Что во мне темного, освети

«Бесовское неистовство, мрачная меланхолия и лунное безумие».

Джон Милтон, «Потерянный рай» 11:485

За ужином в тот вечер все Малфои оставались абсолютно верны своим привычкам, что было почти невыносимо. За столом не нашлось никого, перед кем Абраксас мог бы выказать свой снобизм и высокомерие, а потому он впал в естественное для себя примитивное состояние беспросветной банальности и занудства. Он пространно рассуждал о том, насколько похолодало, каким ветреным выдался день и как этот пронизывающий холод мог бы повлиять на гипотетические любительские матчи по квиддичу. Том слушал его, учтиво кивал и мысленно перебирал все известные ему заклинания для медленного сдирания кожи с живого человека. Лорд Малфой засыпал Тома бессодержательными вопросами; его куда больше интересовало звучание собственного голоса, нежели ответы на них. Леди Малфой тем временем молча наблюдала за происходящим из-под полуопущенных век. Когда она все же снисходила до разговора, всем присутствующим за столом приходилось подаваться вперед, чтобы расслышать тихий шелест ее голоса. Несомненно, такова и была ее цель. Слегка увядшая красавица, она отчаянно жаждала того пристального внимания, которое в молодости доставалось ей без малейших усилий. — Ваши сады по-прежнему великолепны, леди Малфой, — учтиво заметил Том. Он знал, что комплимент будет принят благосклонно. Хозяйка дома до одержимости гордилась своими садами; уход за ними составлял главный интерес ее жизни, уступая, пожалуй, лишь столь же скрупулезной опеке над сыном. — Перед ужином Абраксас провел меня по ним. Никогда не видел, чтобы зимний сад утопал в такой зелени. Леди Малфой приняла эту дань уважения легким наклоном изящной, аристократической головы, чуть выгнув по-лебединому длинную шею. — Ты показал ему оранжереи? — Этот тихий вопрос предназначался сыну; напрямую к Тому она обращалась крайне редко. Когда года три назад Абраксас представил его родителям, оба старших Малфоя отнеслись к Тому с подчеркнутой холодностью. Неудивительно: перспектива того, что их единственный сын и наследник рода водит дружбу с нищим сиротой сомнительного происхождения, не вызывала у них восторга. Лорда Малфоя удалось расположить к себе довольно легко — свою роль сыграли и восторженные рекомендации Абраксаса, и безупречные манеры самого Тома, мастерски нашедшего к отцу друга нужный подход. Леди Малфой так до конца и не оттаяла, но Том утешался мыслью, что эта женщина, похоже, вообще никого и ничего не одобряла — за понятным исключением собственной семьи и своего знаменитого розария. Ближе к концу ужина, после того как лорд Малфой приговорил целую бутылку превосходного французского эльфийского вина и три четверти второй, Абраксас увидел свой шанс и немедленно им воспользовался. — Знаете, погода не то чтобы категорически исключает игру в квиддич, — начал он (Том про себя отметил, что сам бы ни за что не стал заходить с этой стороны). — Рискну предположить, что компания, решительно настроенная на игру, вполне могла бы ее устроить. Его отец сощурился, глядя в окно на тусклый свет зимней луны. — Полагаю, что да, могла бы, — согласился он. — Вот именно, — довольно, словно только что заработал очко, отозвался Абраксас. — Стало быть, вопрос лишь в количестве игроков. — Хм! — Старший Малфой издал звук, весьма похожий на согласие, и сделал большой глоток из своего бокала. — Еще пара-тройка ребят, и будет в самый раз, — вкрадчиво продолжил Абраксас. — Если, конечно, вы с матушкой не против. Разумеется, я возьму с них клятву вести себя примерно. Мы даже в сторону бального зала не посмотрим. — Ну хорошо. Примерно, — рассеянно пробормотал лорд Малфой. Он осушил бокал, покончив со второй бутылкой. Леди Малфой, которая, в отличие от мужа, прекрасно уловила суть извилистых рассуждений сына, сурово поджала губы. — Даже не посмотрите, — с нажимом повторила она. Ее тихий голос обрел резкость, под стать точеным чертам лица. — Иначе до самого