Что во мне темного, освети

«Но когда человек стремительно несется к собственной гибели, бог сам прокладывает ему путь».

Эсхил «Персы», 742

Когда на следующее утро Том с трудом проснулся, он сразу же почувствовал, что что-то не так. Какой-то глубоко запрятанный звериный инстинкт забил тревогу еще до того, как он полностью открыл глаза. Он рефлекторно замер, оценивая обстановку. Он был в постели. Что важнее — один, ему ничего не угрожало, и под подушкой он по-прежнему чувствовал твердую линию своей волшебной палочки. Осторожно пошевелив пальцами, Том убедился, что его тело в порядке. Он напряг слух, но уловил лишь ровное дыхание спящих соседей по комнате. Так что же его так встревожило, да еще после столь триумфального вечера? Его рука была ледяной, словно он всю ночь держал ее в ведре со льдом, бледной, мраморной, похожей на мертвую больше, чем обычно, — но с этим он уже учился мириться. Раздраженный смутным, но не отпускающим чувством тревоги, Том резко провел рукой по спутанным волосам, убирая пряди со лба. В тот же миг его пронзила резкая, жгучая боль. Медленно отняв руку ото лба, он почувствовал, как по коже потекла теплая кровь. Он уже догадывался, что именно послужило причиной тревоги. Том опустил взгляд на руку — ту самую, на которой носил перстень Гонтов. Она была такой же бледной и закоченевшей, как он уже заметил ранее, но теперь Том увидел нечто новое. Медленно, с ужасом и странным мрачным зачарованием, он поворачивал кисть перед собой, разглядывая ее под разными углами. За ночь ногти на этой руке заметно отросли, утолщились и теперь напоминали хитин. И, что хуже всего, их кончики заострились, как когти у хищного зверя. Рука казалась чужой, нечеловеческой. И, как бы страшно ни было это осознавать, выглядела уродливо. Том привык к тому, что его считали до невозможного привлекательным, и никогда не стеснялся использовать это в своих интересах. Он был высоким, стройным, с выразительными чертами лица, и следил за собой с педантичной тщательностью. Но теперь… Теперь его длинные, изящные пальцы венчало нечто, способное разрушить весь этот образ. Он продолжал крутить руку перед собой, не в силах поверить в увиденное, чувствуя, как в животе поднимается волна отвращения и ужаса. Это было похоже на кощунство — как будто нечто священное было низведено до уродства. Голова шла кругом. И тут его осенило — не смутным подозрением, а ударом, точным, как лезвие. Создавая свой крестраж, Том считал цену ничтожной по сравнению с тем, что он получал взамен. Чья-то жалкая жизнь, короткий, пусть и мучительный, момент боли, и некое абстрактное, сугубо теоретическое представление о том, что его душа раскалывается. Все это было мизерной платой за бессмертие, выгодной сделкой, которая не вызывала у него сомнений. Но теперь эта мысль, раз уж она возникла, не желала исчезать. Что, если, вместо того чтобы становиться могущественнее, превосходя бренность человеческого существования, он, наоборот, уменьшается? Что, если он теряет что-то важное, а не приобретает? Том вздрогнул, осознавая, что его тело больше не полностью ему подчиняется. Кровь с раны на лбу стекала тонкими каплями, оставляя алые следы на бело-голубых полосах пижамы. Его жуткая, омерзительная рука заметно дрожала. И тогда он увидел это. Том едва не задохнулся от отвращения, горло сжалось, когда он разглядел кровавый след и крошечный лоскуток кожи, прилипший к одному из острых когтей. С запоздалой паникой Том метнулся к подушке, лихорадочно ища свою тисовую палочку. «Я все исправлю, — думал Том. — У меня получится. Верну все как было». Он был слишком взвинчен для невербальной магии. Пришлось вслух произносить каждое Диффиндо, неуклюже срезая эти уродливые, разросшиеся когти. Руки так сильно дрожали, что он несколько раз срезал их не под тем углом. Два ногтя он срезал слишком коротко, до самого основания, отчего хлынула кровь, примешиваясь к той, что капала с исцарапанного лба. Дыхание сбилось, превратилось в поверхностные, торопливые вдохи. Том выронил палочку на постель — пальцы ослабли, обмякли, как неживые. Вспомнился душный туннель лондонской подземки. Вой воздушной сирены, гулом отдающийся в ушах. Плачущие дети, сжавшиеся от страха, вздрагивающие от каждого звука с устремленными вверх взглядами. Как будто увидеть падающую бомбу, посмотреть смерти в глаза — лучше. Как будто от этого будет легче, когда их разорвет на куски или похоронит заживо под завалами. Или же, возможно, они все еще надеялись, что кто-то сверху услышит их безмолвную мольбу и придет их спасти. Хотя все они знали — никто не придет. В