Концовка 1. Реквием
8 марта 2026 г., 11:29
Одиночество – это не отсутствие людей, а отсутствие понимания.
Мир вокруг состоял из звуков и неясных теней, которые постоянно дрожали. Лиам не понимал, где он, и это незнание не вызывало паники, лишь тупую, давящую тяжесть. Он лежал, и поверхность под ним была неприятно жесткой, отдавая то ли влагой, то ли старым, въевшимся в металл маслом. Он попытался повернуть голову, но движение получилось каким-то прерывистым, как будто кадры в старой кинопленке выпадали один за другим. Впереди была пустота, пересекаемая какими-то темными выступами. Трубы? Колонны? Они уходили куда-то вверх, теряясь в мутном мареве. Свет был слабым, болезненно-желтым, он падал откуда-то сбоку, дробясь о поверхность, на которой лежал Лиам. Он поднял руку, чтобы потереть лицо, но движение вышло неуверенным. Он увидел кисть, которая находилась в поле зрения всего долю секунды, прежде чем снова начала расплываться. Бледная. Слишком бледная. На ней проступали узоры, похожие на трещины в старой штукатурке, и сквозь них, в глубине, угадывались темные, почти черные дорожки вен. Он не был уверен – это грязь? Или это то, что осталось под кожей? Пальцы казались длиннее, чем он помнил, и он долго, почти с оцепенением, смотрел на то, как они медленно шевелятся, не узнавая этого движения, как будто это был чей-то чужой жест. «Что это?» — мелькнуло в голове, но мысль тут же утонула в густом, вязком тумане. Лиам снова попытался сфокусироваться. Рядом, чуть поодаль, виднелось какое-то пятно. Оно было неподвижным, четким и до странности правильным в этом хаосе. Оно не искажалось, как всё остальное. Он долго «буравил» его взглядом, пытаясь понять – это часть стены или предмет? Пятно слегка шевельнулось, и Лиам понял, что это фигура. Она была колоссальной, уходящей куда-то в темноту потолка, почти сливаясь с окружающими колоннами. Она не стояла истуканом, а жила своей, непонятной Лиаму жизнью. Где-то там, на немыслимой для него высоте, что-то клацало и скрежетало, словно гигант перебирал мелкие детали, сбрасывая лишнее на пол. Звук падения металла о металл эхом отдавался в ушах Лиама, заставляя вибрировать всю конструкцию, на которой он лежал. Он не спрашивал себя, кто это. Его разум как будто не хотел искать ответ, опасаясь, что истина окажется слишком шумной. Он просто произнес в пустоту: — Ди... Звук получился сухим, надтреснутым. Имя показалось ему чем-то бесконечно далеким, как отголосок чего-то, что случилось в другой жизни, о которой он едва помнил. На мгновение работа наверху прекратилась. Фигура замерла, и Лиам почувствовал, как на него, словно тяжелый прожектор, опустился направленный, холодный взгляд. Одинокий красный окуляр, расположенный где-то высоко над его головой, блеснул в полумраке, не выражая ничего, кроме сухой констатации факта. — Субъект проявляет признаки пробуждения, — раздался голос, доносящийся будто с небес. Он был безэмоциональным, лишенным той привычной хрипотцы, которую Лиам искал в своей памяти. Шоквейв не счел нужным даже наклониться, а просто вернулся к своим манипуляциям, и снова зазвучал этот сухой, методичный скрежет, как будто кто-то разрывал плотную ткань пространства. Почему именно это имя – Ди? Сам Лиам не знал. Это было не осознанное решение, а просто «сигнал», который пробился сквозь заторможенность, как будто его пальцы, сами не зная зачем, потянулись к какому-то предмету, который он когда-то носил в кармане. Ему казалось, что если этот человек появится сейчас, то вязкая серость вокруг вдруг обретет цвета, а свинцовая тяжесть в груди, где вместо дыхания теперь был какой-то механический гул, станет легче. Но вместо тепла его накрыло лишь безразличное жужжание работающей в вышине машины. Где-то наверху, в районе того самого фиолетового пятна, раздался короткий, чистый звуковой сигнал. Лиам вздрогнул. Этот звук был слишком чистым и звонким для этого грязного места. Он почувствовал, как вибрация от него прошла сквозь платформу, на которой он лежал, и отозвалась в его собственной груди коротким, болезненным спазмом. — Передача данных завершена, — произнес Шоквейв, и его голос на этот раз прозвучал тише, словно он