Что во мне темного, освети

«Ему не хватает только вечности и небесного престола, чтобы быть богом».

Уильям Шекспир, «Кориолан»

Ночной воздух казался неподвижным, вязким и тяжелым, он обволакивал кожу, пока Том вел своих Рыцарей к месту встречи. Погода выдалась на редкость теплой для середины сентября, и даже в подземельях стояла духота — спертый, застоявшийся воздух, какой бывает в комнатах без окон, где нечему рассеять удушливую неподвижность. Единственный звук, раздававшийся в коридоре, — это мягкое, едва слышное шуршание подолов их мантий о шероховатый каменный пол. Факелы на стенах горели тускло, бледные языки пламени едва разгоняли мрак, вырывая из темноты лишь зыбкие силуэты. После того, что случилось с Орионом на прошлой встрече, Рыцари Тома вели себя еще более сдержанно и почтительно, чем обычно. Сесил Кэрроу бросился вперед, чтобы распахнуть перед ним дверь заброшенного класса, низко склонил голову, избегая прямого взгляда, словно перед ним стояло нечто ослепительное и пугающее. Том занял свое место во главе стола, плавно опускаясь на обитый бархатом стул, ощущая на себе взгляды, впитывающие каждое его движение. Кэрроу поспешил закрыть дверь, но на мгновение та словно застряла в воздухе, прежде чем поддалась. Том подавил насмешливую улыбку — Кэрроу был настолько подавлен его могуществом, что едва справился с тяжелой дверью. Одно его присутствие, несомненно, обладало невероятной силой. Остальные расселись по своим местам, молчаливые и бледные под тенью темных капюшонов. Некоторые заметно дрожали от напряжения. Оно вибрировало между ними подобно застывшей, но готовой обрушиться в любой момент молнии. В воздухе витал тонкий, металлический медно-терпкий привкус — Том чувствовал его на кончике языка. И почти сразу распознал — вкус сдержанного насилия, пьянящего, волнующего, готового выплеснуться через край. Раньше он не ощущал подобного на физическом уровне, так остро, всеми органами чувств разом. Но, после создания крестража, мир изменился. Он раздвинул границы магии — и получил за это столь многое. Том облизнул губы, словно ловя остатки вкуса. — Вальпургиевы рыцари, — тихо произнес он, и все тут же подались вперед, ловя каждое слово. В полумраке их лица казались почти одинаковыми, сливаясь в одно выражение — смесь страха, благоговения, почтения и жадности. Конечно, внешне они отличались — формой носа, изгибом бровей, линиями подбородков — но их взгляды оставались неизменными: глупая, овечья преданность. Любовь ягнят к кормящей их руке — той самой, что однажды возьмется за мясницкий нож. — Некоторым из вас были поручены задания. Вы доложите мне об успехах чуть позже. Том заметил, как потускнел взгляд Ориона. Один ягненок уже предчувствовал свою судьбу. Том слегка подался вперед, зеркально отражая позу своих Рыцарей. Речь, которую он подготовил, была продумана до мелочей, и каждое движение, каждая деталь имела значение. Их синхронные движения, напряженное внимание, замкнутая, почти тайная атмосфера — все это было частью замысла. Том хотел, чтобы его последователи чувствовали свою принадлежность к чему-то скрытному, особенному, отдельному от скучного, обыденного мира, в котором они жили днем. — Но прежде чем мы продолжим, я хочу напомнить вам, почему мы собираемся здесь — в тайне, в тени. К чему мы стремимся. Почему некоторые из вас должны быть наказаны во имя великой цели. Том безучастно улыбнулся Ориону — той отстраненной улыбкой, какой ангел мог бы одарить Христа на кресте, равнодушный к его страданиям в этом бренном мире, ибо мысли его были обращены к вечности. Ангелам нет дела до боли смертного, чье сердце разрывается в груди; ангелы знают, что страдание очищает. Только нечто божественное способно быть столь беспощадным. А Том, конечно же, уже стал чем-то божественным. — Магическое сообщество слишком долго внимало ослиному реву предателей крови вроде Альбуса Дамблдора, слишком долго жило под гнетом грязнокровок, что оскверняют и развращают все к чему прикасаются. Мы стоим на краю пропасти. Вы понимаете, о чем я. Том медленно обвел взглядом зал, задерживаясь на каждом из своих Рыцарей. Те затаили дыхание, загипнотизированные его голосом. Манера подачи имела не меньшее значение, чем сами слова. Тихий голос Тома набрал силу, зазвучал громче, настойчивее, разжигая пламя в