этой сырой темной яме они были и останутся совершенно одни. Том не мог дышать. Он судорожно хватал воздух ртом, но казалось, что грудную клетку сдавило стальными обручами, которые с каждой секундой сжимались все туже. Лоб был влажным от крови, недавно обрезанные ногти пульсировали тупой болью, а рука оставалась до омерзения холодной. Том резко выскочил из постели, едва не содрав полог. Нужно было двигаться, делать хоть что-то. И тут же он столкнулся взглядом с Певереллом. Тот, растрепанный, наполовину слезший с постели, смотрел на Тома широко распахнутыми глазами — так, будто слышал каждый его резкий вдох, каждую минуту его личной агонии. Тома словно ушатом ледяной воды окатило. Том стиснул зубы, прикусив язык так сильно, что почувствовал во рту вкус крови. Боль помогла сосредоточиться. Но дыхание по-прежнему оставалось громким, прерывистым — в тишине комнаты оно было очевидным, позорным свидетельством его паники. Певерелл продолжал на него смотреть, выражение его лица балансировало между отвращением и потрясением. Яркие, зеленые глаза бегло изучали Тома, задерживаясь на кровавых потеках, все еще стекающих по его лицу. Наконец, после короткой внутренней борьбы, которую он, похоже, вел все это время, лицо Певерелла смягчилось, а затем внезапно приняло решительное выражение. — Пойдем, — тихо сказал он, протягивая руку, но тут же отдернул ее, словно передумав. — В туалет, пока остальные не проснулись. Уверен, ты не хочешь, чтобы они застали тебя в таком виде. Если бы Том мог мыслить яснее, он и сам бы туда направился, чтобы прийти в себя. Он оцепенело последовал за Певереллом в тесную боковую комнатку. Там он тяжело привалился к стене, вымощенной клетчатой плиткой. Певерелл задвинул щеколду, быстро наложил защитное заклинание, чтобы никто их не потревожил, а затем другое — на дверь. Том не узнал его, но внезапно почувствовал давление в ушах, словно оказался на дне Черного озера в водолазном куполе. — Заглушил звук, — пояснил Певерелл, поймав на себе вопросительный взгляд. — Никто нас не услышит. Затем он облокотился на раковину, оглядывая Тома с ног до головы — от рассеченного лба до окровавленных пальцев. — Ну и видок у тебя. И куда только подевался величественный, невозмутимый образ? Том раздраженно дернулся. Он уже собирался ответить что-то едкое, но Певерелл заговорил раньше. — Подойди. Ты и так всегда бледный, а сейчас и вовсе выглядишь как привидение. Я тебя подлатаю. Певерелл встряхнул кистью, и его палочка скользнула в ладонь, словно из ниоткуда. Том, сам того не желая, испытал легкое уважение: похоже, Певерелл и спал с этой кобурой. Но стоило Певереллу направить острие палочки прямо ему в лицо, Том инстинктивно отшатнулся. — Ни за что, — хрипло отозвался Том. Он откашлялся и добавил тверже: — Я не позволю тебе направлять на меня палочку, когда я и так ранен. Только теперь до него дошло, что в спешке он оставил свою палочку в постели — для него это было совершенно несвойственно. Раненый, безоружный, запертый с Певереллом, который, к тому же, заявил, что их никто не услышит. Том чувствовал себя загнанным в угол. По коже пробежала тревожная дрожь. В уме он уже просчитывал варианты атаки без палочки. Певерелл закатил глаза, но тут же опустил свою палочку. — О, ради Мерлина, у тебя всего лишь царапина, а ты устроил целую драму. Это даже раной-то назвать сложно. Но вижу, что ты готов грохнуться в обморок от одного ее вида. К тому же, сомневаюсь, что ты всю жизнь скрывал невероятный талант к целебной магии. Не в твоем стиле. Том раздраженно поморщился. И это раздражение, на удивление, оказалось гораздо действеннее любых попыток взять себя в руки. Сердце перестало бешено колотиться — теперь все внимание Тома поглотил неутомимо заносчивый и выводящий его из себя Адриан Певерелл. И, к несчастью, тот был прав. Том действительно не умел лечить раны. Он даже не был уверен, что сможет залечить лоб чисто, чтобы не осталось следов, а мысль о том, что рыцари увидят его в таком виде, была просто невыносима. Да и дойти до лазарета — еще та проблема, если кто-то уже не спит и болтается в гостиной. Том колебался. — Перестань упрямиться, Риддл, — устало вздохнул Певерелл, держа палочку опущенной. — Предложение о помощи не будет действовать вечно. Окно возможностей стремительно закрывается. — Ладно! — вспыхнул Том. — Но не думай, что я тебе чем-то обязан. Это ты предложил помощь, а не я о ней попросил. Певерелл снова закатил глаза, на этот раз даже голову запрокинул к потолку. Он фыркнул, полон недоверчивого раздражения. — Ты просто невозможен, Риддл, ты в