выпуска из Хогвартса больше ни кната не получишь на карманные расходы. — Обещаю, матушка. — С безукоризненной почтительностью и самым невинным выражением лица отозвался Абраксас. Пожалуй, впервые за все время их знакомства Том ощутил по отношению к нему слабую искру одобрения. Тот на удивление блестяще разыграл свою партию. Должно быть, годы тесного общения не прошли даром, и он все-таки перенял у Тома кое-какие навыки. После ужина, едва они оказались вне пределов слышимости старших Малфоев, Абраксас схватил Тома за локоть с совершенно непозволительной фамильярностью. — Идем! — радостно воскликнул он. — Нужно разослать сов! Он бесцеремонно потащил Тома за собой в сторону библиотеки, словно разбушевавшийся ребенок, тянущий за поводок пойманную собаку. Возмущенный Том брезгливо выдернул руку и дальше последовал за ним уже подчеркнуто самостоятельно. Чтобы хоть как-то унять раздражение, он вновь принялся перебирать в уме заклинания — на сей раз те, что очищали жир и мышцы от костей, как бы в продолжение своих недавних фантазий за столом. Библиотека Малфоев была, пожалуй, самым великолепным помещением, в котором Тому доводилось бывать. Его пронзила острая, обжигающая вспышка гнева и захлестнула тошнотворная волна алчности — как и каждый раз, когда он переступал этот порог. Такое место не должно принадлежать Абраксасу Малфою. Тот не заслуживал его так, как заслуживал Том. Комната являла собой шедевр архитектурной мысли и утонченного вкуса: высокие стеллажи из красного дерева, поблескивающие свежей полировкой, устремленные ввысь стрельчатые окна и мягкое мерцание позолоты. На низких столиках, расставленных тут и там, под стеклом и стазисными чарами покоились старинные иллюминированные рукописи; их страницы, повинуясь заклинаниям, время от времени переворачивались, демонстрируя яркие, как самоцветы, миниатюры и убористую средневековую вязь. Каждая деталь здесь кричала о богатстве — древнем, фамильном, кропотливо приумножаемом веками: от богато расписанных потолочных панелей и затейливой резьбы на массивных деревянных балках до тысяч и тысяч редчайших фолиантов. Превосходный ужин, недавно съеденный Томом, комом встал в желудке. Его замутило: едкая желчь зависти подкатывала к самому горлу, вызывая приступ дурноты. Абраксас тем временем уже плюхнулся за один из письменных столов и небрежно строчил приглашения остальным Рыцарям. Том встал у него за спиной, вычитывая текст на именном малфоевском пергаменте. — А ведь ты совершенно прав! — радостно тараторил Малфой, посадив здоровенную кляксу прямо на собственной подписи в записке для Эйвери. — Закрытая вечеринка только для своих! Нам будет на что многозначительно намекать, когда съедутся все остальные. Просто блестяще! Он самодовольно хихикнул, предвкушая удовольствие. Абраксас обожал элитарность — при условии, разумеется, что сам входил в число избранных. — К тому же я уверен, что на праздники всем нашим подарили по новой метле, и они наверняка горят желанием опробовать их в деле. Днем квиддич, а по вечерам будем таскать пару-тройку бутылок из отцовского погреба! Гениальная идея, честное слово! Когда Абраксас уже собрался запечатать приглашение Певереллу, Том лениво протянул: — Погоди, не запечатывай. Я хочу сделать приписку. «Певерелл, Твой «бонусный подарок» я не оценил; не жди от меня благодарности. Явись к Малфоям незамедлительно, и мы сможем продлить наш прежний уговор на все каникулы. В противном случае, полагаю, я найду способ сыграть в нашу маленькую игру с Орионом. Хотя он, скорее всего, окажется в этом не столь искусен, как ты. Что ж, поживем — увидим. Т.М.