен. Просто существовать. Не ждать. Ведь ничего не произойдет. Ничего никогда не будет сделано тобой. Ничего никогда не будет сказано. *** В итоге ты оказываешься прав, конечно. И радости в том нет. Ты просто не говоришь ему ни слова. Да, ты что-то мямлишь, в его последний день, ты его благодаришь, а он благодарит тебя, я горжусь тем, что мне довелось с тобой работать, вся эта чушь, она не звучит совсем уж банально и казенно, потому что это Тим, он другого сорта человек, и потому что вы работали бок о бок без проблем, было даже… хорошо, временами весело, вы не возражали, работать вместе правда было здорово, и ты желаешь ему только лишь удачи, удачи и всех благ, и он отвечает тебе тем же, но только с более ярким чувством, вложенным в слова, он не банальный и не казенный человек, но между вами никогда не было особой связи. Ты прощаешься с ним. Тим же прощается с тобой и говорит кое-что еще — но не тебе. — А с тобой, уебок, мы в понедельник встретимся, — говорит Тим, отвернувшись от тебя, говорит он человеку, с которым разрывает сложившуюся связь. — Не опаздывай, будь добр. Только два дня спустя ты осознаешь, что в те последние секунды присутствия Тима рядом с тобой ты даже не смотрел на него. Ты смотрел на Мэнсона. На его перевернутую ухмылку. На его реакцию. Ты слышал его ворчание. Ты его слушал. Ты даже порывался его успокоить, их обоих, хотя оба они и так не нервничали, а ты не то чтобы подходящая кандидатура для такой задачи, ты все же порывался это сделать, пусть твой порыв выглядел как его полное отсутствие, ты лишь переминался на ногах, может быть, ты поднял руку, ты еще казался виноватым в том, к чему ты ее ни разу не прикладывал. Вот что ты делал в последний день пребывания Тима рядом. А затем ты поймал его выходящим в дверь. Ты увидел его спину, его куртку, и после этого дверь за ним закрылась. Лишь два дня спустя ты осознаешь, что это, его спина, было последним, что ты видел — и когда-либо увидишь. Что он действительно ушел. Ты обдумываешь, не уйти ли тебе тоже. Тогда — и до этого, после того, как не совсем случайно слышишь его разговор. И еще раньше, задолго до того. Ты не уходишь много лет, а потом уходишь, все-таки уходишь, спустя черт знает сколько времени ты все-таки уходишь. Потом ты возвращаешься. Конечно, ты возвращаешься. Ничего никогда не будет сделано тобой. Все навсегда останется таким, как всю жизнь и было. *** На Тиме надета та же куртка, когда ты пересекаешься с ним в Волмарте. То есть, нет, не ты. Ты его не видишь. Это он пересекается с тобой, чуть ли не врезается в тебя, проходя мимо и задевая тебя плечом, затем он останавливается и говорит эй, ух ты, привет и Джиндж. На тебе, наверное, тоже надето то, что Тим уже видел, видел много раз, ты выглядишь так же, как и раньше, и Тим тоже, ведь никакого невообразимо долгого отрезка времени с тех пор, когда ты его — его спину — в последний раз видел, пройти не успело, но ты не видишь его, ты видишь только куртку, ты не то чтобы смотришь на него, вот в чем дело. Хотя ты и думаешь, что тебе стоит посмотреть. Что тебе стоит поблагодарить удачу и взглянуть на него, раз тебе выпал такой шанс. Но нет. Конечно, нет. Ты смотришь в пол, на полки, в пустое пространство прохода между ними, куда угодно, но только не на него. Тим, с другой стороны, видит тебя — и на тебя же смотрит. Когда он почти врезается в тебя, пока ты торчишь в проходе, держа в руках две упаковки полотенец из микрофибры и перебирая между ними, размышляя, не купить ли тебе те, которые сейчас рекламируют, или все-таки взять те, которые ты всегда берешь, и твоя тележка с влажными салфетками, санитайзером, рулонами туалетной бумаги и пачкой мусорных мешков торчит между тобой и ним. И Тим смотрит на тебя. Говорит эй, ух ты, привет и Джиндж. И смотрит на твою тележку. И на тебя, скользя глазами вверх и вниз. Ты знаешь, что Тим не пренебрежительный мудак. Он тебя не осуждает. А ты — ты нервничаешь, тебе с ним рядом неуютно, ты точно находишь в его взгляде много совершенно лишних смыслов. Тим просто довольно-таки внимательный. А ты — ты бесконечно скучный, и никому не нужно изучать тебя под микроскопом, чтобы это выяснить. Твое занудство само прыгает на любого наблюдателя. Твое занудство очевидно, а Тим просто не слепой. — Как делишки? — спрашивает Тим, после того, как ты отвечаешь на его приветствие, подпрыгиваешь, оборачиваешься, смотришь в пол, произносишь его имя и думаешь, что тебе стоит взглянуть на него, и слышишь шуршание упаковки полотенец у себя в руке, пока он смотрит на тебя. — Как ты поживаешь? Ты объясняешь ему, что ты просто вышел из дома за покупками, кивая на тележку, которую он уже вполне заметил, он говорит ага, я понял и показывает тебе две бутылки пива, которых ты у него в руках даже не увидел, он говорит а я за пивом заглянул, и ты выдыхаешь звуки, он спрашивает, почему ты перебираешь между полотенцами и санитазейрами именно в этом магазине, и ты отвечаешь, что живешь неподалеку, и он морщит лоб, это вот ты видишь, ты бросаешь на него взгляд, потому что невежливо все время отворачиваться, потому что тебе стоит на него посмотреть, потому что это невыносимо стыдно, вы столько лет играли в одной и той же группе с ним и, пусть это и заняло у тебя немалое количество времени, ты все же умудрялся как-то с ним взаимодействовать без того, чтобы каждая ваша беседа оборачивалась катастрофой, он спрашивает тебя правда, говорит ты разве не жил в эээ…, потому что он не помнит, где там ты жил, конечно, он не помнит, ты говоришь ему, что переехал, что ты на самом деле давно уже переехал в другой район, и он отвечает а. Ты спрашиваешь, что же он тут делает. Он мельком улыбается, будто бы говоря чувак, я же уже тебе сказал, пока сам он объясняет, что просто был неподалеку, с делами разобрался и что-то пива захотел, отвечает он, снова объясняя, не хотел еще домой тащиться, поэтому я тут, подумал, что потусуюсь пока где-нибудь, хотя как я это ебаное пиво буду пить — это мне неизвестно, в бумажный пакет его, что ли, совать, и вообще, зачем мне его пить, оно паршивое, у меня нормального дома полно, но я же пока еще не возвращаюсь, поэтому вот так… Поэтому и Волмарт, говорит он, салютуя тебе обеими бутылками. А ты киваешь, пока он объясняет. Украдкой смотришь на него, когда тебе кажется, что риск быть пойманным сейчас так мал. Когда тебе кажется, что ты даже можешь сойти за нормального. Что ты просто чувак, с которым Тим играл в одной группе. — А ты? Как ты вообще? — спрашивает он, перфразируя уже заданный вопрос. Да так же, отвечаешь ты. Особо нечего рассказывать. И это не только потому, что ты там язык проглотил от нервов. Это самая настоящая правда. — Ты разве тоже не ушел? — спрашивает Тим, наморщив лоб. И ты думаешь, что неплохо справляешься с этой беседой. Ты говоришь, что да, ушел. А потом вернулся. Потому что разницы никакой не было. И хороших предложений тоже. Ты просто немного повиджеил, ну и все. А кроме этого как-то нечем заниматься было. Все равно везде одно и то же. Ну и какой тогда смысл. По крайней мере, там ты много лет играл. Тим кивает, пока ты бормочешь. Кивает, шевеля губами, шевеля руками, трет затылок, опирается на полки, и бутылки звенят без остановки. — Ну, если тебя там все устраивает, то и ладно, — заключает Тим. — У меня, пожалуй, ласковых слов для него так пока и не нашлось, так что… Ты говоришь, что понимаешь. Говоришь а как у тебя идет работа? Мямлишь что-то про его сольный проект. Еще один разговор, который ты когда-то невольно подслушал. — О, мой сольный проект охуенно двигается, — говорит Тим. — Я, блядь, пиздец устал от этих скандалов и разборок с юристами. Мне прямо в тему одному побыть. И я работаю. Пишу. И, знаешь, после стольких лет рабских разъездов по стадионам, я думаю, что пора бы мне и отдохнуть чуть-чуть. Хотя… Тим прерывается, и выражение его лица меняется. — Хотя я к этому рабству успел привыкнуть, и поэтому теперь не очень представляю, как это — отдыхать, — продолжает он. улыбаясь. — Типа, я сам с собой заключил договор, что не буду соглашаться на каждую ебаную просьбу, которые в меня чуть что летят, что буду выбирать то, что мне правда нравится, и пошли бы нахуй все эти плаксы, помогать