курсе? Ну да ладно. Почему бы и нет? Один бескорыстный жест великодушия для короля мерзавцев. Он не спешил опускать голову, продолжая смотреть в потолок, словно надеялся найти там ответы на свои риторические вопросы. Том с мелочной злостью отметил, что вид Певерелла снизу, под таким углом, делает его куда менее привлекательным, чем обычно. Но решил оставить это наблюдение при себе — он все еще нуждался в лечении. — Давай уже, — потребовал он, слишком измотанный, чтобы пытаться быть вежливым, не говоря уже о том, чтобы обольщать собеседника. — Ну раз уж ты так любезно попросил… — проворчал Певерелл, снова поднимая палочку. Том заставил себя не дергаться, но чувствовал, как его магия внутри напряглась, готовая ударить при малейшем неверном движении со стороны Певерелла. — Эпискей, — негромко произнес тот, осторожно касаясь палочкой поврежденного лба. Том ощутил, как кожа сначала разгорелась, затем резко охладилась, покалывая в процессе заживления. Затем Певерелл с помощью Тергео убрал кровь сначала с лица Тома, затем с его пижамы. Осмотрев результат, он коротко кивнул, явно довольный своей работой. — Не волнуйся, твое пугающе-совершенное лицо в порядке. Ни следа не осталось. Внизу живота потеплело от облегчения. — Рука, — потребовал Том, протягивая ее для дальнейшего лечения. Певерелл наклонился ближе, внимательно разглядывая ее на предмет увечий. — Что с ней не так? Ты просто слишком коротко обгрыз ногти? Том возмущенно подобрался. — Я не грызу ногти! Я не ребенок. — Ох, какой чувствительный, — с легкой насмешкой заметил Певерелл, пряча палочку обратно в рукав. Он снова отстранился от Тома. — Тут и лечить-то нечего. Просто подожди, пока отрастут. Хотя… я знаю один неплохой заговор для ускоренного роста ногтей на ногах, могу попробовать его адаптировать. Правда, не думаю, что тебе захочется стать подопытным. Том резко отдернул руку. — Ни за что. — Ну и отлично. Значит, на этом мы закончили. Просто смой кровь, и никто ни о чем не догадается, — заключил Певерелл и одарил его выразительным взглядом. — Я не собираюсь поднимать эту тему, так что можешь не утруждать себя угрозами. Считай, что ничего не было. Он повернулся, намереваясь уйти. — Отлично, — процедил Том ему в спину, не удержавшись. — Потому что если ты все же… Певерелл закатил глаза и сердито вздохнул, устремив взгляд в потолок. Затем снова развернулся к Тому. — Что я только что сказал? Они замерли, пристально глядя друг на друга. Том лихорадочно размышлял. Зачем Певерелл это сделал? Что он собирается потребовать взамен? Не мог же он помочь просто так, по доброте душевной? Том ни на секунду не верил в его бескорыстие. Его взгляд метался, выискивая ответы в пронзительно-зеленых глазах Певерелла. Искушение снова применить к нему легилименцию было огромным, но Том понимал, что сейчас это слишком рискованно. Сейчас у него не было ни оружия, ни преимущества. Да и эффекта неожиданности он лишился после первого неудачного раза — провал, который до сих пор вызывал у него едкую досаду. В следующий раз он не повторит ошибку: Певерелл должен быть ослаблен или застигнут врасплох. Кажется, Певерелл что-то уловил в выражении его лица, даже без помощи Легилименции. Он вдруг выпрямился, чуть подавшись вперед, и вперил в Тома пристальный, непроницаемый взгляд. — Ладно, Риддл. Давай я повторю еще раз, но теперь предельно ясно, — сказал Певерелл и склонился ближе. Том почувствовал, как его губы невольно приоткрываются, сам не понимая, почему, и тут же, досадуя на себя, сжал челюсти. — Как только я выйду из этой комнаты, мы больше не будем обсуждать этот инцидент. Я не собираюсь использовать случившееся, чтобы тебя унизить, шантажировать или требовать что-то взамен. И это вовсе не потому, что мне не приходила в голову такая мысль, — он скептически изогнул бровь, — или потому что я тебя боюсь. Просто я не воюю такими методами. Даже с кончеными психопатами. Я не такой человек. И это не делает меня слабее или глупее тебя, Риддл. Он на мгновение замолчал, равнодушно оглядев Тома с ног до головы. — Это делает меня лучше. После этих слов он резко развернулся, без слов и без палочки снял защитные чары с двери и легким движением руки откинул засов. Певерелл вышел, плотно закрыв за собой дверь, и оставил Тома стоять там в одиночестве. Через секунду давление в голове Тома вдруг исчезло — Певерелл отменил заглушающее заклинание. Ощущение было таким, словно его резко выбросило из вакуума. Он тяжело привалился к холодной плитке стены, а последние слова Певерелла продолжали звучать в голове настойчивым, несмолкающим звоном.