говорил в какой-то скрытый микрофон. — Объект активен. Стабильность нейронных связей равна сорока процентам. Рекомендую начать следующий этап интеграции. Лиам не понял ни слова. Для него это был просто набор шумов, лишенный смысла. «Объект». «Интеграция». Эти слова скользили по его сознанию, не зацепляясь ни за одно воспоминание. Он просто чувствовал, что прямо сейчас, пока он пытается вспомнить, как сжать собственные пальцы, кто-то там, в этой тьме, уже получил уведомление о его «возвращении». Он снова попытался рассмотреть всё вокруг, но взгляд «плыл». Он видел только пятна. То ли это были следы его собственной крови, подсохшей и темной, то ли тени от тех самых труб, что нависали над ним. Лиам чувствовал, что он находится в каком-то полуразрушенном «чреве», так как здесь пахло сырым железом и чем-то приторным, отдаленно напоминающим медикаменты. Но запах был таким слабым, что он не мог ручаться. Он опять посмотрел на свою руку, пытаясь понять, как она здесь оказалась? Кто её положил? Но рука просто лежала, безвольная и бледная, а в голове вертелась только одна мысль: он пропустил что-то важное. Какой-то момент, после которого всё должно было стать другим, но этот момент превратился в сплошную, нескончаемую тишину, в которой даже его собственный голос звучал как чужая, неуместная помеха. Лиам закрыл глаза, чувствуя, как замутненный взгляд окончательно затягивает серой пеленой. Если это и была жизнь, то она на вкус была как холодная ржавчина.• ══─━━── ⫷⫸ ──══─━━ •
Мама всегда говорила, что после смерти человека встречает Бог. Оззи, когда они курили на той самой крыше, только сплевывал вниз и цедил сквозь зубы, что это бред. Он говорил, что если там кто-то и есть, то этот «кто-то» слишком жесток, чтобы просто дать тебе покой. Оззи верил, что смерть – это когда тебя просто выключают, как старый телевизор, и остается только темнота. Лиам смотрел в потолок своего нового пристанища и думал, что они оба ошибались. Смерть не была выключением. Она была бесконечным, тягучим зависанием системы, где ты все еще существуешь, но не имеешь доступа к собственному «я». Прошел месяц. Тридцать орнов, слившихся в одну серую массу. Лиам пошевелил пальцами правой руки. Синхронизация запаздывала: импульс зарождался где-то в глубине поврежденного мозга, продирался через слой онемения и только спустя мгновение заставлял механические приводы в предплечье глухо щелкнуть. Этот сухой и ритмичный звук теперь был его единственным постоянным спутником. В дверях показался Новастрайк. Он двигался по-своему осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, но в этой тишине каждый скрежет его сервоприводов отдавался в висках Лиама. Он принес с собой запах отработанного масла и пыли, которую поднимали в шахтах при восстановлении старых коммуникаций. Новастрайк не ждал приглашения, а просто подошел к кушетке, на которой Лиам проводил большую часть своего времени, изучая взглядом крепления на его груди. — В Иаконе автоботы снова пытаются наладить связь с внешними колониями, — пробормотал он, подсоединяя тонкий кабель к порту в ключице Лиама. — Твой приятель Блэйдсторм всё ещё там. Говорят, он теперь один из лучших их стратегов. Лиам слушал, но смысл слов оседал в голове медленно, как песок в мутной воде. Блэйдсторм. Имя отозвалось легким, почти незаметным уколом где-то в груди, там, где у людей было сердце, а у него теперь стоял насос. Было ли это грустью? Или просто раздражением от того, что его покой нарушают информацией, которая больше не имела к нему отношения? Он просто смотрел, как Новастрайк настраивает показатели давления в его пневмосистеме, игнорируя то, как дергается левая рука в ответ на поток чужих данных, проходящих через его нервные окончания. Сентинел мертв, Иакон против Каона, Мегатрон строит империю – эти факты были как шум дождя за окном, который не касается тебя, пока ты заперт внутри. В глубине коридоров что-то тяжело ударило, похожее на эхо тяжелых шагов, от которого содрогались переборки. Лиам узнал этот ритм. Мегатрон был здесь, всегда где-то рядом, и эта близость была как давление глубоководного океана. В голове всплыло смутное, как сон под наркозом, воспоминание