я буду только тем, кто этого заслуживает, понимаешь, у кого есть талант какой-то, идеи, видение, но… Давай я тебе так скажу, не умею я договоры соблюдать. Как-то не получается. Мне уже кажется, что мне или сразу все, или если нет, то тогда уж ничего. И если ничего, то я не знаю даже, чем заняться, блин. Так я и оказываюсь в компании с пивом из Волмарта. Ты волнуешься. Совсем немного. Потому что выражение лица Тима сообщает тебе, что никаких проблем у него нет, ничего серьезного, просто он работает в музыкальной индустрии, просто случаются с ним бездельные, бестолковые дни, недели, месяцы — не только с тобой, но и с ним. Поэтому ты не произносишь этого. Не говоришь ему, что тебе так жаль, что ты надеешься, что все пройдет. У Тима все в порядке. Ты это прекрасно видишь. А сам ты… Ты все тот же бестолковый, бесполезный человек. Тим залипает. Ты думаешь, что на этом все, что он сейчас скажет ну так что, давай, еще увидимся, он скажет это — и вы разойдетесь, навсегда, до тех, может, пор, пока он снова в тебя случайно не врежется, много лет спустя, и очередной ваш разговор выбьет тебя из колеи, и ты ничего не скажешь от волнения, тебе его не хватит, хотя через несколько минут ты заставишь себя на него смотреть, ты будешь его видеть. И все равно тебе никогда не хватит. И ты уверен, что на этом все. Но Тим будто залипает. Он вздыхает и поднимает руку, чешет голову, растрепывая волосы, хлопает по карманам, запихнув бутылки подмышку, рассеяно кивая тебе и улыбаясь. — Бля, так странно, знаешь… — произносит он, оглядывая тебя с ног до головы еще раз, тебя и твою тележку. — Мы с тобой на этих галерах с бесконечными турне столько лет работали, а я про тебя нихуя не знаю. Даже вот не знал, что ты, оказывается, переехал. Это так… Ты говоришь ему, что это нормально, этого стоило ожидать. Ты не особо интересный человек. Что там можно о тебе знать. Ты сбит с толку. Тиму что, совсем нечем заняться? Ему скучно? Или это он придумал такой вежливый способ закончить разговор? Что с ним вообще такое? — Ага, допустим, может быть, наверное, — отзывается Тим, услышав твою оценку самого себя. И ты серьезно говорил. Ты правда так считаешь. А еще тебе неловко. Тебе трудно. Ничего такого тут не происходит, но для тебя это слишком, слишком много всего разом, одним махом с нуля до десяти. Тима слишком много — пусть тебе его никогда и не хватит. Ты думаешь, что покраснел. — Может, толстую энциклопедию о тебе и не напишешь, но что-то же про тебя можно сказать, ну. Типа… О, вот. Ты левша. Кое-что я знаю. Ты киваешь. Показываешь ему свою руку. Которой ты, оказывается, все еще держишь блядские упаковки полотенец. Ты кладешь их в тележку, обе упаковки, и Тим усмехается. Не гадко, не издевательски, нормально. — Ну, может, больше и знать-то нечего, — говоришь ты, пока Тим поправляет бутылки, чтобы они не выпали. Тим снова смеется, и ты пытаешься сохранить этот момент в памяти, сохранить этот образ. Заодно ты пытаешься не таращиться. — Ну нет, хватит тебе, — говорит он. — Бля, слушай, я даже не знаю, сколько тебе лет… Когда у тебя день рождения? Ты говоришь ему, что на несколько месяцев раньше, чем у него. Ты помнишь, когда день рождения у него, хотя он его никогда не упоминает. Ты где-то случайно заметил дату. И она так и застряла у тебя в памяти. Типа, на пару месяцев пораньше, говоришь ты. На два с половиной, может. — То есть… — бормочет он, подсчитывая разницу в уме. — В сентябре? Двадцать восьмого, отвечаешь ты. Сразу ты сказать не мог. Просто не мог. С чего ему вообще хотеть это знать. С чего, господи, да ни с чего, он и не хочет. — Того же года? — спрашивает Тим. Ты сообщаешь ему, что нет, предыдущего. — О, — говорит он. — Тогда… — Он делает небольшую паузу. — Сорок три? Ты киваешь. Тим улыбается. Ты снова благодаришь удачу. Наверное, это он ее с собой принес. Свою собственную удачу, которая почему-то решила быть благосклонной и к тебе. Но не всегда. Только сегодня. — Ну вот, теперь уже лучше, — говорит Тим. И ты уверен, что на этом все. Сейчас он скажет, что ему пора бежать, что он торопится. На этом точно все. Ты начинаешь что-то мямлить, но он тебя перебивает. — Эй, слушай, я надеюсь, я тут не… — начинает он, громче и уверенней, чем ты. — Типа… — Он делает жест рукой, переводя ей с себя на тебя, и ты молчишь, ты ждешь его слов. — Ты никуда же не торопишься, нет? Надеюсь, я не навязываюсь со всей этой болтовней. Ты мотаешь головой. Ты еще как торопишься — поправить его. Ему не за что извиняться. Не перед тобой. Ты тут просто покупки делаешь. Все в порядке. И вообще, ты рад, что вы встретились и поговорили. И это тоже правда. Ты просто всю правду не говоришь. Ты просто говоришь хоть что-нибудь, чтобы не сказать то, что должен. Ты не можешь. И не скажешь. Ты знаешь это, точно знаешь. — Круто, — говорит Тим, заметно расслабляясь. Ты бормочешь что-то еще, что-то вроде а ты и эээ, ты просто хочешь дать ему наконец уйти, сказать ему, что продолжать нет никакой необходмости — и извиняться тоже, все действительно в порядке, ты правда рад его видеть, но он не слышит, что ты там себе под нос бормочешь. Ты в любом случае ничего толком и не говоришь. — Эй, я… — снова заговариает он, затем мотает головой, ерошит волосы пальцами, прижимая бутылки к боку локтем покрепче, чтобы не выроноить их. — Боже, ладно. Я серьезно не хочу еще домой тащиться, да и бумажные пакеты меня тоже как-то не особо возбуждают, так что если ты правда никуда не торопишься и не собираешься, может, мы тогда вместе потусуемся или… Блядь, давай я уже просто вконец обнаглею и приглашу самого себя к тебе в гости, хорошо? Клянусь, что баловаться не буду. Ты растерянно моргаешь. Слова его звучат как та беседа, которую ты подслушал не совсем случайно. У тебя нет никакого шанса что-нибудь понять. Даже что-то разобрать. Ты слышишь только голос. — Эээ, ну… — отзываешься ты, а потом извиняешься на всякий случай, произносишь извини, а затем, потому что тебе кажется, хотя ты ничего не понимаешь, что услышал ты именно это, ты говоришь… — Извини, я не понял, ты хочешь… ты хочешь ко мне домой поехать? Ты едва ли слышишь, что ты сам несешь, ты не говоришь, нет, просто что-то сухое сыпется у тебя изо рта, песок или пыль, но Тим все разбирает. Он переступает на месте, дергая плечами, раскидывает руки в сторону — одну руку, то есть, и несколько неловко, он смеется и снова мотает головой. — Ну да? — говорит он. — Вроде так самих себя в гости и приглашают. Но… Блядь. Блядь, ладно, извини. Забудь, что я это вообще сказал, я просто… — Нет, — поспешно отвечаешь ты, пытаясь сообразить, что добавить после этого в процессе, потому что сейчас ты просто звучишь грубо, твоя фраза звенит у тебя в ушах. — Нет, нет, это… Все нормально, я не против, ты можешь… Давай, пожалуйста. Я только… — Ты машешь рукой на тележку, порываясь еще раз извиниться своей позой, своим тоном, всем своим телом, как тогда, когда ты никого, даже себя, не успокаивал. — Ты можешь меня подождать немного? Мне только надо… ну. — О, — говорит Тим и кивает, показывает тебе ладонь. — Да, конечно. Ты же за покупками приехал. Я подожду, никаких проблем. Погуляю тут. Ты не торопись. В смысле, я же на тебя набросился, считай, так что… Запросто, я спокойно подожду. И спасибо. Спасибо, что незваных, блядь, гостей не выгоняешь. Ты улыбаешься собственным ботинкам. Тим ждет тебя. Сначала возле кассы, опираясь на ленту и сообщая тебе, что накупил всякой хуеты, показывая тебе букет из чупа-чупсов, коробку крекеров и банку артишоков, пожимая плечами, чтобы сказать что-то на языке, которым ты не владеешь, но слушать который тебе всегда так нравилось, он ждет тебя, пока кассир пробивает твои покупки, разглядывая их и тебя, пока ты платишь, пока ты убираешь их в пакеты. Потом он ждет тебя возле машины, которую ты заводишь, открываешь двери, пытаясь дать ему понять, что он уже может сесть, но он остается стоять там, где стоял, где-то между передним сиденьем и багажником, снова разглядывая твои пакеты, которые ты туда запихиваешь, и говоря дай-ка я ее и забирая у тебя тележку, толкая ее к работнику, который пришел увезти ее обратно в магазин. Ты вспотел. Рубашка у тебя намертво приклеилась к спине. Ты боишься, что