***

В последующие дни Том внимательно наблюдал за Певереллом, ожидая, когда же тот нанесет удар. Он вскользь просматривал мысли каждого, с кем тот разговаривал, в поисках хотя бы намека на произошедшее между ними, но, похоже, Певерелл не торопился выдавать секрет. Его беседы были до ужаса безобидными — в основном о школьных заданиях, предстоящей поездке в Хогсмид или — что было особенно мучительно — дотошном разборе какой-то квиддичной тактики. Том взвоет, если ему еще хоть раз придется услышать о «Воллонгонгском зигзаге». Теперь, когда ему удалось восстановить внутреннее равновесие, у него наконец появилось время в полной мере осознать, насколько унизительным было то, что Певерелл увидел его в таком состоянии. Он не испытывал подобного позора с тех пор, как был еще совсем маленьким. Обычно все, что могло бросить на него тень, он с легкостью стирал из чужой памяти Обливиэйтом — или, на худой конец, оборачивал себе на пользу с помощью манипуляций и угроз. Но с Певереллом все было иначе. Тот был слишком силен, чтобы его можно было сломить без лишнего шума, слишком подозрителен, чтобы поддаться манипуляции, и слишком храбр — или слишком глуп, что в данном случае было практически одно и то же, — чтобы его можно было запугать. Это было невыносимо раздражающе. И все же Том продолжал наблюдать и выжидать. Певерелл не подавал ни малейшего признака того, что между ними когда-либо произошло хоть что-то личное. Он не смотрел в его сторону, не пытался заговорить, вел себя так, будто Том вообще не существовал. Его распорядок не изменился: он пропадал либо на поле для квиддича, либо в библиотеке в компании Ориона, Альфарда и тех самых девчонок-пятикурсниц, которые продолжали ходить за ним по пятам. Том все чаще находил предлоги для прогулок по территории замка в холодные осенние вечера. Он стоял поодаль, наблюдая за тренировками слизеринской команды. Певерелл выделялся сразу — его полеты отличались плавностью и легкостью, редкой и для опытных игроков. Даже далекий от квиддича Том видел разницу. Наблюдая за ним в библиотеке, Том заметил, что собственные домашние задания Певерелл делал торопливо, кое-как. А затем куда терпеливее и вдумчивее помогал с ними Ориону. А еще он явно изучал что-то вне программы — его окружали высокие стопки книг на самые разные темы, и он небрежно набрасывал в блокноте какие-то записи. Но Том никак не мог понять, чем именно тот так увлечен. Однажды вечером он услышал, как Орион спросил Певерелла: — Сколько дюймов тебе еще осталось дописать в эссе по Чарам? Том стоял у книжного шкафа прямо за их столом, притворяясь, будто ищет что-то в рядах потрепанных томов, но на самом деле беззастенчиво подслушивал. Никто из них пока не заметил его присутствия. Орион был слишком занят мыслями об эссе, даже не замечал, как с его пера, занесенного над пергаментом, капают чернила. Певерелл же с головой ушел в толстую книгу в кожаном переплете. Когда Том проходил мимо, он мельком взглянул на название: «Самые жуткие чудовища». — Я уже закончил, — рассеянно ответил Певерелл, не отрываясь от чтения. — Можешь посмотреть, если хочешь. Только, если что-то спишешь, хоть слова местами поменяй. Он небрежно взмахнул рукой, и один из листов из стопки на столе плавно поднялся в воздух. Орион тут же схватил его и углубился в чтение. — Отлично, огромное тебе спасибо. На несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенным скрипом пера, пока Орион без зазрения совести переписывал с эссе Певерелла. Том едва удержался от насмешливого фырканья. Орион, по его мнению, не приносил никакой пользы в их странном союзе. Какого черта Певерелл вообще тратил на него столько времени? Том уже собирался незаметно уйти и вернуться за свой стол, но тут Певерелл вдруг закрыл книгу, тяжело вздохнул и