о первом разговоре после пробуждения. Кто-то говорил о «долге» и «истине», чьи-то манипуляторы были непривычно холодными, когда касались его лица, а голос звучал так, будто он пробивался через толщу воды. Лиам не мог вспомнить деталей, только это липкое ощущение, что его будущее уже было расчерчено, как карта. Новастрайк дернул за рычаг, и Лиам почувствовал, как в «легкие» резко подается холодный, перенасыщенный примесями воздух, от которого начало саднить горло. Он зашелся в хриплом кашле, пытаясь сфокусироваться на лице лаборанта, но зрение снова подвело, превратив контуры комнаты в набор размытых пятен. Ему нужно было встать, нужно было привыкнуть к этому весу, к тому, как металлическая опора вместо ноги тянула его в сторону, каждый раз напоминая о цене его «спасения». Мегатрон обещал нормальные протезы, но это обещание было где-то там, в бесконечном будущем, а сейчас он просто пытался сделать вдох, чувствуя, как внутри него скрежещет несмазанный механизм, превращая каждое действие в борьбу с собственной природой. Вздох вышел надрывным, с характерным металлическим свистом, от которого у Лиама тут же заныли десны. Новастрайк, закончив настройку, отступил на шаг, и его фигура мгновенно заполнила собой всё пространство, перекрывая тусклый свет потолочных ламп. Рядом с ним Лиам теперь чувствовал себя даже не человеком, а чем-то вроде недоразвитого придатка к интерьеру, случайной деталью, которую забыли вынести из мастерской. Лиам попытался сбросить ноги с кушетки. Сделать это, не зацепившись пяткой за край, было невозможно. Опоры, та самая, что была из плоти, и та, что являла собой кусок холодного, грубо обработанного сплава, тяжело опустились на настил. Он чувствовал, как металл тянет колено вниз, заставляя мышцы бедра сокращаться впустую, пытаясь найти привычную точку равновесия. Однако равновесия не было. Его сознание постоянно запаздывало, вычисляя центр тяжести на полсекунды позже, чем того требовала реальность. Подняться было сложнее всего. Нужно было оттолкнуться руками, но руки не слушались. Пальцы лишь беспомощно скользнули по гладкой поверхности кушетки. Новастрайк даже не дернулся помочь. Он просто ждал, наблюдая за процессом с тем же бесстрастным интересом, с каким изучают поведение лабораторного образца в узком коридоре. Он очень сильно изменился. — Месяц прошел, Лиам, — Новастрайк произнес это почти буднично, отсоединяя кабель. Металлический наконечник с тихим щелчком вернулся в гнездо на его запястье. — Адаптация идет по графику Шоквейва, но твоя нейросеть всё еще сопротивляется. Впрочем, чему удивляться? Мир снаружи изменился куда радикальнее, чем твои нейронные связи. Лиам слушал, с трудом удерживая голову прямо. Новастрайк и не ждал ответа, он продолжал перебирать датчики, словно проверял исправность какого-то сложного, но тупого инструмента. Ни в голосе, ни во взгляде лаборанта не осталось тех дружелюбных ноток, которые когда-то, в других стенах и при другом свете, позволяли им перекинуться парой слов в перерывах между анализами. Теперь их разделяла пропасть: один стал частью имперской машины, другой – её бракованной деталью. Новастрайк небрежно смахнул пыль с края кушетки и, не обернувшись, направился к выходу. Створки дверей разошлись с низким, утробным звуком, пропуская его наружу, и так же быстро сомкнулись. Тишина, которая последовала за этим, была тяжелой, с привкусом застоявшегося воздуха. Лиам остался один. Он наконец смог выпрямиться, упираясь ладонями в холодную поверхность стола. Теперь же в кварте было темно, только тусклый красный свет индикаторов на стене рисовал на полу длинные, искаженные тени. Видимо, Новастрайк заглушил свет. Лиам прикрыл глаза, стараясь приглушить фоновый шум работающих в стенах систем. Месяц. Ровно столько прошло с тех пор, как он очнулся в Каоне. За это время мир вокруг него окончательно раскололся. Война стала укладом. Десептиконы обнаружили заброшенный Каон и превратили его в свою цитадель, восстанавливая город ускоренными темпами. Иакон оставался оплотом Автоботов, и где-то там, за линией фронта, остался Блэйдсторм, переметнувшийся на сторону Оптимуса. Сентинел, чьи манипуляции и садизм были