сердцах. — Изо дня в день мы видим, как нашу культуру и наследие перекраивают, чтобы сделать их удобными, доступными для пришлых выскочек, жаждущих стереть тысячи лет нашей истории. Они бы и Парфенон снесли, разобрали по камням и пустили бы на строительство очередного маггловского муравейника, еще одного грязнокровного рассадника. Они хотят отнять у нас древние ритуалы, уничтожить магию наших предков во имя так называемого прогресса и равенства. Последнее слово Том произнес с нескрываемым презрением. В ответ по залу прокатился приглушенный ропот. Рыцари, возмущенные самой этой мыслью, шептались между собой. Как легко было их подстегнуть. Как явно они зависели от самого порядка вещей, который вознес их так высоко. Как прозрачно боялись потерять все и оказаться на дне. Том продолжал, набирая обороты, все больше увлекаясь собственной, тщательно сплетенной паутиной слов. — Какой же это прогресс, если он требует забыть наше прошлое? Каким может быть равенство, если алчные грязнокровки стремятся забрать себе все? По одиночке каждый из них — всего лишь мерзкий паразит: крыса, которой достаточно свернуть шею, таракан, которого раздавишь и забудешь. Но стоит им сбиться в стаи, расплодиться, как они начинают карабкаться вверх, взбираясь друг на друга в неуклюжих грудах, пока не начинают мнить себя равными истинным волшебникам. Абраксас яростно тряс головой, едва не плача, настолько его потрясли слова Тома. Том понизил голос, сделав его холодным от звенящей сталью злобы, подготавливая Рыцарей к финалу своей речи. — Мы видим, как те, чья кровь осквернена, кто по праву должен бы валяться в помойных канавах, настолько они низки и грязны, поднимаются все выше — пробираются в Министерство, вклиниваются в наше общество, отравляют его. Некоторые из них даже преподают в этой школе, уродуя умы более мягкие, чем наши, — умы, слишком слабые перед их развращающим влиянием. Рыцари застонали, издавая глухие, тревожные звуки. Их охватили ненависть и отвращение. Том заставил себя не торопиться с завершением. Ему хотелось скорее выплеснуть все, но он наслаждался тем, как его влияние разливается по комнате, наполняет воздух тяжестью. — Только нам под силу сохранить стойкость. Мы должны помнить: магия есть сила. И самые чистые среди нас — самые могущественные ее носители. Враг не так силен, как его малюют запуганные, слабые центристы. Мы, мы, находящиеся в этой самой комнате, — куда сильнее, куда ужаснее. Разве может быть хоть малейшее сомнение, что мы не просто способны, но обречены сокрушить грязнокровок? Указать положенное им место — под ногами тем, кто очевидно предназначен быть их господами? Воздух в комнате дрожал, переполняясь напряжением, готовым либо разлиться, либо взорваться. Том чувствовал, как в глазах темнеет, как грудь раздувается от каждого вдоха, как ледяная волна холода пробегает по руке, от перстня на пальце до самого плеча. Но это не имело значения. Том был Колоссом, огромным и могучим среди копошащихся у его ног муравьев. — Это ваша миссия, мои Рыцари. Том произнес это с особым акцентом на «мои», вложив в него особую интонацию — мягкую, ласковую, завораживающую.Теперь настало время озвучить истинную цель всей этой речи, время явить им новый титул, но только после того, как аудитория окончательно попадет в его сети. — Это миссия освобождения — избавить наше общество от тирании грязнокровок. Будьте достойны этой миссии! Война, которую мы ведем — скрытная, тонкая, но это война за свободу, это справедливая война. И я поведу вас в ней, как веду во всем. Я буду вашим путеводным светом, вашим Лордом, как последний потомок самого Салазара Слизерина! Первым зааплодировал Корвинус, но вскоре его подхватили остальные. Абраксас, этот дурак, и вовсе разрыдался, попеременно хлопая в ладоши и смахивая слезы с лица. — Мой Лорд! — Мой Лорд! — Мой Лорд! Том встал, выпрямив спину, сжав челюсти, явив собой олицетворение их веры, стальной символ, воплощенное поклонение, нашептывающее их самые сокровенные желания. Их Лорд. Спаситель их мира. Темный, неумолимый Архангел. — Довольно, — тихо сказал Том, когда вдоволь насладился овациями. Рыцари мгновенно замерли. На секунду у Тома поплыло перед глазами от дурманящей сладости власти. Он медленно прошел вдоль стола и остановился за спиной Ориона, чьи аплодисменты показались