Внешний внутренний ребенок

Шэнь Цинцю с трудом разлепляет глаза. Он не помнит, что ему снилось. Может быть, кошмар, может быть, воспоминание — что, впрочем, одно и то же. Может быть, ничего. Заглушающие печати в его спальне съедают ночные крики, когда выбраться в Павильон не удается слишком долго. Под боком что-то неестественно теплое, не так, как бывает теплой согретая постель. Шэнь Цинцю вмиг вскакивает и направляет на нечто Сюя. Его руки не дрожат только по простой привычке, когда сам он чувствует, что его сейчас стошнит от ужаса. Кто-то забрался в его кровать, кто-то спал с ним совсем рядом. Он это допустил. — Кто ты, — цедит он, прекрасно понимая, что, если с ним что-то случится прямо сейчас, никто не услышит. Да и никому не будет до этого дела. Нечто ворочается под одеялом, шмыгает носом и наконец выползает на свет. На него смотрят по-детски большие глаза, сонно хлопающие ресницами, и его собственное лицо. Мимик. Как демон смог пробраться в Цанцюн?! — …Гэ? — бормочет демон с личиной мальчишки, трет глаза и разглядывает его. Наконец, найдя в нем то, что хотел, он укладывается обратно, свернувшись клубком. — Дай поспать еще немножко. И он действительно закрывает глаза и… спит. Просто спит. Шэнь Цинцю одной рукой чертит талисман вызова — Юэ Цинъюаня, Му Цинфана, кого угодно — и тыкает в существо Сюя, не подходя ближе. Оно не реагирует. Он разворачивает концом меча одеяло — под ним обычное человеческое тело без ухищрений, крохотные ножки и костлявые руки, потянувшие одеяло обратно на себя. Ему, видите ли, холодно. Пригрелся, тварь. В Бамбуковую Хижину беспардонно влетают, выбивая двери, Юэ Цинъюань с Му Цинфаном вместе, оба взъерошенные ото сна, но в полной боевой готовности. Шэнь Цинцю спешно накидывает на них заклятие молчания и кивает в сторону кровати. Юэ Цинъюань отводит взгляд, не вовремя решив сыграть смущенную деву, но, прежде чем Шэнь Цинцю успевает сделать что-то большее, чем бросить на него гневный взгляд, демон начинает ворочаться, и движение привлекает всеобщее внимание. Наконец-то. — Демон, — произносит одними губами Юэ Цинъюань, только с него снимают заклятие. Шэнь Цинцю отрывисто кивает. У Му Цинфана в руках блестят отравленные иглы — под такими и Лю Цингэ рухнет ничком как миленький. Демон снова открывает глаза, трет лицо, осматривается. Все замирают, ожидая нападения. Демон хмурится. — Гэ, это кто? …Шичэнем позже демон весело покачивает ногами, сидя на стуле в кабинете Му Цинфана, и жует унаби, бескультурно облизывая пальцы. Сам Му Цинфан вздыхает и качает головой, переводя взгляд между ним и Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю медленно вскипает снова. Но ему нельзя злиться. Видите ли, он уже во сне словил искажение, и этот демон — детская его часть, обретшая собственное вместилище благодаря всплеску энергии. По крайней мере так утверждает Му Цинфан. Хунцзин и чай откровений ничего не выявили, демон только сказал, что не любит шу пуэр, потому что он слишком горький. Как будто Шэнь Цинцю в его возрасте знал, что такое шу и шэнь пуэры. Но — ладно, хорошо! Демон аристократично бледный, наивный и требовательный. Если убрать худобу, он выглядит как избалованный мальчонка богатого дома, и это играет Шэнь Цинцю на руку. На самом деле это не он, разумеется, но ничего страшного, так даже лучше. Он не хотел бы, чтобы кто-то увидел сяо Цзю таким, какой он был — от одного Юэ Цинъюаня уже проблем не оберешься. Да и кто он такой, чтобы кто-то