главной угрозой в прошлой жизни Лиама, поплатился за свои преступления. Теперь это была закрытая глава. Мегатрон удерживал Каон, и Лиам был здесь не как добровольный гость, а как объект, чья значимость была скрыта за пеленой тайны. Никто, включая самого Лиама, не догадывался, что его «ценность» для лидера десептиконов продиктована не только эгоизмом или памятью о прошлом, но и тем, что передалось Мегатрону от Сентинела через шестерню трансформации. Эта одержимость была невидимым каркасом, на котором Мегатрон строил свои отношения с «другом», пытаясь, в меру своего понимания того, как нужно исправлять ошибки, хоть как-то адаптировать жизнь Лиама к новым условиям. Шоквейв, по приказу Мегатрона, занимался его состоянием, превращая реабилитацию в механический процесс. Новастрайк, когда-то работавший в иаконской лаборатории до войны, теперь был приставлен к нему в качестве наблюдателя и техника, так как ему нравилось работать с биологическим телом, и он делал это без лишних сентиментов. Протезы, которые обещали сделать Лиама подвижнее, оставались в чертежах Шоквейва, второстепенной задачей, задвинутой на задний план военными нуждами. Лиам снова коснулся дата-пада, лежавшего на столе. Экран, рассчитанный на огромные пальцы кибертронцев, был неудобен, но данные в нем были единственным способом сопоставить факты. Он заторможенно, с трудом фокусируя взгляд, опять же коснулся сенсора, и датапад, откликнувшись на его осторожное движение, вывел список последних сводок разведки десептиконов. Элита-1 теперь возглавляла Иаконскую стражу. Автоботы, подтянув остатки уцелевших после завершения событий на Кибертроне, превратили столицу в крепость. Би-127, теперь ставший одним из ключевых полевых командиров, постоянно мелькал в сводках как «неуловимая цель». Оптимус же, чье имя для Лиама навсегда осталось связанным с образом Ориона из того другого Иакона, теперь был лидером, который поддерживал актив в остатках автоботов, но Лиаму было сложно соотнести этот «образ» с реальностью, где каждый из них стал фигурой на глобальной доске. А еще в тенях Иакона, по слухам, снова начала действовать Эйрахнида. Она не примкнула ни к одной из сторон, превратившись в нечто среднее между наемным убийцей и падальщиком. Ее присутствие в сводках разведки Мегатрона было помечено как «непредсказуемый фактор». Она была единственной из знакомых Лиама, кто не искал восстановления Кибертрона, а просто питался хаосом, который все еще сотрясал планету. Лиам выключил экран. Ему не было грустно. Для полноценной печали требовался ресурс, которого в его нынешнем, искусственно поддерживаемом состоянии не осталось. Скорее, это было ощущение глубокого, хронического недомогания. Он вспомнил Иакон. Тот период жизни, даже с учетом похищения квинтессонами, боли от экспериментов и страха, казался теперь чем-то невероятно плотным, насыщенным «живым» электричеством. Тогда он страдал, но он чувствовал. Его нервная система реагировала на каждое событие, адреналин, страх, злость, надежда, всё это было настоящим. Человеческим даже. Сейчас же он чувствовал себя выхолощенным. Иногда, в минуты тишины, когда Каон притихал, Лиам ловил себя на странном желании вернуться назад, в тот хаос. Несмотря на весь ужас, в той жизни был смысл. В ней был выбор. Он помнил, как дрожали ноги, когда он бежал от скраплета или когда… было то, из-за чего жил. Тогда он, наверное, мог бороться за себя, хоть и не так сильно. А что теперь? Теперь его свобода была ограничена стенами этой кварты, а борьба превратилась в попытку заставить механический сустав нормально сгибаться. Он поймал себя на мысли, что если бы сейчас, в эту секунду, ему предложили вернуться в тот день, когда он только ступил на Кибертрон, даже зная, что его ждет плен, даже зная о боли, он бы согласился. Только чтобы снова стать собой. Чтобы не быть этим «объектом» с насосом вместо сердца и свинцовой тяжестью в голове, которая мешает ясно мыслить. Но это желание было коротким, почти мимолетным, как блик на металле. В реальности Лиам уже не знал, существует ли то «я», которое могло бы вернуть себе контроль. Он больше не чувствовал ярости, не чувствовал жажды мести. Осталась