устало потер глаза. — Нашел все, что нужно? — спросил он у Ориона. Орион довольно промычал, кивая: — Да, спасибо еще раз, дружище. Он протянул лист обратно, но Певерелл, забрав его, вдруг замешкался. Он прикусил нижнюю губу и задумчиво начал теребить пальцами уголок пергамента. — Ты подумал над моим предложением? — наконец спросил он. Том заметил, как Орион напрягся. — Оно того не стоит, — пробормотал он, опуская голову. — Еще как стоит! И, между прочим, я отличный учитель. Орион поднял на него глаза, улыбаясь мягко, почти… с нежностью. — Конечно, ты великолепен, — сказал он. — Дело не в этом. Том невольно подался вперед, напрягшись всем телом. Здесь обсуждалось что-то важное. И почему-то он был уверен — речь шла о нем. Это было ясно по напряженным линиям поз и выражениям лиц собеседников. До одури хотелось проникнуть глубже в разум Ориона, не просто скользить по поверхности, а узнать, что за предложение Певерелл ему сделал, и почему Том об этом не знал. Певерелл тоже наклонился ближе, в его взгляде вспыхнула решимость. — Если тебя беспокоит то, что… И именно в этот момент — в самый худший из возможных моментов — с другой стороны книжного шкафа возник Абраксас Малфой. Его невыносимо тупое лицо радостно просияло при виде Тома. — Отлично! — воскликнул он на весь зал с возмутительной для библиотеки громкостью. — Том! Как раз ты-то мне и нужен. У меня тут небольшие сложности с Редукто… Я надеялся, что ты… Он осекся, наконец заметив мрачное выражение лица Тома. Том бросил короткий взгляд в сторону стола. Теперь и Певерелл, и Орион смотрели прямо на него. Орион выглядел так, будто его сейчас стошнит, а Певерелл — будто ему хотелось испепелить Тома взглядом прямо на месте. Очевидно, оставался только один вариант: сделать вид, что все так и было задумано. Он невозмутимо выпрямил спину. — Риддл, — ровным голосом сказал Певерелл. — Не заметил тебя. — Невнимательно с твоей стороны, — с издевкой заметил Том. — Надо быть осведомленным о том, что происходит вокруг. — Пожалуй, — задумчиво согласился Певерелл, — а затем его голос изменился, став нарочито небрежным, но колючим. — В конце концов, неосторожные разговоры стоят жизней. Том едва подавил внезапный, совершенно неуместный смех — настолько дерзкой была эта выходка. Певерелл цитировал агитационный плакат, которые Том видел по всему маггловскому Лондону. Намеренная провокация. Что-то, понятное только им двоим. И смысл был очевиден: Певерелл проводил параллель между Томом и вездесущим, скользким, всевидящим нацистским шпионом. Том даже почти восхитился. — Абраксас, мы займемся твоим Редукто завтра, — сказал он, даже не взглянув в его сторону. Его взгляд оставался прикованным к Певереллу. Абраксас, к счастью, обладал достаточной сообразительностью, чтобы распознать прямой намек, и тут же ретировался. Том слегка улыбнулся. Он ощутил то сладкое, хищное предвкушение, которое испытывал, делая удачный ход в шахматах, но во сто крат сильнее. — Орион, мне нужно поговорить с тобой. Немедленно. Как Том и надеялся, Певерелл среагировал мгновенно. Он резко поднялся из-за стола, едва не опрокинув стул. — Орион сейчас занят. Мы делаем домашнюю работу. Может, поговоришь с ним в другой раз? Последняя фраза прозвучала так, словно он на самом деле сказал: «Почему бы тебе просто не свалить отсюда к черту?» Том с трудом сдержал самодовольную улыбку. Ради этой реакции стоило поручить Ориону подружиться с Певереллом, несмотря на всю связанную с этим раздражающую возню. Певерелл был уязвим. Певерелла не трогали прямые угрозы, словно ему было плевать на собственную безопасность. На попытки запугать отвечал хладнокровием и уверенностью. Казалось, он вовсе не знал, что такое страх. Но только если дело касалось его самого. — Орион, — улыбнулся Том. — Сейчас.