если так и будет продолжаться, если Тим так и будет на тебя смотреть, как будто он видит тебя изнутри, ты не выдержишь, сорвешься. Ты давно смирился с тем, что ты скучный человек. Но постоянное напоминание об этом, это вот… Это что-то новое. И это трудно. Это больно. Но в машине Тим принимается смотреть только на дорогу. Он спрашивает, можно ли ему, в смысле, можно ли ему курить, а не перестать обращать на тебя внимание, и ты отвечаешь, что, конечно, можно, так что он курит и смотрит на дорогу, по которой ты направляешься домой, полуприкрыв глаза. *** Тим продолжает смотреть на что угодно, кроме тебя, когда ты впускаешь его внутрь. Не то чтобы это помогает. Ты впускаешь его в дом, вытаскивая пакеты из багажника самостоятельно, отказавшись от его помощи, которую он, конечно, предложил, ты впускаешь его — и он начинает бесцельно слоняться по комнатам в ту же секунду, оглядываясь по сторонам, рассматривая окна, лестницы, стены твоего жилища. Что тебе вообще не помогает, потому что на каждой поверхности видны следы, отпечатки самого тебя. Потому что ощущается это так же, как будто тебя изнутри разглядывают. Тем не менее, ты говоришь ему, что он может чувствовать себя как дома, и Тим кивает, едва ли слушая тебя, потому что он уже тут полностью устроился — и теперь заинтересован этим помещением. Ты говоришь ему, что скоро вернешься, тебе просто надо разложить покупки, там есть кое-что, что надо сунуть в морозильник, поясняешь ты, и Тим мычит с открытым ртом, соглашаясь и медленно крутя головой, внимая открывающемуся виду. Ты говоришь ему, что скоро вернешься, что тебе просто надо разложить покупки и перекусить, ты проголодался, но долго это не займет, и Тим едва ли реагирует на сказанное тобой, а ты почти вздрагиваешь от собственной небрежности и торопишься исправиться. Ты спрашиваешь его, не хочет ли он перекусить вместе с тобой. — Почему нет, — говорит он. — Спасибо за предложение. А, кстати, ты мое паршивое пиво будешь? Ты отказываешься от пива. Ты говоришь ему, что приготовишь что-нибудь, и заранее уведомляешь его, что не стоит строить великих ожиданий, из тебя повар очень так себе, ты говоришь ему, что позовешь его, когда все будет готово, ты оставляешь его кружить по комнате нетвердыми, завороженными шагами. Он впивается зубами в бутерброд, который ты сделал, сначала убрав все те вещи, которые он уже осмотрел, убрав их подальше, с глаз долой, и заперев, не оставляя даже намека на две упаковки полотенец из микрофибры на кухне, которую Тим все еще увлеченно изучает, он кусает бутерброд, не удостоив его даже взглядом, и выражение его лица тут же меняется, ты замечаешь это — он поднимает брови, морщит нос и кривит губы. — Извини, — произносишь ты. Ты сообщаешь ему, повторяясь, что ты в курсе — это не особо вкусно, из тебя повар очень так себе, ему не стоит строить великих ожиданий от тебя и твоих бутербродов, ты знаешь, что он любит готовить, что он обращает внимание на такие вещи, ты много случаев подметил за те годы, что вы вместе работали, когда Тим просил дать ему нож или найти специй, добавляя боже мой, как будто у него лопнуло терпение, а затем колдуя над едой, делая что-то загадочное, за чем наблюдал не только ты, но и все присутствующие рядом, все наблюдали за Тимом озадаченно, не разделяя его негодования — и не понимая, что именно он творит, были и другие случаи, когда ты на бегу совал что-то в рот, не надеясь ни на что, не предполагая никакого вкуса, и чуть ли не подпрыгивал от неожиданности, и кто-нибудь другой говорил тебе круто, да, пока что-то ярко взрывалось у тебя на языке, кто-то говорил это Тим намутил, обычно добавляя черт его знает, откуда он все это достал, и ты лично думаешь, хотя и никогда не говоришь, что во многих из тех случаев Тим ничего не доставал, Тим просто приготовил что-то сам. Тим смеется, скашивая глаза в сторону, вниз. — Да он не ужасный, этот бутерброд, — говорит он, кивая на твое творение, лежащее на тарелке рядом с ним. — Нормальный. Правда. Ты, пожалуйста, на мою морду на смотри, я честно пытаюсь без спроса не пиздеть и не вести себя, как сноб ебучий, но на моей предательской физиономии все равно все написано. Он правда не ужасный. Спасибо тебе. Просто… — он отворачивается от тебя, рассматривая тарелку. — Я не заявляю, что это перевод продуктов, но… это как бы он? В смысле… Он не отвратительный, типа, не горелый и не плесневелый, он нормальный, все продукты тут отличные, а не паршивые, как пиво, которое я купил, но… Из них можно было бы и что получше соорудить? Извини. Я не то чтобы могу перестать такие вещи замечать. Ты говоришь ему, что все в порядке, ничего страшного или обидного, ему не надо извиняться, точно не перед тобой, и вообще это логично, что он такие вещи замечает, потому что он ведь этим занимается, он готовит и готовит хорошо, дело только в том, что ты вот готовить не умеешь. — Это не так уж сложно, — отвечает тебе Тим. Он говорит, что это вовсе не трудно, объясняет, как вкус может измениться просто из-за того, как ты все нарезал, как некоторые вещи притупляют вкус, а некоторые — наоборот его раскрывают, он говорит, что мог бы показать тебе, он предлагает — может, просит — приготовить пару бутербродов по своему рецепту для тебя, для вас обоих, прямо сейчас и прямо здесь, такой же бутерброд, который сделал ты, но… Он запинается, поводя плечами, и шевелит губами, улыбается и смотрит в пол, пока ты смеешься, ты знаешь, что он хотел сказать после но, ты говоришь ему, что пусть он, конечно, делает, пусть готовит, ты только рад будешь посмотреть. И ты даешь ему нож. Все ножи, ты показываешь их все ему, и он выбирает один из них. Ты говоришь, что специи лежат в том… Ты не договариваешь, в чем. Это уже не нужно. Он уже поднялся с места. Ты не видишь его лица, пока он роется коробке со старыми, позабытыми пакетиками трав, которые ты там держишь. И смотреть тебе тоже не нужно. Его спина рассказывает тебе достаточно, вполне. К тому же, есть и саундтрек. — О, окей, — говорит Тим, мычит, копаясь у тебя в шкафу. — О. Класс. Это подойдет. Ты говоришь ему, что да, в холодильнике есть масло. Весь процесс все равно выглядит для тебя сущим волшебством, пусть он и проговаривает каждое свое движение, каждый шаг. Тебе всегда нравилось, как двигаются его пальцы, руки. Или просто его руки. Или вообще он целиком. Звук, который ты издаешь, когда пробуешь результат усилий Тима, удивляет самого тебя. Ты… Ты не пытаешься заранее делать предсказаний. Не потому, что сказанное Тимом тебя оскорбило или задело, нет, ведь все это было правдой, в конце концов, ты просто не думаешь, что же именно у него получится, и не знаешь почему, может быть, тебе это неважно, может быть, ты и без того уверен, что у него получится что-нибудь хорошее, может быть, это просто потому, что ты все это время таращишься на руки и пальцы Тима, ты не знаешь, но звук, который ты издаешь, когда кусаешь бутерброд, выражает твой восторг. Тим пожимает плечами, раскрывая руки и выпячивая губы, рот у него набит, он жует свой бутерброд с видимым облегчением на лице, которое ты тоже не раз замечал за годы работы с ним. Это вкусно, ровно так, как Тим и говорил тебе, что может быть — и даже больше, и что-то снова ярко взрывается у тебя на языке, пока ты ничего не говоришь, пока ты молчишь с набитым ртом, пока ты говоришь ему, что теперь тебе понятно, почему он твой бутерброд есть не хотел. — Ой, нет, я его съем, — говорит Тим с нажимом, подбирая твой провал с тарелки, фыркая. — Я, кажется, только этим и занимаюсь в последнее время, что, блядь, ем. Он смотрит вниз, не в сторону, а на самого себя, кладет руку на живот, и ты тоже начинаешь что-то бормотать, пока он продолжает, рассуждая про свое будущее, которое неизбежно станет более увесистым, если он не прекратит, ты начинаешь что-то бормотать, чтобы убедить его в обратном, чтобы как-то его успокоить, ты невнятно мямлишь, как и всегда, говоришь но ты же не и это, и ты выглядишь, и ну, ты, и ничего до конца не договариваешь. Ты можешь угодить в капкан. Ты можешь лишнего сболтнуть. И он вообще и не волнуется ни о чем, он просто шутит, ему на самом деле все равно, а даже если нет, то кто ты вообще такой. Кто ты такой-то, говорить