только апатия, которая, как ржавчина, разъедала последние остатки его прежних привязанностей. Лиам медленно перевел взгляд на дверь. Он знал, что через некоторое время она снова откроется. И в этот момент, глядя на пустой, гудящий коридор, Лиам с отстраненным цинизмом подумал: если бы он сейчас мог просто исчезнуть, превратиться в ту самую темноту, о которой говорил Оззи, он бы, наверное, даже не попытался сопротивляться. Не потому, что он был сломлен, а потому, что в этом мире для человека, сшитого из остатков памяти и кибертронского железа, места уже просто не оставалось. Он снова попытался шевельнуть ногой, но в суставе опять что-то щелкнуло, отозвавшись неприятной вибрацией в позвоночнике. Лиам просто откинул голову назад, упираясь затылком в холодную стену, и закрыл глаза, дожидаясь, когда гул шагов снаружи станет ближе.• ══─━━── ⫷⫸ ──══─━━ •
Двери разошлись с низким, утробным гулом, впуская внутрь свет из коридора. Мегатрон вошел, не дожидаясь приглашения. Он здесь не гость. Его обычно тяжёлые шаги сегодня звучали непривычно сдержанно, будто он намеренно гасил свою мощь, чтобы не превратить эту тесную кварту в руины одним своим присутствием. Лиам даже не обернулся. Он продолжал смотреть в стену, чувствуя, как воздух в комнате стал плотным от чужого присутствия. Мегатрон остановился рядом с кушеткой. Его кровавые окуляры сейчас светились чуть мягче, хотя эта мягкость едва угадывалась в его массивных чертах. Он долго молчал, рассматривая Лиама сверху вниз. — Ты опять закрылся, — этот факт порядком изматывал меха. Бот медленно опустился на одно колено и протянул манипулятор. Лиам не вздрогнул, когда холодный, покрытый шрамами металл осторожно обхватил его корпус. Движение было отточенным, почти бережным. Мегатрон точно знал, как нужно держать белковое тело, чтобы не повредить хрупкие кости и не сжать лишнего. Лиам оказался на уровне чужого фейсплейта. Он почувствовал исходящее от него искусственное, но ощутимое тепло, и, не найдя в себе сил бороться, просто бессильно уронил голову на фалангу его пальца. Мегатрон едва заметно дернулся, словно само прикосновение было для него неожиданным. Он медленно провел большим пальцем по плечу Лиама, почти невесомо, стараясь не цеплять одежду. Бот шумно провентилировал системы, и этот звук в узком пространстве кварты отозвался гулом, похожим на работу затихающего реактора. Он не смотрел на Лиама в упор, его окуляры были направлены куда-то в сторону, на пустые стены. — Юникрон бы побрал эту войну, — сказал он совсем тихо, будто признавался в чем-то постыдном. — Отчеты, сводки, бесконечные цифры потерь... Когда я прихожу сюда, я хочу, чтобы хотя бы здесь от меня не ждали очередного стратегического хода или выверенной лжи. Но ты смотришь на меня так, будто я часть интерьера. Просто кусок металла, который периодически заходит в комнату. Перестань меня игнорировать, Лиам. Он замолчал, и в этой тишине было больше настоящего, чем в любых его речах перед легионами. Мегатрон выглядел не как лидер десептиконов, а как существо, которое просто разучилось находить покой в тишине. — Мне это не нужно, — добавил он, и в голосе проскользнула едва уловимая хрипота. — Мне нужно, чтобы ты видел здесь меня, а не очередную угрозу. Лиам не шелохнулся. Он продолжал смотреть куда-то в район грудной пластины Мегатрона, туда, где за толщей брони угадывался неровный, тяжелый ритм его Искры. В этом было больше правды, чем во всех словах, которыми его пичкали последние тридцать орнов. Мегатрон не просил преданности, он просил хоть какого-то участия, потому что сам был выжжен этим бесконечным планированием дотла. Лиам прикрыл глаза, чувствуя, как его собственные тягучие и заторможенные мысли с трудом переваривают этот момент. Декорация. Он действительно смотрел на него так, потому что это было единственным способом не сойти с ума от страха перед тем, что скрывалось за этим «владением». — Ты не декорация, Мегатрон, — Лиам выдохнул, и голос прозвучал на удивление хрипло, непривычно для него самого. — Ты тот, кто держит меня в этой клетке. Как я должен на тебя смотреть? Как на друга? Мегатрон не ответил сразу. Его манипулятор, удерживающий