беспокоился, что демон убьет его темной ночью? Шэнь Цинцю забирает его на свой пик исключительно потому, что Юэ Цинъюань предлагает пригреть демона на Цюндине. Волоча его по Радужному мосту за мелкую, выскальзывающую из ладони ручонку, Шэнь Цинцю спрашивает, раз с этим горем ему еще жить, пока Му Цинфан не найдет решения: — Как тебя звать, демон? — а сам приготавливается отказать, когда он предложит «сяо Цзю». Но демон говорит «Юань», как ограда или стена, и «Шэнь», как у него. Демон странный. Шэнь Цинцю отправляет первого попавшегося ребенка на Аньдин, чтоб починили двери в Бамбуковой хижине и нашли на складе комплект детской формы самого маленького размера; остальные разумно прячутся по углам. Демон скатывается в траву; он благородно садится на кресло на веранде и мысленно считает, сколько пройдет, прежде чем Ин-эр узнает о пополнении и примчится к ним. — Не валяйся в грязи, веди себя прилично, — ругает между тем Шэнь Цинцю и тянется поднять демона за шкирку с земли. Тот откатывается, подскакивает на ноги и показывает ему язык. — Несносный мальчишка! — восклицает он, и одновременно с ним восклицает Ин-эр: — Шицзунь, что Ин-эр слышала — правда? — тараторит она, не давая себе отдышаться. — Ой, какой миленький, какой он маленький! Он же теперь живет с нами, да? — Спокойнее, Ин-эр, — мягко просит Шэнь Цинцю и усаживает ее перед собой, чтобы переплести косички. Она едва может удержаться на месте, вибрируя от возбуждения, и приходится начинать заново трижды. Демон недоверчиво выглядывает из-за перегородок веранды, присматривая за ними, как зверек из дупла — за хищником. Шэнь Цинцю делает вид, что не замечает. Он выше запугивания крыс. Может быть, это и вовсе не его часть, а Шан Цинхуа? Если кто и протащит демона в секту, то это будет он. Инъин дарит демону двусторонний барабан с рисунком астры, потому что «она уже слишком большая для игрушек, а о шиди надо заботиться». Почему она не отдала его зверенышу тогда? Потому что это подарок шицзуня. Почему демону можно? Потому что это не демон, а маленький шицзунь. Шэнь Цинцю немного удивлен, что за все это время она этот барабан не потеряла. Демон очаровывает Инъин ужасно быстро, как бы Шэнь Цинцю ни пытался их разъединить. Не понятно даже, какая беда меньше, он или звереныш, но ни от того, ни от другого Ин-эр отлипать, очевидно, не намерена. Позже Шэнь Цинцю застает интересную картину, как она пытается заплести по-детски короткие до плеч волосы демона, от усердия высунув язык, а тот не шевелится от страха, что ему вот-вот свернут шею. Еще через палочку благовоний они уже спорят, будет ли демон звать ее мэймэй или она его шиди. Демон в соревновании почти побеждает, но Шэнь Цинцю зовет Ин-эр пить чай с танъюанями. Демон в отместку упорно называет его эргэ, а на вопрос, кто дагэ, каждый раз выпучивает глаза. — Ну дагэ! Большой! — говорит он, размахивая руками, будто это очевидно. Часто демон не видит препятствий на пути, непременно врезаясь в дверные проемы и спотыкаясь на ровном месте, и, задумавшись, с грохотом сносит все, что попадет под руку. Шэнь Цинцю едва успевает спасти вазу из цветного стекла и чашку из сервиза, подаренного Юэ Цинъюанем. Может быть, это и правда очень глупый маленький демон, потерявшийся или брошенный. Может быть, это и правда маленький Цзю из тех далеких времен, которые он уже не помнил. Каждый день Му Цинфан проверяет состояние их обоих и ни разу не выявляет странностей, что все же прибавляет ему