ему то, что ты не говоришь, что это не проблема, что ему идет, что он отлично выглядит, так — и в целом тоже, что ничего не изменилось, а если даже да, то и как разница, он — без всяких все равно — красивый, правда ведь красивый. Красивый. Кто ты такой, чтобы ему это говорить. Ты и твои нелепые, бестактные слова, которые ты в любом случае не произнесешь. Тим смеется во весь голос, когда ты все-таки умудряешься что-то выдавить из себя. — Бля, — говорит он, мотая головой и все еще усмехаясь. — Господи. Это сейчас был самый гетеросексуальный комплимент, который мне когда-либо доставался. Самая гетеросексуальная херня, которую я когда-либо в жизни слышал. Блядь. Ты ведь не мог просто захлопнуть рот, да, не мог? Ты начал нести чушь, какую-то чушь, ты что-то мямлил, тебе надо было как-то выбраться оттуда. Ты не поправляешь его относительно реального положения вещей. Разумеется, ты его не поправляешь. Ты говоришь ему, что он привлекательный мужчина. Краснеешь, пока он смеется во весь голос. Хохочет, запрокидывая голову. Ты проклинаешь себя что есть свет. Ненавидишь. — Спасибо, что ли? — говорит он, вытирая рот тыльной стороной ладони, улыбаясь, будто подмигивая тебе всем своим лицом, на которое ты никогда не мог толком посмотреть. *** Когда вы возвращаетесь в гостиную, ты не можешь смотреть на него целиком. А он не перестает напоминать о себе ни на секунду. Вы возвращаетесь, и Тим не садится, Тим принимается путешествовать по комнате, спрашивает, можно ли ему, и уже вовсю бродит, пока ты отвечаешь да, конечно, Тим перемещается запутанными, будто случайными кругами, трогает все подряд. Все, что находится внутри. Пространство между стенами. И ты не можешь на него смотреть. Ты все еще слишком занят приступом ненависти к себе, ты сидишь на диване с телефоном в руке, уставившись на страницу новостного сайта и то и дело обновляя ее, ничего не читая, не в состоянии понять ни единого слова. Тебе не то чтобы нужно на него смотреть. Ты чувствуешь его… присутствие. Да, еще Тим говорит, беседует с тобой, он что-то подмечает время от времени, задает вопросы между ленивыми затяжками и ленивыми глотками, которые он делает, болтает с тобой о том, о сем. Он глухо, задумчиво мычит, когда ты ему отвечаешь. И сам по себе тоже. Но тебе и слышать этого не надо, ты просто чувствуешь, что он рядом, знаешь это. Не можешь не знать. Что-то далекое и чуждое тебе, но не враждебное. Не неприятное. Просто что-то, чего раньше никогда не происходило, какое-то незнакомое тебе существо, которое никогда раньше в эти края не залетало. Никогда не вдыхало этот воздух. Вот именно такое странное, диковинное существо и кружит с любопытством по твоей гостиной. Занимая собой все место в ней. Разговаривая — с тобой и с теми отпечатками тебя, которые оно находит. Ты действительно не знаешь, что тебе с ним делать. Ты обновляешь страницу. Ты отвечаешь на вопросы, рассказываешь Тиму все, что он хочет узнать, говоришь ему да, конечно, конечно, ему можно посмотреть на твои книги, он задумчиво мычит, ого, говорит Тим и продолжает, рассказывает тебе, что эту вот он тоже читал, прикольно было, а с той другой он так и не смог справиться и сдался, а еще одну, эту, эту он хочет прочитать, так что как она тебе, стоит ли пытаться, и ты отвечаешь на каждую его реплику, пока он показывает тебе твои собственные книги, помахивая ими. Ты смотришь вниз, на страницу новостного сайта. — Бля, — говорит Тим. — Ого. Ты это реально прочитал? Охуеть, прочитал же. — Он с хрустом раскрывает томик, шурша страницами, водя пальцами по твоим заметкам. — Охуеть вообще. Как? Ну серьезно, как? Ты смеешься, мягко, тихо, едва слышно, взгляд твой скользит по статьям, посвященным событиям, которые ты пропустишь, о которых ты никогда ничего не узнаешь. Ты говоришь ему, что прочитал. Ты это говоришь. Самые занудные в мире книги для самого занудного в мире человека. Ты ему что-то такое говоришь. Он мотает головой. — Да ну тебя, — говорит он, допивая вторую бутылку пива из Волмарта и водружая ее на стол. — Если бы ты правда был таким занудным, как ты утверждаешь, тогда бы ты. И он рассказывает тебе о книге. О книге, которую он всегда невольно замечает в магазинах, каждый раз, огромный, монументальный том, ебаные сотни тысяч экземпляров, он специально гуглил, и уже самые первые абзацы абсолютно невозможные, он сразу поднимает белый флаг, у него голова начинает раскалываться от одного их вида, но штуковина эта лежит везде и всюду, так что кто-нибудь должен ее читать, и это был бы как раз самый занудный в мире человек, этот кто-то, потому что книга эта невыносимая абсолютно, он ни разу в жизни не видел живого существа, которое ее когда-либо читало. Ты смеешься, кусая губы. Ты говоришь ему, что читаешь ее прямо сейчас. Правда. Это не такая шутка. Это не прикол. Она на втором этаже, в твоей спальне. Ты даже можешь ее показать ему, если он хочет. Он спрашивает, идти ли ему с тобой, когда ты встаешь и направляешься к лестнице. Ты отвечаешь, что ему можно. Что ему можно — этого ты не знаешь. Ты сам не знаешь, что именно ты ему там разрешаешь. Пот стекает у тебя по спине, пока странное, диковинное присутствие следует за тобой, поднимаясь на второй этаж, гулко жужжа и рассекая воздух крыльями. *** Ты передаешь книгу Тиму, подбирая ее с прикроватной тумбочки. Он стоит на входе, опираясь плечом об косяк, когда ты протягиваешь ему книгу. Он раскуривает сигарету. Ты делаешь несколько шагов назад, замирая возле кровати, мнешься на ногах. Тим едва бросает взгляд на книгу, переворачивает несколько страниц, он делает затяжку, и рука его с томиком падает, опускаясь вниз, Тим смотрит по сторонам, и его глаза, губы, все его лицо шевелится. — Вот, — говоришь ты ему. Ты прочищаешь горло. — Ага, — мычит он, делая еще одну затяжку, медленно и рассеянно. Он откладывает книгу в сторону, освобождая руки. — Эй… Ты отвечаешь ему да. Говоришь, что ему, конечно, можно. — В чем соль со стилем? — спрашивает он, широко жестикулируя, обводя всю комнату, весь дом, как будто ему тесно. Его слишком много. — Типа, все такое… Блядь, я последний раз подобную обстановку видел у какой-то из моих престарелых тетушек дома, куда меня против воли потащили. И было это в самом начале семидесятых. Я к тому, что… В чем фишка? Тебе что, именно такой дизайн нравится? Ты таращишься на собственные ноги. Ты мог бы кое-что ему сказать. Поделиться с ним словами, теми словами, которые он сам явно не может подобрать, не может описать то, о чем же именно он спрашивает. Старый. Скучный. Аскетичный по отношению к самому себе. Одинокий. Ты мог бы это вот ему сказать. Ты говоришь ему, что нет. Не то чтобы прямо-таки нравится, ты просто не особенно об этом думал, не выбирал даже ничего, все как-то само собой случилось и стало именно таким, оно всегда таким было, в твоем первом доме тоже, нет, это не какое-то твое личное пристрастие и хобби. — Я же сказал тебе, я не очень интересный, — говоришь ты ему, пожимая плечами. — Узнавать особо нечего. Тим фыркает. Он глухо мычит, покачиваясь на ногах, отталкиваясь от косяка и отправляясь в еще одно турне, короткое, ограниченное сжимающими пространство стенами твоей спальни, тесной для него, он почти касается тебя руками, широко размахивая ими. — Да ну, хуйня, — говорит он. — Ты левша. И тебе сорок три. Ты толстые книги читать любишь. И покупаешь хорошую ветчину. Готовить вот не умеешь, но… Этого же достаточно, разве нет? Это целый список. Ты теребишь левую руку в правой. — И это только мой список, а я что вообще про тебя знаю? — продолжает он. — Нихуя. Только то, что я сказал… О. И гетеро. Еще ты гетеро. Еще это знаю. Это вполне список. Ты проклинаешь себя. Ненавидишь себя. Ты никогда не мог произнести ни единого слова, ни единого звука. — Н-нет, — произносишь ты. Тим растерянно моргает, и верхняя губа его задирается, слегка кривясь. Ты говоришь ему, что ты не. Ты ненавидишь себя. Педантичная зануда. Вот что еще ты мог бы ему сказать. — Чего? — моргает Тим. — Ты не что? Ты хочешь только, чтобы пол твоей спальни сейчас треснул. Ты хочешь только провалиться сквозь него. Ты хочешь прямо там исчезнуть. — Не гетеро, — говоришь ты ему. Жужжание Тима ударяется об