Лиама, едва заметно дрогнул. — Как хочешь, — глухо отозвался он. — Только не делай вид, что меня здесь нет. Это раздражает больше, чем любая диверсия автоботов. Он не стал спорить, не стал оправдываться или требовать слепого подчинения. Лишь коротким, тяжелым движением он перехватил Лиама удобнее, прижимая его к своему честплейту. — Пошли, — буркнул он, разворачиваясь к выходу. Лиам не сопротивлялся. Ему было всё равно, куда его несут: в коридоры, на склад или в самое пекло – лишь бы здесь, внутри этого надежного захвата, было хоть немного тише. Они вышли на балкон, где воздух был пропитан озоном и холодом ночного Кибертрона. Мегатрон положил манипулятор на перила, оставляя человека у себя на ладони. Он не ставил его на поверхность, так как Лиам был слишком слаб, чтобы стоять самому, да и этот механический протез вместо ноги явно доставлял ему боль. Изломанный и пульсирующий огнями город внизу казался отсюда лишь грудой неработающего железа, которое он пытался оживить своей волей. — Смотри, — негромко сказал Мегатрон. Его голос был спокойным, лишенным командных интонаций. Он просто хотел, чтобы Лиам переключился на что-то, кроме пустоты в собственной голове. Лиам проигнорировал город. Он просто осел на ладони, чувствуя, как прохладный воздух чуть остужает разгоряченное лицо. Ему было почти все равно, где находиться: в кварте или здесь, на краю этой бездны. Он просто прижался лбом к холодной фаланге большого пальца Мегатрона, ища хоть какую-то опору, чтобы не завалиться набок. Мегатрон замер. Он ждал, что Лиам начнет задавать вопросы, попытается уползти или привычно замкнется, но вместо этого почувствовал, как человек просто обмяк, опираясь на него всей тяжестью. Мегатрон медленно повел пальцами по его спине, едва касаясь ткани. Движение вышло неуклюжим, почти судорожным. — Ты совсем не хочешь вылезать из своей скорлупы, — констатировал Мегатрон. Это не было претензией, скорее глухим раздражением от того, что он не знает, как достучаться до того, что осталось от Лиама. Лиам вяло повел плечом, не открывая глаз. — А зачем? — тихо спросил он. Его голос почти тонул в шуме города. — От того, что я буду смотреть на твои заводы, ничего не поменяется. Ты все равно делаешь то, что считаешь нужным. Мегатрон хмыкнул, и в этом звуке было столько тяжести, что Лиам на секунду вздрогнул. — Значит, будешь смотреть на этот город, пока он не станет для тебя привычным. Пока ты не перестанешь воспринимать меня как нечто инородное, — ответил Мегатрон. В его словах проскользнула такая прямота, что Лиаму стало душно. Лиам не стал спорить. Ему было лень. Он просто сильнее вжался в теплую, вибрирующую броню, прислушиваясь к тому, как медленно и мощно бьется Искра Мегатрона. Это был единственный ритм, который сейчас имел для него смысл. Все остальное – планы, города, его собственная жизнь – казалось таким далеким, что не стоило даже попытки открыть глаза.• ══─━━── ⫷⫸ ──══─━━ •
— Я выгляжу как труп, который забыли закопать, — хрипло произнес Лиам в тишину кварты. Его тихий и надтреснутый голос мгновенно поглотили высокие своды кварты. Здесь даже акустика была другой. Звук не отражался мягко, а словно разбивался о холодный обсидиановый металл стен. Он сидел перед датападом, который снова проигрывал ту самую запись. Экран светился холодным синим, вырывая из полумрака изображение, которое казалось теперь кадрами из чужой, почти сказочной жизни. На записи двадцать пятый орн. Лиам видит себя: кожа бронзовая от солнечного света, который он тогда еще мог получать, глаза ясные, в них даже сквозь усталость пробивается какая-то дерзкая искра. Он то и дело поправляет прядь волос, длиной чуть ниже плеч, контрастирующую с короткой другой стороной. В этом была какая-то нелепая, человеческая мода, желание самовыражения. Лиам коснулся своего лица. Пальцы нащупали холодную, почти бумажную кожу. Сейчас волосы отросли ровно, до самых плеч, скрывая скулы, но в них больше не было той небрежной легкости. Он не смотрел в зеркало с тех пор, как очнулся в Каоне, но знал, что глаза там сейчас мутные, с характерной пеленой, лишенные того блеска. Его быт превратился в скучную рутину: гул фильтров над головой, серый питательный концентрат в пластике и тюбик технической смазки на полке. Лиам уже привык втирать её в покрасневшую кожу на локтях и коленях, так как сухой воздух Кибертрона и постоянный контакт с металлом разъедали его быстрее, чем старость. «...