Р.» На протяжении всего следующего, невероятно долгого дня Абраксас принимал от сов одно согласие за другим. Половина Рыцарей Тома прибыла в тот же вечер, как раз к ужину, а остальные подтянулись на следующее утро. За столом собралась весьма шумная компания, отчего лорд Малфой пришел в полнейший восторг, а леди Малфой едва ли не скрипела зубами от раздражения. Пока вся эта ватага летала на метлах во дворе, Том заметил, как хозяйка дома спешно накладывает Отталкивающие чары на двери бального зала. На второй день, ближе к вечеру, когда Том уже был готов взорваться от сдерживаемой ярости, Абраксас помахал у него перед носом только что полученной запиской от Певерелла. — Гляди-ка, наш новенький все-таки принял приглашение! Том вырвал письмо из его рук так резко, что надорвал край пергамента. Абраксас не ошибся. Небрежные, размашистые строчки Певерелла гласили, что он — без излишней любезности — принимает приглашение и явится при первой же возможности, то есть завтра утром. Том, разрываясь между досадой из-за этой отсрочки и самодовольством от того, что успешно обеспечил себе еще две ночи под одной крышей с Певереллом, дал выход эмоциям, послав Ориону в спину невербальное заклятие Подножки. Этот день тянулся дольше любого другого в жизни Тома. Пока остальные носились вокруг, поднимая жуткий гвалт, в центре которого к своему несчастью оказался Том, время словно замедлилось и исказилось. Минуты превращались в часы, часы — в годы, а вторая половина дня казалась целой эпохой. У Тома то и дело заискивающе спрашивали мнения, пытаясь снискать его расположение. Его Рыцари резвились вокруг, словно хвастливые малыши, из кожи вон лезущие, чтобы произвести впечатление на равнодушную няньку. Прежде положение безоговорочного лидера в этом кружке доставило бы Тому удовольствие. Сегодня же все эти мальчишки казались ему невыносимо скучными и непроходимо тупыми. Неужели Асфодель Эйвери всегда был таким неотесанным, свиноподобным мужланом? Вечно прыщавое лицо Корвинуса в лучах резкого зимнего солнца казалось и вовсе золотушным, Лори Руквуд был попросту пустым местом — ходячим воплощением серости, а Орион раздражал больше всех, напоминая жалкого, суетливого щенка, выпрашивающего объедки с барского стола. «Таких щенков-недомерков принято топить при рождении», — ядовито подумал Том. Напряжение этого дня вновь спровоцировало нервный тик под глазом, а состояние его безымянного пальца — впервые за долгие месяцы — снова начало пугающе ухудшаться. Кожа вокруг ободка кольца стала ледяной как никогда — она обжигала холодом зимней проруби, холодом самой смерти. Постепенно, за вечер, этот участок кожи начал чернеть. Украдкой Том попытался исцелить палец, словно расползающаяся тьма была обычным синяком, но потерпел неудачу и в итоге просто наложил маскирующие чары, вернув коже привычную бледность. Это стало тревожной сноской на странице и без того омерзительного дня. После ужина разношерстная компания, бесшумно ступая в одних носках, прокралась в винный погреб Малфоев и улизнула оттуда с богатой добычей в виде нескольких украденных бутылок. — Перестань ими звенеть! — зашипел Абраксас на Корвинуса, когда вся ватага торопливо поднималась по парадной лестнице. — Ты будто специально пытаешься разбудить мою мать своим грохотом! Катастрофы не произошло. Они незамеченными добрались до поистине королевской спальни Абраксаса и попадали на всевозможные кресла и пуфы. — Ограбление века увенчалось успехом! — радостно возвестил Корвинус, выбивая пробку из бутылки с чем-то игристым и прикладываясь прямо к горлышку. При этом он умудрился залить пеной всю рубашку. Потратив еще пару минут на откупоривание бутылок и напыщенные взаимные поздравления по поводу собственной ловкости и скрытности, компания перешла к главному занятию вечера: принялась методично и громко напиваться. Тому хотелось лишь одного — сбежать как можно скорее. Уже в дверях ему пришлось буквально уворачиваться от Абраксаса, который попытался закинуть руку ему на плечо. Хотел ли тот по-дружески его приобнять или просто пытался задержать — неважно; жест был в равной степени оскорбительным. Том скорее отсек бы ему эту руку, чем стерпел бы подобную фамильярность. Вернувшись в Гиацинтовую комнату и наконец-то оставшись один, Том запер дверь и тяжело привалился к ней спиной. Презрительно