стены, наполняя собой всю комнату, выталкивая, вынуждая тебя выйти из нее. Сбежать. Сбежать. Сбежать. Если бы только ты умел это делать. Но ты не умеешь. Ничего ты не умеешь. — Эээ… — тянет Тим, мычит, жужжит, голос его звучит предельно озадаченно, он сбит с толку, и руки его зависают в воздухе, не заканчивая очередного жеста. — Но тогда… Тогда что ты такое, спрашивает тебя Тим. Ты не один там позабыл разом все слова. Кажется, Тим позабыл вместе с ними и концепции, но ты не то чтобы можешь ему помочь. Ты мог бы сказать ему, что ты старый. Скучный. Аскетичный по отношению к самому себе. Одинокий. Ты мог бы сказать ему, что ты ничего из того, чем ему стоит интересоваться. — Я би, — говоришь ты ему вместо этого. — Ого, — говорит Тим. Ты хочешь только исчезнуть. Ты сказал это, возразил ему, только чтобы поправить его. Он ведь второй раз так сказал. А ты педантичная зануда. Ты в курсе, что это не самое лучшее место и время. Ты чувствуешь себя таким тупицей. Полным идиотом. Нелепым, смехотворным идиотом. Кто ты такой, чтобы ему надо было это знать. Кто ты такой, чтобы быть ему нужным. Ты боишься. Возможно, ты всю дорогу был напуган. — Ого, — повторяет Тим. — Бля. Ты серьезно? — Ты киваешь, и голова у тебя кружится. Тим не унимается. — Ого. Блин, придется мне тогда мой гейдар основательно чинить. Блядь. Ого. Я никогда даже… Я тебя ни с кем не видел даже, понимаешь? Не видел, чтобы ты на кого-нибудь смотрел. Ну, на парня. Блядь. Я имею в виду, я тебя с девицами на вечеринках видел и так далее, конечно, но… Ого. Би. Блядь. Ты же никогда даже… взгляда не бросал ни на кого. То есть, окей, давай так, ты еще как таращишься на людей, постоянно пялишься, на самом-то деле, я это давно заметил, прячешься за барабанами своими и глазеешь, кто там что делает и куда идет, как будто ты камера видеонаблюдения какая… Ты смеешься, дергаясь. Ты говоришь ему, что это просто еще одна скучная вещь, которую ты делаешь. Скучная привычка зануды. Смотреть как другие люди живут свои жизни, потому что у тебя нет своей. Что-то в этом роде. Тим морщит лицо. — Не, — говорит он. — Хватит уже. Это просто… хобби, типа? Ничего в этом такого нет. Ну что с того, что ты на всех глазеешь? То есть… — он усмехается. — Боже, знаешь, я только что понял, что тогда, ну, когда я еще только к вам присоединился, это меня пиздец нервировало. Типа, я правда… Как будто ты меня подозреваешь в чем-то, вот что я думал. Как будто за мной менты следят. Или маньяк-убийца, понимаешь? Потому что ты просто пялился на меня без перерыва. Но так… хитро так? Ты пялился, а потом, когда я замечал это, ты отворачивался, в сторону смотрел, как будто ничего такого ты не делал, нееет, я тут просто штукатурку на стене рассматривал, классная какая, но, знаешь. Если взгляды пересеклись, это значит, что на тебя смотрели. Ты, в смысле, смотрел. Ты на меня таращился, блин, постоянно. С ума меня сводил, блин, этим. Я, блядь, никак понять не мог, в чем там прикол, я тебе сделал, что ли, что-нибудь плохое и забыл, может, мой прапрапрадедушка пристрелил твоего, или тебе глаза именно моего оттенка позарез нужны были в твою секретную коллекцию, ну, в чем, блин, шутка, я, блядь, никак понять не мог, а ты все таращился, ну, типа, на всех подряд, ага, потому что у тебя такое хобби, но на меня просто без остановки, как будто тебе кто заплатил за это, и я вообще себе не представлял, какого хуя ты бы… С-стоп. Стоооп. — Стооооп, — жужжит Тим. Это больно. Левая твоя рука немеет в правой, немеет и ноет, ведь ты впиваешься в нее, сжимаешь, он тебя поймал. Он тебя поймал. Это страшно, это больно, и как ты вообще посмел даже подумать, что ты сможешь это когда-нибудь сказать самостоятельно, как ты посмел подумать это хотя бы один раз, ну как. Ты сейчас в обморок там упадешь. У тебя откажет сердце. Ты испаришься, ты хочешь только испариться. Трус. Ты мог бы это вот сказать Тиму. — Стоп, — говорит Тим, морща лоб. — Блядь. Бля. Ты что… Ничего никогда не произойдет и не поменяется, потому что ты никогда ничего не сделаешь. Ни единого шажка. Потому что ты жалкий трус, вот почему. — Тебе что… — продолжает гудеть Тим, сбиваясь с мысли и теряя ориентацию в пространстве. — Почему? В смысле, ты почему тогда на меня смотрел? Ты что… Вот почему. — Тебе что, я, типа… нравился? — спрашивает Тим тебя. Ты бы содрогнулся, задрожал, если бы только мог. Все твое тело занемело. — Д-да, — говоришь ты ему. По крайней мере, ты говоришь ему это, так ведь? Нет. Не так. Ты говоришь это ему только потому, что он первым спрашивает. Тим моргает. В твоем доме тишина. В твоем доме стоит такая тишина, которой ты там никогда не слышал, у тебя всегда было тихо, одиноко, скучно, старо, аскетично, но эта тишина, эта новая тишина оглушает тебя. Слепит тебя. Эта новая тишина просто растворяет тебя в себе. Ты в ней исчезаешь. — И почему ты мне не сказал? — спрашивает Тим, и его дыхание — нет, его губы — задевает тебе ухо. Ты не то чтобы замечаешь, как он начинает улыбаться. Как он постепенно начинает улыбаться. Осторожно, будто неуверенно, все еще растерянно, а потом ярче, шире, набекрень и как-то… весело? Ты не чтобы замечаешь, как он подходит к тебе. Как он делает первый неверный шаг. Сначала лишь один. Останавливаясь сразу после него. Наклоняя голову. Оглядывая тебя с ног до головы еще раз. Тебя и все, что тебе принадлежит. Твои отпечатки. Твои внутренности. Твое лицо, которое сияет красным ярче, чем проклятое одеяло на кровати. Ты не то чтобы видишь, как он пересекает тесные пределы комнаты, чтобы добраться до тебя. Ты уверен, что глаза у тебя крепко закрыты. Ты уверен, что ты вообще ослеп. Оглох. Обвалился на самого себя. Ты уверен, что даже и не дышишь. Ты не видишь Тима, рассматривающего тебя с расстояния, которое никогда не было настолько близким между вами. Ты не знаешь, как долго он этим занимается. — Почему? — повторяет он, жарко, выдыхая это прямо тебе в ухо, наклоняя голову, выгибая шею, его грудь почти касается твоей, он произносит это низко, раздувая тебе волосы. — Эй, ну. Почему ты мне не сказал об этом? Ты стонешь, когда он облизывает тебе ухо. Ты вываливаешь ему все. Все, что только можешь. А не можешь ты ничего, хотя тебе есть что рассказать, но ты не в состоянии, ты просто стонешь, но он в любом случае понимает тебя, ему не нужны твои идиотские слова. Ты говоришь ему ну ты… ты же и проклинаешь себя, ненавидишь себя, бестолково повторяешь ты же и дрожишь, трясешься, пока он смеется прямо тебе в ухо, которое он не перестает лизать, водить по нему языком, оставлять поцелуи на раковине и посасывать мочку, опаляя кожу горячим дыханием. Привлекательный мужчина, я врубился, говорит он, смеясь, говорит низким, гудящим шепотом, щекоча тебя и твои нервы. Ты говоришь ему а я… А я — это я, понятно, говоришь ты ему, едва ли слыша собственный голос, такой жалкий и слабый, застревающий у тебя в горле. Ааа, ага, говорит Тим, придвигаясь еще ближе, утыкаясь губами тебе в шею, мягкими подвижными губами. Скучный. Не особо интересный. Никому не нужный, так, что ли, опять? Ты стонешь. Это больно. Нет, говоришь ты ему. Нет, нет, не в этом дело, просто… Ты так, конечно, говоришь, но дело ведь именно в этом. Я же, бормочешь ты. Я би, но я же… Понимаешь, да, говоришь ты ему. — Еще как, — смеется он, вылизывая тебе ухо, жарко, мокро и посасывая мочку, растворяя тебя в воздухе. — Ебучий девственник, наверное. Судя по кровати. Ты стонешь. Это невыносимо. Ты знаешь, что Тим не мудак. Ты достаточно долго за ним наблюдал, годами, ты что угодно о нем знаешь, даже такие вещи, которые он сам никогда не упоминает, на которые ему плевать, которые он давно позабыл, ты знаешь, что он не пытается тебя ранить всем тем, что сейчас делает. Всем тем, что говорит. Ты знаешь, что он не издевается над тобо й, не насмехается, не дразнит, ты знаешь, что он не хочет тебя ранить, когда спрашивает, бля, серьезно, ты в этой койке когда-нибудь ебался, прижимаясь распахнутым ртом к шее. Это вообще реальная затея или нет, спрашивает он, нет же, как тут хоть чем-то заниматься, правда, ну ты же чем-то должен в ней заниматься, ты же по крайней мере должен в ней дрочить, разве нет? Ты знаешь, что хотя он и стоит так близко к тебе, хотя