Всё ещё не привык называть дни орнами, хотя стоило бы...» — донеслось из динамика датапада. Лиам дернул уголком рта. Тот парень на экране казался ему наивным ребенком. Он тогда еще верил, что может «расставить точки над i» с Сентинелом, верил, что Блэйдсторм – это просто грубоватый наставник. Он еще боялся наклеек, боялся будущего, боялся чувств. — Дурак, — выдохнул Лиам, слушая самого себя из прошлого. Сейчас, спустя столько времени, эта простая человеческая радость казалась чем-то из другого измерения. Тогда у него хватало сил даже на то, чтобы злиться из-за кражи наклеек. Теперь же внутри не было даже злости, лишь гулкая, тягучая пустота, в которой любые эмоции растворялись, как соль в кислоте. Мегатрон заходил часто без предупреждения, просто открывая тяжелую дверь и внося с собой запах раскаленного металла и пороха. Он не читал лекций и не требовал ничего; иногда он просто садился на пол, занимая половину комнаты, и молчал, глядя в стену. Для него эта кварта была единственным местом, где можно было выключить командные протоколы и просто быть. Лиам был единственным, кому он доверял настолько, чтобы позволить себе эту минутную слабость, то бишь просто сидеть рядом с существом, которое знало его еще обычным шахтером. Иногда Мегатрон приносил с собой старые файлы с записями своих смен, где они с Орионом еще не были врагами. Он просматривал их здесь, в тишине, короткими урывками, пока Лиам возился со своими делами. Между ними больше не было того легкого общения, что на поверхности, но осталось это тяжелое, молчаливое понимание двоих выживших. Иногда Мегатрон нарушал эту тишину. Он протягивал огромный, тяжелый манипулятор, едва касаясь кончиками пальцев грудной клетки Лиама. В этом жесте не было нежности в привычном понимании, а лишь глухая потребность ощутить ровную, нечеловеческую вибрацию встроенного насоса, что заменил человеку сердце. Мегатрон знал, что этот звук был единственным, что удерживало Лиама в этом мире. Он чувствовал под пальцами этот ритм, так не похожий на живое биение, и это было для него своего рода пыткой. Мегатрон вытащил Лиама из лап смерти, вложив в его грудь эту железку, чтобы тот просто не перестал функционировать, но теперь этот же механизм напоминал ему о том, как глубоко он зашел в своей попытке «сохранить» человека. Он оберегал Лиама с той же яростью, с какой уничтожал врагов, понимая, что превратил его жизнь в стерильное ожидание, но страх потерять последнего свидетеля своего прошлого был сильнее всякой логики. На видео вошел Блэйдсторм. Лиам на экране оживился, выпрямился, в глазах промелькнула искра привычного раздражения, смешанного с азартом. Лиам настоящего времени сжал края стола так, что в механическом суставе снова что-то сухо щелкнуло. Он смотрел на этого парня на экране, как смотрят на старую, выброшенную на свалку фотографию. Тогда он был человеком. Сейчас он лишь неудачная попытка реанимации. «...Надеюсь, сегодня всё пройдёт без падений, избиений и кражи наклеек. Конец записи», — весело бросил Лиам из прошлого. На экране запись оборвалась. Синий свет погас, оставив Лиама в полной темноте. В горле внезапно встал тяжелый ком. Лиам подался вперед, вцепившись в датапад, словно пытаясь выдавить из него еще хоть секунду того «прошлого» тепла. Он хотел увидеть это лицо снова. Хотел снова почувствовать, как это – злиться, как это – быть раздраженным, как это – иметь энергию, чтобы спорить. Глаза защипало. Он так давно не плакал – организму просто не хватало влаги, чтобы произвести слезы. Но сейчас, в этой давящей тишине, он до боли прикусил губу, пытаясь вызвать в себе хоть что-то, кроме апатии. Ему нужно было почувствовать вкус соленой влаги, нужно было, чтобы хоть что-то в его теле работало как раньше. Лиам сжался в комок на кушетке, уставившись в пустоту перед собой. Слезы не шли, и от этого осознания, что он даже страдать нормально больше не может, стало еще страшнее.