доверия. Понимания, что с этим делать и сколько это продлится, — отнюдь. Юань поселяется в пристройке Бамбуковой хижины. Они оба плохо спят, но если Шэнь Цинцю не может терпеть чужого присутствия и не решается сомкнуть глаз и потерять маленькую катастрофу из виду, то демоненок, наоборот, приходит вечером с подушкой и одеялом к нему, несмотря на то что его каждый раз прогоняют, и ночью ворочается, а потом отсыпается днем, пока Инъин на занятиях. Чем больше он спит, тем страннее себя ведет. Бормочет себе под нос и следит за ним молчаливо и, как ему кажется, скрытно. Он смотрит на совершенно обычные вещи так, будто их видит впервые. Му Цинфан объясняет это тем, что в состоянии, близком к трансу или медитации, Юань постепенно пробуждает более взрослые воспоминания. Мальчишка мало ест. Этим он, должно быть, обязан годам голодовок на улице и в сарае поместья Цю. Он хорошо это скрывает, при гостях тщательно ковыряясь в тарелке, и таскает со стола и выпрашивает у шисюнов и Инъин сладости, которыми и кормится. Дети, на удивление, любят новоявленного сяошиди так, как никогда бы не полюбили оборванца сяо Цзю. Но, конечно, он не оборванец, Шэнь Цинцю не позволил бы себя так позорить — Юань одевается в чистую форму, получая выговор за каждое пятно и складку, и учит этикет. Тому же периоду Юань обязан своей отстраненностью, неощущением реальности. Он много думает, воображает, у него перед глазами растут государства и падают к ногам захватчиков цитадели, золото и прекрасные принцессы. Юань с отчаянием голодающего набрасывается на иероглифы, когда Инъин решает его обучать, и уже через месяц глотает пачками книги из библиотеки — Шэнь Цинцю только и успевает их отлавливать и возвращать. Юань заводит собственную читательскую карточку, не признавая возможности выписывать книги на имя Шэнь Цинцю. Вероятно, он просто не хочет, чтобы тот знал, что Юань берет. Как будто библиотекарь не расскажет пиковому лорду просто так. Но они соглашаются играть в эту игру. Юань неловок, нелеп и ребячлив. Он физически выглядит в лучшем случае на восемь, но Шэнь Цинцю знает, что ему, должно быть, не меньше десяти. Недоедание, недосып и стресс мешают нормальному росту и развитию организма — это он узнал уже взрослым от Му Цинфана. На вторую луну Шэнь Цинцю выясняет, что дагэ — это Юэ Цинъюань, когда застает их по пути к Бамбуковой хижине, увлеченных разговором. Ну или монологом Юаня. Юэ Цинъюань бережно ловит его, когда тот спотыкается на ровном месте, и только тогда замечает Шэнь Цинцю и замирает, пойманный с поличным. Юань вмиг чует атмосферу, стихает и, выкарабкавшись из чужих рук, шмыгает прочь. Разумеется, Шэнь Цинцю выгоняет Юэ Цинъюаня к гуям со своего пика. Разумеется, он ставит мальчишку в угол на вечер, игнорируя просьбы Ин-эр выпустить «Юань-сюна» погулять. Даже если для этого требуется перед этим побегать за демоном, кричащим так, будто его режут, что собирает толпу. Мальчишка не прекращает истерику и дома. Шэнь Цинцю, зная эти трюки, тщательно игнорирует его, и тот в конце концов затихает. Когда он заканчивает оценивать эссе младших учеников и проверяет демоненка, тот лежит в углу холодный и неподвижный. Му Цинфан его внезапному визиту поздним вечером не радуется. Еще больше он хмурит брови, увидев на его руках бессознательного Юаня с посиневшими губами и поняв, что Шэнь Цинцю отказывается с ним говорить. — Что ж это такое, Шэнь-шисюн? — спрашивает он, всплеснув руками в фрустрации, на ходу зажигая ночные