он и трогает тебя, случайно, просто подаваясь вперед, и специально, обхватывая ладонью твой затылок, притягивая тебя к себе, врезаясь своими бедрами в твои и проводя рукой по твоей спине, твоей рубашке, вытягивая ее из-под пояса, забираясь под край пальцами, задевая ими кожу, прижимаясь губами к твоему уху, водя по нему языком и шепча, ты знаешь, что хотя он и делает это все, он не пытается тебя ранить, он не пытается тебя напугать. Ты говоришь ему да. Ты отвечаешь ему. Он задает тебе вопрос, так что ты отвечаешь на него. Круто, говорит он, смещаясь, и ты ощущаешь, снова ощущаешь, что у него стоит, он прижимается членом к твоему бедру. Как, спрашивает он. Ты знаешь, что он не хочет, чтобы ты тут разрыдался. Чтобы ты убежал и спрятался под лестницей. Он не хочет, чтобы ты исчез. Ему просто любопытно, голым, спрашивает он тебя, ты это голым делаешь, спрашивает Тим, нашептывая тебе в ухо, которое он продолжает лизать и целовать. Ты говоришь ему нет. Ты отвечаешь ему. Ты стоишь смирно и трясешься внутри, когда он поднимает голову, отстраняясь, отклоняясь назад и рассматривая стул, рассматривая твою пижаму, висящую на нем, и мягко усмехаясь. — Бля, — бормочет он. Жужжит. Гудит. — Ладно, — говорит он, проводя языком по самому краю, целуя изгибы раковины, прикусывая ее и потягивая, забирая мочку в рот — и продолжая говорить, шептать тебе на ухо. — Но тогда… Бля, но как? В смысле, тут же нет просто нихуя, даже телика, ты… Ты же порнуху смотришь, разве нет? Ну расскажи. И ты рассказываешь ему все, что только можешь. Ты говоришь ему, давясь словами и собственным дыханием, издавая в основном лишь стоны, что да, смотришь. Что ты ноутбук сюда иногда приносишь. Если ты… Этого вот ты недоговариваешь. Ты говоришь ему, что в основном нет, не смотришь. Что ты просто… Просто так это делаешь. Сам. Без всего. Ты тонешь в жарком гуле, который он выдыхает. — Да? — спрашивает он, и рука его кружит под рубашкой, прилипая к твоей обнаженной коже, к ничем не защищенным нервным окончаниям. — Круто. Как? Типа… Ну, о чем ты думаешь? Ты говоришь ему, что не знаешь. Ты ничего не знаешь. Ты знаешь, что он не мудак, что он не пытается тебя ранить или дразнить, ты знаешь, что тебе больно, ты надеешься, что все-таки не разрыдаешься. — Ну давай, — говорит он, и обе его руки трогают тебя, руки, губы, губы его скользят по твоей шее. — Расскажи мне. О чем ты думаешь? Ты обо мне думал? Ты знаешь, что он не хочет, чтобы ты исчез, и из-за этого всего ты не исчезаешь. Ты не можешь. Он держит тебя там. Всем, что делает. Всем, что говорит. Он заставляет тебя там быть. Так близко к нему. Ты все-таки не начинаешь рыдать. Ты не начинаешь рыдать, но вскрикиваешь, всхлипываешь, как от боли, как будто ты вот-вот разрыдаешься, и Тим отстраняется, отклоняется назад на четверть шага, лишь немного ослабляя хватку, не отпуская тебя, Тим смотрит тебе в глаза, наклоняя голову, кладет ладонь на твое горящее лицо. — Эй, — говорит он. Ну ты чего, говорит он, в чем дело, перестань, расслабься, ты почему так дрожишь, бля, ты что, реально ничем таким не занимался или что? Ты говоришь ему, что занимался. Наверное, занимался. Он спрашивает тебя, что ты такое имеешь в виду под наверное, удерживая тебя на месте, заставляя тебя там быть, не давая тебе убежать, чего бы ты в любом случае не смог сделать. Ты рассказываешь ему про Джона. Не то чтобы, на самом деле, скорее не рассказываешь, скорее он сам тебе рассказывает, ты просто мямлишь какие-то невнятные слова. Джон тебе тоже нравился. Черт знает с каких пор нравился. И ты ничего не сказал ему. Джон твой друг. А ты — гетеросексуальный друг Джона. Джон тоже думает, что ты гетеро. Джон отдрочил тебе пару раз, когда ты был пьян, когда ты был с ним наедине, когда ты был в компрометирующем состоянии, Джон отдрочил тебе, хихикая, он хихикал, веселясь, такая благотворительная помощь для всеми брошенного, никому не нужного гетеросексуального приятеля. Тим закатывает глаза, услышав эту историю, которую вам приходится рассказывать вдвоем из-за тебя. — Господи, пиздец, — говорит он, мотая головой и морща нос, он кривит губы, корчит очень выразительную рожу. — И это все? Ты говоришь ему, что кое-что еще было. Но скорее не было. Он спрашивает снова, и ты говоришь ему, что это было очень давно, в подростковом возрасте. Говоришь ему, что ничего тогда, считай, и не произошло. Тебе нечего ему рассказать. Это все ерунда какая-то была. Поцелуи, может. Меньше, сильно меньше того, что Тим сам сейчас уже с тобой сделал. — Ну пиздец, господи, пиздец какой, — говорит Тим. — Это же… Скучно. Одиноко. Аскетично, как ты сам, но нет. Тим этого не говорит. — А надо было больше, ясно? — говорит он. — Надо было больше делать. И мне надо было, блядь, сказать. Хуй знает сколько лет назад. Я к тому… Я к тому, что ты слишком много блядского тряпья на себя наматываешь и в любом случае прячешься за установкой, но выпьем, блядь, за душевые на стадионах, понял? Выпьем за аномальную жару. Выпьем за ебучую Флориду. Тебе просто надо было мне сказать. Ты классный. Охуенный. Миленький ты, блядь. Ты просто заебись. Блядь, я тебя хочу. Блядь, я был спорить готов, что ты гетеро. Ты… Ты привлекательный, блядь, мужчина, понял? Блядь. Блядь, Джинджер. Блядь, ну красивый же. Блядь, пиздец красивый. Тим говорит все это, трогая тебя, обхватывая тебя и вжимаясь в тебя еще крепче, врезаясь в тебя бедрами и чуть ли не потираясь об тебя, вцепившись в тебя и притягивая тебя еще ближе, не ослабляя хватку, он держит тебя голыми руками, впиваясь ими в обнаженную кожу, стаскивая с тебя все подряд, отбрасывая в сторону одежду, он целует тебе шею, лижет тебе шею, кусает тебе шею, осторожно, нежно, посасывает тебе мочку и целует ухо, и вылизывает его, кусает его и тянет — и нежно говорит все это, быстро, задыхаясь, будто вспышками стремительных взрывов, словами, которые взрывают что-то внутри тебя. Это больно. Ты не можешь это слушать, просто не можешь, но ты слышишь его голос, его торопливый, раскаленный докрасна шепот. Ты вскрикиваешь. Ты вскрикиваешь, когда Тим вытаскивает твой член из белья. Блядь, пиздец красивый, жужжит он тебе в ухо. — Блядь, Джинджер, ты же сейчас на пол свалишься, — говорит он, разглядывая тебя и удерживая тебя на месте, заставляя тебя там быть. Ты говоришь, что свалишься. Точно свалишься. Ты не можешь стоять. Ты не можешь больше так стоять. Ты говоришь пожалуйста. — Давай, — говорит Тим. И скорее всего, ты просишь его позволить тебе исчезнуть, но он говорит давай, он говорит бля, ага, пойдем… и указывает жестом на кровать, а затем садится на нее, оставляя тебя трястись перед ним. Больше ты ничего не делаешь. Ты трясешься, стонешь, громко, удивленно и напуганно, как от боли, нелепо, ты кончаешь, кажется, через секунду после того, как Тим обхватывает тебя губами. Потому что он обхватывает. Он садится, все еще цепляясь за тебя, не отпуская, притягивая тебя ближе к себе за бедра, смотрит вверх, улыбаясь, широко и ярко, он обхватывает тебя ладонью, водит пальцами, пока ты смотрешь, ты всегда на него смотрел, всегда любил его видеть, он подается вперед, говорит давай — и забирает тебя в рот, засасывает тебя внутрь. Он пьет тебя до дна. От тебя почти ничего не остается, когда Тим заканчивает. Когда кончаешь ты — может быть, секундой позже. И тебе бы стало стыдно, но тебя там почти нет. И никогда особо не было, конечно, но теперь есть лишь пропуски. Лишь пропуски, с недолгими моментами чрезмерно яркой реальности между ними. Ты кончаешь. Стонешь. Тим сглатывает. И мычит. Тим сглатывает, но не перестает сосать, не выпускает тебя изо рта, выпивая последние капли, пока твой член не обмякает. Пока не обмякаешь ты. Ты обмякаешь, целиком. Ты лежишь в кровати. В кровати, в которой ты почти не трахался. В твоей не подходящей ни для чего, скучной, аскетичной, одинокой кровати. Ты хочешь пить. Ты цепляешься ослабевшими пальцами за руку Тима, пока он тебя поит. Ты цепляешься за него, чтобы у тебя получилось сесть. Хотя бы приподняться. Ты не можешь сесть. Ты плаваешь, покачиваясь на жестком, неприветливом матрасе. Ты просто зависаешь там, ослепший и оглохший, а Тим сидит рядом с тобой, рассматривая тебя, поглаживая и трогая. Ты