ему слишком сдержанными. Он наклонился ближе, чтобы говорить прямо в ухо сидящему мальчишке. Кожа на затылке Ориона от страха покрылась мурашками. — Надеюсь, мне не придется снова тебя связывать, — мягко произнес Том. Орион быстро покачал головой, не оборачиваясь, и его волосы едва коснулись щеки Тома. Того передернуло от отвращения — он ненавидел любые прикосновения, если не был их инициатором. На какой-то короткий миг ему всерьез захотелось поджечь непослушную шевелюру Ориона. Вместо этого он стиснул спинку его стула и резко развернул к себе. — У тебя был приказ, — сказал Том, проникая в незащищенный разум Ориона. —Докладывай. Глаза Ориона заблестели от подступивших слез — его мысли были полны печали, ненависти к себе и страха. — Я… сделал, как ты велел, — прошептал он. — Я сблизился с Певереллом. Он мне немного доверяет. — Что он тебе рассказал? — Том погрузился в его разум глубже, выискивая любые скрытые мысли. Разумеется, Орион сразу же подумал о том, о чем меньше всего хотел говорить. Его магия почти полностью сосредоточена на Светлых заклинаниях; он, вероятно, уязвим к Темным атакам. Несмотря на всю его уверенность, в честном бою ты бы его разгромил… не то чтобы ты сражался честно. Он переживает из-за маггловской войны в Европе, из-за всех этих смертей. Он считает, что Гриндевальда нужно остановить, а Альбус Дамблдор — великий волшебник. Том равнодушно перебирал эти мысли, пока Орион судорожно пытался найти что-то менее значимое, что можно было бы озвучить вслух. Лживый, неблагодарный щенок. — Он… очень увлечен квиддичем, — наконец выдавил Орион. — Говорил, что всегда мечтал играть профессионально. Не кажется особо амбициозным, сказал, что скорее выпьет гной бубонтюбера, чем станет Министром магии. Большую часть времени проводит либо за учебой, либо на тренировках… Еще он любит гулять в одиночку по замку, чтобы расслабиться. Эм… его любимый десерт — пирог с патокой. Том прищурился. — Уж не хочешь ли ты сказать, что за недели вашей тесной дружбы тебе удалось узнать о нем не больше, чем мы все могли бы заметить за обедом? — Том подался вперед, черты его лицы заострились, приобретая жесткость, а в глазах Блэка мелькнула паника. — Что еще? — Ему, кажется, не по себе от внимания девушек, — поспешно ответил Орион, словно стараясь поделиться чем-то личным, но не предать доверия своего нового дружка. Его мысли были для Тома прозрачны, как стекло. — В гостиной Лукреция все норовила «случайно» его коснуться, а потом и вовсе устроилась у него на коленях, когда он сидел в кресле. Он едва не выскочил оттуда, чтобы от нее отделаться. Том почувствовал странное удовлетворение. Это было… правильно. По причинам непонятным, почти не поддающимся объяснению, но правильно. — Он настроен против одной лишь Лукреции или всех девушек в целом? Насколько я понимаю, интерес к нему проявляют сразу несколько. — Против всех, — уверенно ответил Орион. — Я спрашивал, нравится ли ему хоть кто-то из них. Он сказал, что нет. Все они кажутся ему слишком юными. Думаю, дело в том, через что ему пришлось пройти — смерть крестного, потеря родителей… Все это сделало Адриана старше его возраста. Том уже открыл рот, чтобы ответить, но тут уловил неясный, едва заметный проблеск мысли Блэка — быструю, скомканную, мгновенно подавленную. Она вспыхнула и исчезла так стремительно, что он едва успел ее ухватить, словно серебристая рыбешка, выскочившая из воды и тут же юркнувшая обратно. Может, ему могут нравиться и парни, — мелькнуло в сознании Ориона. Том резко захлопнул рот, приводя собственные мысли в порядок. Он мог это использовать. Возможно, именно это станет рычагом, который позволит ему контролировать и Певерелла, и Ориона, если между ними завяжется тайная связь. Но едва эта мысль оформилась, Том почувствовал внутреннее сопротивление. Он не хотел, чтобы Певерелл и Орион сблизились таким образом. Что-то в самой идее вызывало у него глубокое, почти физическое раздражение, словно застрявшая под кожей заноза. Нет, он найдет другой способ надавить. — Хорошо, Орион, — рассеянно сказал Том, все еще погруженный в размышления. Орион немного приободрился, наслаждаясь редкой похвалой и в то же время мечтая поскорее исчезнуть из-под пристального взгляда Тома. Жалкое зрелище. На этом пока достаточно. Том выпрямился и неторопливо пошел