жемчужины. Шэнь Цинцю молча укладывает едва дышащего мальчишку на койку. Он дрожит и сворачивается эмбрионом, тянет лапы к нему, чтобы не уходил. — Гэ… — шепчет он знакомо, когда наконец находит край рукава, и утыкается носом в ткань. Он часто, поверхностно дышит, как в лихорадке, хотя по-прежнему бледен. Шэнь Цинцю медленно отцепляет палец за пальцем и активирует очищающий талисман. Ощущение чужого теплого дыхания не пропадает. Му Цинфан возвращается с пышущим паром подносом, все так же хмуро оценивает их дуэт и, поставив чай на стол, принимается расталкивать пациента. С горем пополам удается привести мальчонку в чувства, всучить ему горячий лечебный чай и завернуть в одеяло. Демоненок баюкает чашку в руках и смотрит в никуда, пока Му Цинфан держит его за плечо и щупает ци, мягко увещевая, что он в безопасности. Выражение лица у него неутешительное. — Шэнь-шисюн, — тот наконец выходит из тени угла, где ждал, пока о нем вспомнят. — Как это понимать? …В конце концов Шэнь Цинцю, отчитав и сказав возвращаться утром, выставляют за порог. У него перед глазами до сих пор стоит образ демоненка, обнимающего себя, — что-то в этом есть такое, что он не может точно понять, что шевелит волоски на его теле и ворочает камни в груди. Шэнь Цинцю встряхивает головой, и следующее, где себя помнит, — в объятиях Жу-цзе, маятником покачивающейся вместе с ним, в запахах помады, румян и дурманящих благовоний, в тепле и духоте Павильона. Жу-цзе тихо напевает что-то под нос. Цзю молча утыкается ей в грудь, и та понимающие прижимает его крепче слабой рукой. — Не мог спуститься, — оправдывается он, чувствуя, что снова дышит, слушая ровное дыхание Жу-цзе. — Слишком много дел. Еще и ребенок этот… Утром его вызывает Му Цинфан. Шэнь Цзю целуется в щеки с Жу-цзе на прощание, надеясь, что выбраться снова удастся побыстрее. Что все это безобразие прекратится побыстрее. Только он позволил себе забыть о мальчонке и отдохнуть — как опять что-то случилось. В конце концов он взрослый человек, у него должно быть свободное время! Оказывается, что все хорошо. Просто демоненок чуть подрос и заныл, что хочет домой. Му Цинфан должен быть благодарен, что Шэнь Цинцю вообще пришел, а не коситься за то, что от того пахнет женскими духами. Шэнь Цинцю прерывает лекцию о том, как важно помогать внутреннему дитя, чтобы разрешить сердечных демонов, хлопнув дверью прямо перед лицом Му Цинфана, и за ухо тащит демоненка до Бамбуковой хижины. Тот хнычет, мол, больно, но Шэнь Цинцю знает, что это неправда. Он сам в этом возрасте прекрасно справлялся, когда его волокли до сарая, а у демонов и того порог выше. А это не может быть он, а не демон. Ведь у Шэнь Цинцю дома нет и никогда не было. И он никогда бы не позволил себе такой слабости, тем более — в присутствии взрослого мужчины. Пусть у демона получилось правдоподобно увиваться хвостиком за Юэ Цинъюанем и Ин-эр и копировать многое из его черт, это просто было имитацией без подложки. Он не знал подноготной и не был Шэнь Цинцю. Так и сказал ведь, не стесняясь, — Шэнь Юань, а они все равно поверили, идиоты. Шэнь Цинцю запирает мальчишку в пристройке, оцепив комнату талисманами и повязав ему запястья вервием, и никого не подпускает. Юэ Цинъюаня — и вовсе на пик. Пошел он к гуям. Демон воет и бросается на стены, стучит в дверь маленькими кулачками, потом тихо, жалко плачет. Затем молчит, чаще спит. Так повторяется снова и снова, каждые несколько шичэней. Шэнь Цинцю заносит ему