просто пропуск в полотне реальности. — Классный, — говорит Тим. Он держал тебя. Держал твои руки, которые начали отплясывать, которые дергались в воздухе ту недолгую секунду, которую ты протянул. Он держал тебя так крепко, стискивал твои руки, гудел с твоим членом во рту. И его руки снова на тебе. Он трогает тебя. Сверху вниз и снизу вверх, как и глазами. — Блядь, ну классный же, — говорит он, трогая тебя. И хватая сигарету. И самого себя. Он трогает себя через штаны и курит, рассматривая, трогая тебя. Первая мысль, которая возвращается к тебе, говорит тебе, что ты должен что-нибудь тоже сделать. Что ты правда должен. Только ты знаешь, что ничего не сделаешь. Не только потому, что никогда раньше не делал. Не только потому, что ты жалкий трус. Ты настолько ослабел, обмяк, завис, ты вообще не можешь двигаться. — У тебя… — говоришь ты. Тим поднимает голову и смотрит тебе в лицо, на твои едва шевелящиеся губы, и рука его скользит по твоей груди и животу, по бедрам, твоя одежда стянута с тебя, сдернута вниз и задрана, твоя кожа, которую Тим с любопытством изучает, обнажена. Ты говоришь ему, что у него стоит. Он смеется, говорит ага, я знаю. Ты краснеешь, скорее всего краснеешь. Ты что-то говоришь ему, что-то, что не может означать того, что ты должен сказать. Он приподнимает брови. — Было бы здорово, — говорит он. — Но ты же… Ты ведь и этого не делал, да? Ты говоришь ему, что нет, не делал. Ты хотел и сейчас хочешь, ты его хочешь, что-то сделать для него, что он сделал, например, то же самое, но хуже, у тебя хорошо не выйдет, ты ничего не умеешь делать хорошо, ты бы не научился, даже если бы ты это раньше делал, но ты нет, но все же. — Ладно, — говорит Тим и улыбается, придвигается к тебе, подаваясь ближе. — Мне плевать. В любом случае, я тебе уже все показал… — он смеется, кладет руку тебе на лицо, на губы, а другую — на себя, на член. — Может, начнешь с пальцев? А я подрочу. Ты, блядь, классный. Хочу, блядь, кончить на тебя. И ты ничего ему не говоришь. Его пальцы касаются твоих губ, проскальзывая внутрь, и ты их впускаешь, впускаешь его внутрь, ты это делаешь, пытаешься сосать их и вылизывать, ты стонешь с его пальцами во рту, когда Тим стонет, он гудит, жужжит, говорит тебе, что делать, он все подряд говорит, блядь, давай, покажи язык, говорит он и трет твой язык пальцами, твои ебаные губы, говорит он, твой ебучий рот, говорит он, он трогает твои губы и твой рот изнутри, пальцы его путешествуют по тебе будто случайными, торопливыми, раскаленными докрасна кругами, давай, отсоси, говорит он, отсоси мне, да, блядь, вот так, отсоси, говорит он, дай я, говорит он, вот так, просто дай я тебя, говорит он, проталкивая пальцы тебе в рот, трахая его ими и отдрачивая себе, забираясь на тебя сверху и стискивая твои бедра своими, нагибаясь над тобой, водя взглядом вверх и вниз, вниз и вверх, таращаясь на твое лицо и на свои пальцы у тебя во рту, и на твой живот, который он трогал, на твой живот, на который он кончает, неряшливыми, горячими рывками, бормоча блядь, пиздец красивый, на твой живот, на который он кончает, который он вылизывает дочиста затем, падая на тебя лицом вниз и все еще бормоча блядь, пиздец красивый, бормоча, блядь, пиздец пиздец, вжимаясь в твои дрожащие поджилки, в твои трясущиеся внутренности. Извини, говорит он тебе. Он скатывается с тебя, падает рядом, матерится, проклиная кровать и хватаясь за сигареты, он закуривает и хватается и за тебя, притягивает к себе и притирается к тебе, смотрит на тебя. — Извини, — говорит Тим тебе. — Блядь, ты до сих пор дрожишь. Ну блядь. Прости меня. Расслабься, ладно? Я не… Я ничего тебе не сделаю, ладно, понимаешь? Меня просто всегда уносит, блядь, когда… Член стоит, а башка пустеет, знаешь? Извини. Я… Все в порядке, хорошо? Не трясись ты так. Иди сюда. Давай. — Он запихивает свою сигарету тебе в рот, гладит тебя по волосам и по плечу, обнимает тебя. — Давай. Вот так. Просто расслабься. Прости меня, ладно? Я не… Давай просто поспим. Иди сюда. Твоя ебучая, пиздецкая кровать. Иди ко мне. Такой, блядь, классный. Давай уже поспим. Он шепчет тебе в ухо, все так же жарко. Целует его. Обвивается вокруг тебя всем телом. И ты не знаешь как, но все же ты это делаешь. Ты засыпаешь. Ты снова превращается в пропуск в полотне реальности. *** Ты знаешь, что никого рядом с тобой нет. Тебе это просто снится. С тобой никогда никого нет рядом. Ты всегда сам по себе. Старый. Скучный. Одинокий… Ты моргаешь, разлепляя глаза. И еще раз — заметив Тима. — Эй, — говорит он, сидя возле тебя на кровати, поджав одну ногу под себя. Он полностью раздет. Он смотрит на тебя. Трогает тебя. Тебе это не приснилось. Ты тоже обнажен. — Ты в порядке? Ты сглатываешь, шевелишь губами, облизываешь их. Он выдает тебе стакан с тобой, который уже выдавал тебе. Когда ты допиваешь воду и ложишься, его руки снова ложатся на тебя. — Эй, — повторяет Тим. — Джиндж. Блядь. Ты в порядке? Я… Ты, блядь, выглядел так, как будто в окно сейчас выпрыгнешь, чтобы от меня избавиться, а я… Я не остановился. Ты в порядке? Мне надо было… Я знаю, что не надо было мне так сломя голову нестись, но я просто… Блядь. Прости меня, окей? Скажи мне, что ты в порядке, а? И ты говоришь ему это. Ты говоришь ему, что все в порядке, и Тим заметно расслабляется. Ты не понимаешь, почему, о чем он даже волновался. Ты… — Ну хорошо, — говорит он. Ты смотрел на него шесть лет подряд, и теперь он об этом знает. О чем же он волнуется. — Ну ладно. Тогда, наверное… Тогда, наверное, я не ебаный мудак зарвавшийся, да? Ты говоришь ему, что он не мудак. Он тебе нравится. Ты хотел его. И того, что вы вместе делали. Ты этого хотел, и тебе понравилось. Ты говоришь ему это, рассказываешь, что тебе тоже понравилось, потому что он спрашивает. Конечно, нет, говоришь ты ему, когда он спрашивает, не возражаешь ли ты, что он все трогает тебя. И он все трогает тебя. Он трогает тебя, нежно и задумчиво, любопытно, так же, как ты это себе представляешь, как он трогал отпечатки тебя, которыми переполнен дом. Ты только представляешь себе это, ты не знаешь. Ты не видел тогда его лица, ты не думал, что тебе стоит посмотреть, и, может быть, ты был прав, потому что сейчас ты все видишь. Ты все ему рассказываешь, пока он медленно водит пальцами по твоей коже, бесконечными кругами и спиралями, ты рассказываешь ему много больше, чем сам ожидал, много больше, чем собирался сказать тогда, когда он уходил. Ты отвечаешь ему. Ты говоришь ему, что тебе с ним было… Ты говоришь, что тянулось это правда шесть лет подряд. Ты говоришь ему про его руки, пальцы, его подвижные губы. Ты даже рассказываешь ему, что они делали с тобой, недавно — и все это время, и те вещи, которые у тебя не получается сказать, он дополняет сам. Классно, говорит он. Охуенно. Просто невероятно, блядь. И так и было. Ты вздрагиваешь, резко, со свистом вдыхая, когда его рука забредает ниже, когда он задевает ей живот. Ты боишься. Тим же… Тим поворачивает голову, оглядываясь через плечо. — Ого, — говорит он. — Блядь. — Он немного смещается, облизывает губы. — Тебе, блядь, надо было мне сказать. Он берет твой член в руку. — Пиздец красивый, — говорит он, неспешно ей шевеля, пальцы его скользят по твоему стояку. И у тебя стояк. Стоит у тебя уже черт знает сколько, с самого начала вашего разговора, или, скорее всего, даже дольше, стоит у тебя все эти шесть лет, которые ты промолчал, ты все Тиму рассказал, но Тим дал тебе больше. Он сказал тебе, что ты классный. Что ты охуенный. Просто потрясающий, так его заводишь. Он сказал тебе, что замечал тебя, во Флориде, в душевых на стадионах, в дни аномальной жары, даже в тени твоей установки, сказал тебе, что всегда считал тебя прикольным, что ты ровно такой, какой он сказал ты есть, он просто был уверен, что ты гетеро, а теперь оказывается, что ты нет, ты нет — и он нравится тебе, и блядь, тебе однозначно надо было просто ему сказать об этом. Он трогает тебя, говоря все это, трогает тебя так, как будто ему трудно остановиться. И он не останавливается, продолжает, все водит по твоему члену рукой, скользит по нему пальцами. Ты стонешь, облизывая губы, и дрожишь, вздергивая бедра ненарочно, просто потому, что он трогает тебя — и тебе трудно остановиться. — У тебя смазка есть? — спрашивает Тим. Ты говоришь ему, что да, что она в том… и не договариваешь, не говоришь, в чем же именно она, потому что Тим вскакивает на ноги, потому что лежит она в нижнем ящике прикроватной тумбочке, лежит она там вместе с еще одной штукой, потому что ты запинаешься, но запинаешься ты слишком поздно, и Тим смеется, Тим говорит ой, Тим говорит ого. — Про это ты мне не говорил, — улыбается он, держа проклятое яйцо в руке, не отрывая взгляда от тебя. Ты знаешь, что лежит в том ящике. Смазка. Старая зажигалка. Тетрадь, которую ты бездумно сунул туда пару дней назад. Влажные салфетки. Ты знаешь, что это скучно. Аскетично. И еще невыносимо — из-за этой штуки. Этой проклятой штуки, который ты даже ни разу не воспользовался. Ты говоришь ему об этом. Ты говоришь ему, что не знаешь, почему ты ее вообще купил. Что ты напился. Кликнул на рекламу. Ты не говоришь ему, что покраснел, он и без твоих слов это видит. Ты не говоришь ему, что сейчас расплачешься. — Эй, — говорит он, садясь рядом с тобой, трогая тебя, он кладет руку тебе на лицо. — Расслабься. Господи, да расслабься же ты. Все нормально, понимаешь? — он ведет плечами, улыбается. — Это охуенно классно. Я… Можно я? Он облизывает штуковину после того, как ты говоришь ему, что конечно, можно. Конечно, ему можно, блядь. Ты таращишься на то, как он вылизывает яйцо, запуская язык в дырку, пробуя его на вкус, как будто это настоящее яйцо, которое он сварил, а не проклятая игрушка, ты таращишься на то, как он просовывает пальцы в него, заливая полость смазкой. Глаза у тебя закатываются, когда он надевает его на тебя, глаза у тебя закрываются сами по себе, но Тим говорит с тобой. Эй, говорит он. Ну приятно же, правда, спрашивает он. И ты киваешь, и ты стонешь. Тим водит рукой так медленно. Тим смотрит на тебя, на твое лицо — и ниже, вбок, на проклятое яйцо, которое он натягивает тебе на член. Ты сам этого так и не сделал. Ты в собственной кровати даже голым почти не бываешь. — Блядь, извини, — говорит Тим, торопливо стаскивая штуковину с тебя. — Прости. Хочу тебя трогать. И он трогает тебя. Он снова открывает смазку, он спешит, наливая ее себе в ладонь, оборачивая ее вокруг твоего члена, и ты стонешь, глаза у тебя опять закатывается, ты не можешь справиться с тобой, не можешь перестать, остановиться, ты на это просто не способен. И ты несешь какую-то чушь. Ты что-то говоришь ему, что-то еще, потому что у него опять стоит, он кусает губы, поднимает руку, убирая ее с тебя, прерывая те круги, которые он рисовал у тебя на коже, на груди и животе, пока отдрачивал тебе, он коротко трогает себя, скорее отталкивая стояк в сторону, и ты что-то говоришь. У тебя нет никакого шанса самому понять, какую именно чушь ты несешь. — Да, блядь, да, пожалуйста, — говорит Тим, он снова хватается за смазку. — Дай мне руку. И ты даешь ее ему, и он наливает тебе в ладонь смазку, держит твои пальцы, оборачивая твою ладонь вокруг своего члена, сжимая твою руку, он говорит ага, блядь, вот так, давай. Это неправильная, это твоя правая рука. Не то чтобы ты сильно лучше справился, если бы это была левая, так ты думаешь. — Давай, да, ну же… — говорит Тим, гудит, мычит, жужжит, сжимая твою руку своей и толкаясь в нее, дергая бедрами без остановки. — Ага, блядь, вот так, давай, ну, дай мне тебя… Блядь, хочу тебя трахнуть, блядь. И это бьет тебе в голову. Все, что он говорит, со всей силы бьет тебе в голову, все, что он делает, его слова, его лицо, его взгляд, прикованный к тебе, его рука на твоей руке, его рука на твоем члене, все это бьет тебе в голову, нет, внутрь тебя. Тим отдрачивает тебе. Тим трахает твой кулак, сжимая его изо всех сил и повторяя, что хочет тебя трахнуть, твою ладонь, твой рот, твою дырку, всего тебя, кончить у тебя на члене, блядь, говорит он, этого он тоже хочет, так он говорит, говорит, что хочет на тебе скакать, пока ты не взорвешься, блядь, он говорит с тобой, задает тебе вопросы, хочет знать, хочет знать, чего хотел бы ты, это вот ты знаешь, ничего другого, он не пытается взорвать тебя в ту же секунду, прямо там, но ты и сам взрываешься, и все это бьет в самую глубь тебя. — Блядь, да, ебаный ты, ебаный ты да, — жужжит Тим, толкаясь тебе в ладонь, все быстрее и грубее, стискивая тебя и ускоряясь, выдергивая из тебя все, что там только есть — хотя там есть только стоны. — Ебаный, ебаный пошел ты, — выпаливает Тим, толкаясь тебе в ладонь в самый последний раз, стискивая твои пальцы и изливаясь тебе в руку, кончая, кривя губы и морща нос, задирая брови, будто в изумлении, и не отрывая взгляда от тебя — как будто там есть на что смотреть, а там ведь к этому моменту, наверное, нет ничего, там, наверное, никогда ничего и не было. Тима слишком много для тебя. Ты таращишься на него, пока он кончает, неряшливыми, горячими рывками, заливая тебе руку, и это тоже бьет в тебя, это чересчур, слишком много. Ты кончаешь сразу же после него, ты просто не можешь удержаться. Потому что Тим не останавливается. Он отпускает тебя, не отпуская, поднимает руку, вздергивает ее, все еще вцепляясь другой в твою, все еще сжимая ее, и его сперма стекает между твоих пальцев на его, он поднимает руку, в которую только что излился ты, и вылизывает ее дочиста, широкими движениями языка, он сосет пальцы — и пьет тебя до дна, даже не прикаясь к тебе ртом. Он накрывает твои губы твоей же заляпанной рукой. Заляпывает их своей спермой. Затем — накрывает их губами. Тим целует тебя, и ты чувствуешь, что он улыбается. Гудит, мычит, прижимаясь к тебе. Ебаный, ебаный же ты, жужжит он. *** Ты говоришь ему, что, конечно, так и сделаешь. Ты говоришь ему это, открывая дверь через минуту после того, как закрыл. Тим лежит в твоей кровати, обнимая тебя, целуя твои пальцы и слизывая с них то, что пропустил ты, целуя и тебя, трогая тебя руками. Руки его лежат у тебя на животе, когда в нем начинает урчать от голода. Тим смеется и встает, и тогда ты слушаешь, как он совершает все еще загадочные действия на первом этаже, ты лежишь в кровати. Ты понимаешь, что это новая тишина, которую ты услышал, это вовсе не тишина. Это шум. Ты понимаешь, что никогда не слышал так много шума здесь. Так много звука. Так много жизни. Ты ешь, вы оба едите то, что Тим приготовил, и потом он говорит, что отстанет от тебя пока. Что он и так тут подзадержался, обнаглел. Он говорит, что даст тебе немного отдохнуть от своего присутствия, ведь он даже не вел себя прилично, он, блядь, баловался тут, разве нет. Ты закрываешь за ним дверь, и секунды пролетают мимо, недолгие секунды, но их достаточно для того, чтобы ты успел подумать, что на этом все, должно быть все, Тим оставил тебя быть тем, чем ты всегда был, чем ты и останешься без него. Но тут он барабанит в дверь. Громко и решительно, несдержанно, и когда ты открываешь ее, подпрыгивая от неожиданности — а потом еще раз, опять его увидев, он выдает тебе свой номер телефона. — Позвони мне, ладно? — говорит он. — Просто позвони мне, блядь. И ты говоришь ему, что, конечно, так и сделаешь. И ты мог бы. По крайней мере, ты думаешь, что мог бы. Ты думаешь, что так тебе и стоило сделать, просто надо было взять и позвонить, а не думать, когда же уже будет уместно взять в руки телефон, спустя какой промежуток времени, какой длины, и если ты подумаешь об этом чуть более внимательно, чуть более честно, то поймешь, что уместной тебе кажется только невообразимая вечность, которая так и не проходит, потому что Тим звонит тебе сам, не оставляя тебе шанса сделать это, выполнить обещание, которое ты дал ему. — Эй, — говорит он в трубку. — Я тут понял, в общем, что я пиздей тупой, ну, номерочки оставлять чуваку, который шесть битых лет молчал, воды в рот набрав, так что вот он я, сам тебе звоню. Ты в курсе, что каждый техник в городе знает твой телефон и души в тебе не чает? А то они, блядь, да. Ну и вот… Как делишки? Как ты поживаешь? Я хочу тебя увидеть. Ты думаешь, что так даже лучше — не иметь никакого шанса что-то сделать. Оставить все шансы Тиму. Потому что он их не упустит. Ты говоришь ему, что так и будет. Он тебя увидит. ----------------------------------------------------------------------------------