к своему месту, мельком заметив, как Орион облегченно выдохнул, радуясь, что столь легко отделался. Заняв троноподобное кресло, Том повернулся к Абраксасу. — Абраксас, Корвинус. У вас было свое задание. — Я добыл часть информации, которую ты запрашивал, — быстро выпалил Корвинус. Достаточно умная, хоть и предсказуемая тактика: первым предложить хоть что-то, чтобы выставить следующего докладчика менее осведомленным, если тот не сможет восполнить пробелы. — Говори, — махнул рукой Том, давая ему слово. — Найти хоть какую-то информацию о Певерелле оказалось крайне сложно, — уклончиво начал Корвинус. — Но кое-что мне все же удалось выяснить. Летом он снимал комнату над «Дырявым котлом» в Косом переулке. В подтверждение, у меня есть письмо от трактирщика. Он пошарил в кармане мантии и вытащил сложенный лист пергамента. — Он жил там один почти шесть недель, ужинал в ресторанах едва ли не каждый вечер. Посещал заведения определенного круга — у мадам Бертонно, Среброкровье… В общем, в тех местах, где любой из нас мог бы с ним столкнуться. Том ощутил легкое раздражение, но тут же решил, что, пожалуй, ему даже удобнее, когда его последователи забывают, насколько сильно его жизнь за пределами Хогвартса отличается от их собственной. — Трактирщик также сообщил, что Певерелл довольно часто наведывался в Гринготтс и всегда своевременно оплачивал счета. Том кивнул — краткий жест одобрения в адрес усилий Корвинуса. — Абраксас, есть что добавить? Абраксас подался вперед: — Есть кое-что. Мне не удалось найти ни малейшего следа его крестного — ни имени, ни места жительства, ничего. Но они явно были за границей до этого лета, иначе хоть какие-то сведения о нем да нашлись бы. Он раздраженно откинул назад длинные светлые волосы. Очевидно, недовольный результатом поисков. Что неудивительно, учитывая, что особым умом не блистал, подумал Том с едкой усмешкой. — Никаких записей о прибытии Певерелла через международную сеть летучего пороха мне обнаружить не удалось, — продолжил Абраксас. — Пришлось воспользоваться старыми связями, чтобы выяснить хотя бы это. Я пришел к выводу, что его, скорее всего, доставили сюда при помощи Парной аппарации, да еще и кто-то довольно могущественный. Если он прибыл с континента, ему пришлось бы пересечь Францию. Средний волшебник не смог бы преодолеть даже расстояние от Кале до Дувра — расщепился бы на куски. Абраксас откинулся на спинку стула, очевидно преисполненный чувством собственной значимости и невероятной полезности. Том решил, что вряд ли сможет выжать из него что-то еще. Возможно, Руквуд сумел бы узнать больше — он был все-таки не таким кретином. Но ночь неумолимо приближалась к концу, и Том хотел завершить собрание на высокой ноте. Первая встреча его Рыцарей в этом семестре вселила страх. Эта же должна была вдохновить. — Сегодня вы меня порадовали, — благосклонно произнес Том, глядя на сидящих перед ним невзрачных, юных мальчишек. — И я верю, что вместе мы способны на большее, чем поодиночке. Да, мои методы порой могут показаться жесткими, но знайте: все, что я делаю, служит нашим высшим целям. При этих словах он взглянул на Ориона, в глазах которого мелькнула осторожная надежда. — Дабы мы продолжали совершенствоваться, — продолжил Том, — я хочу поделиться с вами одной весьма полезной магией, о которой недавно узнал. Смотрите внимательно: возможно, она окажется вам полезной — скажем, против какой-нибудь мерзкой грязнокровки. Том вытащил из кармана шахматную фигуру, поставил ее на стол и бесшумно произнес Лапифорс — и вот уже перед ними сидел маленький белый кролик, мягкий, пушистый, с подергивающимся розовым носиком. А затем Том, не сумев сдержать предвкушающей улыбки, взмахнул палочкой: — Интерней Экспеллере. Кролика вывернуло наизнанку. Он коротко, пронзительно пискнул от боли, из его рта рванулся наружу блестящий розовый столб — его собственный вывернутый пищевод. В ту же секунду живот зверька с хрустом разошелся по шву, словно вспоротый охотничьим ножом. Длинные, влажные петли кишок медленно вывалились на стол. Они мерцали в свете ламп и были еще достаточно горячими, отчего над ними поднимался пар. Том с блаженной улыбкой обвел взглядом собравшихся: — Проклятие, вырывающее внутренности. Я счел, что всем вам стоит увидеть его в действии. Восхитительно, не правда ли?