скривившись, он резко развернулся и для пущей надежности запечатал дверь охранными чарами. Если до утра ему на глаза попадется хоть один сокурсник, эта встреча неминуемо станет для того последней. До чего же они все невыносимы, до чего пусты и ничтожны! Серебристый лунный свет, льющийся в окно, окрашивал все вокруг призрачным, потусторонним сиянием. Меряя шагами комнату, Том решил было задернуть шторы, но передумал и, взвинченный до предела, рухнул на кровать прямо в вечерней мантии. Внутри все буквально клокотало от раздражения; доводящее до исступления, тягостное напряжение сводило его с ума. Он ненавидел своих однокурсников. Он до одури хотел, чтобы поскорее наступило утро и появился Певерелл. Шумно выдохнув, Том с силой потер лицо ладонями. Он раздраженно перевернулся на живот, одновременно утыкаясь лицом в подушку и вжимаясь бедрами в матрас. От этого движения напряжение парадоксальным образом только возросло — и в то же время как будто немного отпустило. Он сбросил туфли — те с тихим стуком упали на ковер, — но раздеваться не стал. Матрас был каким-то неудобным; все вокруг казалось не таким. Том потянул подушку ниже и зажал ее между бедер. Повинуясь непреодолимому физическому порыву, он снова и снова вжимался бедрами в податливую мягкость. Закрыв глаза, Том представил, что под ним сейчас отнюдь не гусиный пух. Всего через пару мгновений он возбудился до почти болезненной твердости. «Куда лучше держать тебя здесь, при себе», — сказал тогда Певерелл, взглянув на него своими пронзительно-яркими, ни с чем не сравнимыми глазами. Подушка предательски сползала; Том подсунул под себя руку, чтобы прижать ее плотнее. Удерживая подушку, он с силой вжался в нее, чувствуя, как нарастает напряжение. Он вдруг поймал себя на том, что тяжело и хрипло рычит, как загнанная гончая. «Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, что отличаешься от остальных». Возбуждение все нарастало. Том застонал, не сумев сдержаться. Под мантией и рубашкой тело покрылось горячей испариной, спина взмокла от пота. Твердая плоть натягивала тесные швы брюк, и это грубое трение становилось почти невыносимым. С каждым толчком он до предела напрягал ягодицы, в исступлении стремясь к избавлению от этой муки. «Ты… важен для меня». Их последний разговор. Тогда Том придвинулся ближе, и они соприкоснулись коленями. Сейчас он был почти готов поверить, что это Певерелл оказался между его бедер. Он думал о губах Певерелла, о его глазах, о его беспечном бесстрашии, об опьяняющем ощущении его могущественной магии. О блестящей от пота коже после матча по квиддичу. О том, как он выглядел той ночью, когда невесть как получил сотрясение: лежал на спине в коридоре и смеялся, с лицом, обагренным свежей кровью. Этого оказалось достаточно. Том с рыком излился во влажную ткань. В ушах стоял гул: это его собственная кровь неслась по венам в такт бешеному стуку сердца. Все тело подрагивало, рот был широко раскрыт, а сковавшее его напряжение достигло пика, прежде чем оборваться, как натянутая струна. Том бессильно рухнул лицом вниз, словно марионетка с обрезанными нитями. Когда волна экстаза схлынула и он пришел в себя, то обнаружил, что уткнулся лицом в покрывало ручной вышивки, а в уголке рта скопилась слюна. Между бедер было мокро и липко — сперма пропитала ткань насквозь. Поморщившись от неприятного ощущения, Том перекатился на спину, чтобы вытереть губы и привести мысли в порядок. Если не считать легкого неудобства от испачканной одежды, он чувствовал себя несравнимо лучше, чем в начале вечера. Раздражение схлынуло, словно отшумевшая буря. Уже завтра Певерелл будет рядом. Несомненно, он переносил их разлуку еще тяжелее, чем сам Том. Его рождественское письмо служило неопровержимым доказательством: все эти каникулы Певерелл только и делал, что думал о нем. Каким-то первобытным, звериным инстинктом Том чуял: переломный момент стремительно приближается. И он будет к нему готов. Скорей бы уже наступило утро.

***

Тусклый, бледно-серый утренний свет едва начал пробиваться в окно, когда Том открыл глаза. Накануне вечером он так и не задернул шторы. «Сегодня», — подумал он, и каждый нерв в теле отозвался, словно прошитый разрядом тока. Было совсем рано: занимающийся рассвет разбудил Тома раньше, чем он привык просыпаться. Он сладко потянулся, наслаждаясь мягкостью просторной постели и тем, как распрямляются чуть затекшие во сне суставы. Затем встал и подошел к окну, чтобы взглянуть на начинающийся день. Территория поместья была укутана свежевыпавшим снегом, являя собой весьма живописную картину. Том мимоходом понадеялся, что внезапные ночные заморозки прикончили парочку-другую зазевавшихся павлинов-альбиносов. За завтраком Том снизошел до того, чтобы проявить к своим Рыцарям поистине милосердное терпение и любезность. Все как один сидели с мутными глазами, мучаясь от тошноты и жуткой головной боли. Решив не тратить силы на по-настоящему изощренные и забавные издевательства, Том ограничился малым: с самым невинным видом он пододвигал к ним — настолько близко к их носам, насколько позволяли рамки приличия, — самые резко пахнущие блюда. — Ешьте-ешьте, — подбадривал он, приятно улыбаясь. — Налегайте. Впереди долгий день, да еще и матч по квиддичу, так ведь? Орион выскочил из-за стола и пулей вылетел из столовой, когда Том чуть ли не силой подсунул ему под нос блюдо с копченой сельдью в горчичном соусе. Воистину прекрасное утро. — Том, — вдруг прохрипел Абраксас. — Что у тебя с рукой? Воспаленные красные глаза всех сидящих за столом как по команде уставились на безымянный палец Тома. Кожа там по-прежнему оставалась черной, словно от жуткого кровоподтека — проснувшись, Том допустил совершенно несвойственную ему оплошность и забыл наложить маскирующие чары. — Мелкий ушиб, — беспечно отозвался Том, взмахнув рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Уверен, через пару дней синяк сойдет. Он подавил инстинктивный порыв спрятать руку под стол, прекрасно понимая, что это лишь выдаст его желание что-то утаить. Спустя мгновение разговор перетек в безопасное русло: Рыцари принялись обсуждать новость о том, что «Уимбурнские Осы» взяли в команду нового загонщика, а старшие Малфои переключились на бесчисленные провалы министра магии Спенсера-Муна. Дверь со скрипом приоткрылась, и на пороге возник знакомый домовой эльф. — Прошу прощения, хозяин, хозяйка, — начал он церемонно. — Говори, Дигби, — милостиво дозволил лорд Малфой. Он откинулся на спинку стула с видом снисходительного монарха, приготовившегося выслушать просителя. — Молодой господин Адриан Певерелл прибыл в поместье, — доложил эльф. И, сообщив это, отступил в сторону, исчезнув с громким хлопком. Внутри у Тома все оборвалось; сердце пустилось вскачь. Дверь распахнулась шире, и вошел Певерелл. — Доброе утро, — произнес он, обращаясь к хозяевам, сидевшим во главе стола. — Лорд и леди Малфой? Для меня большая честь с вами познакомиться. Древняя фамилия и блестящие рекомендации, полученные от их собственного сына, с легкостью проложили ему путь. Певерелла немедленно приняли как равного, и даже леди Малфой снизошла до разговора с ним. Певерелл, со своей стороны, держался безукоризненно вежливо. Но на протяжении всего разговора он то и дело бросал на Тома быстрые, красноречивые взгляды, позволяя разглядеть глухое раздражение, скрытое под маской абсолютной невозмутимости. Его губы произносили дежурные светские любезности, но глаза спрашивали: «Ну хорошо, ты затащил меня сюда. И что дальше?»