воду в перерывах, чтобы было, чем плакать, и чтобы убедиться, что тот не потерял сознание снова. Лишний труп на руках ему не нужен. На третий день демон наконец устает. Когда Шэнь Цинцю заглядывает внутрь, тот сидит, свернувшись в углу на кровати, и крутит в руках игрушку-барабан, не поднимая глаз, пока поднос с едой не стукается об стол. Он выглядит еще немного старше, слишком взрослым, чтобы увлекаться игрушками Ин-эр. Шэнь Цинцю забирает барабан из его рук, но и тогда он не говорит ничего, просто провожает его взглядом до двери. Когда Шэнь Цинцю выходит, то слышит, как осторожные шаги приближаются к выходу. Демон сидит тенью на пороге, прислушиваясь к окружению и тяжело дыша, и возвращается на место не меньше чем с палочку благовоний спустя. На следующий день Ин-эр во время занятия выглядит особенно отвлеченной. Она дергает струны циня жестче и резче нужного и скользит по ним так, будто собирается порезать себе пальцы. Шэнь Цинцю не оставляет плохое предчувствие, и он останавливает ее после урока, только чтобы она спросила: — А где Юань-сюн? — просто так, невзначай. Шэнь Цинцю не знает, почему это злит его так сильно. Почему руки сами сжимаются в кулаки и в горле першит. — Шэнь Юань не выйдет, — говорит он, и, верно, что-то в его голосе не так, что даже Ин-эр не достает его дальше, канюча. Никакого «Юань-сюна» нет, не было и не будет. Когда Шэнь Цинцю врывается в пристройку Бамбукового дома, демон зачитывает до дыр одну из тех книг, что благополучно когда-то забыл в комнате. «Юань-сюну», в общем-то, не так уж и нужны все его «дорогие друзья» шисюны и Ин-эр. Шэнь Цинцю не выдерживает. Отчего-то весь этот вид демоненка, и эти его глупые, пошлые книжки, и этот вопрос Ин-эр — все вместе заставляет его кровь вскипать. Шэнь Цинцю выдергивает книгу у демона из рук, шлепнув ей по рукам, и выходит. Демон вдруг, завыв не своим голосом, бросается на дверь и бьет в нее кулаками так, что Шэнь Цинцю приходится придержать ее плечом, чтобы не вылетела из петель. Столько силы в таком маленьком тельце может быть только потому, что он не человек, и узел сомнения в груди Шэнь Цинцю окончательно развязывается. Когда приходит Мин Фань, Шэнь Цинцю со спокойной душой работает в кабинете, дверь из которого ведет в пристройку. Приняв отчет о проведенной работе, он кивает в ее сторону: — Сними заглушающий талисман. Он должен был уже успокоиться. Мин Фань выглядит сомневающимся, но вопросов не задает. Только талисман отстает от двери, их оглушает криком. Демон ревет навзрыд, раздирая горло. Инстинктивно Мин Фань прихлопывает талисман обратно, и звук, лопнув, вмиг стихает. — Значит, не успокоился, — констатирует Шэнь Цинцю как ни в чем не бывало и возвращается к бумажной работе. Чуть хмурится, когда замечает, что Мин Фань все еще потерянно топчется на месте. — Можешь быть свободен, иди. Мин Фань послушно выметается вон. Вот только спокойно заняться своими делами Шэнь Цинцю не дают, потому что всего спустя пару палочек благовоний в дверь вновь стучатся. …Шэнь Цинцю, поджав губы, осматривает картину маслом: Юэ Цинъюань, Му Цинфан, Мин Фань, демоненок. Собрались, предатели. Демон боязливо выглядывает из-под руки Му Цинфана, мертвой хваткой вцепившись в рукав; тот утешающе гладит его по голове, как дитя малое. Юэ Цинъюань смотрит на Шэнь Цинцю разочарованно-укорительно, кто ему только дал на это право. — Хорошо, пожалуйста, делайте с ним что хотите, — выплевывает Шэнь Цинцю. К гуям, решает он. Раз уж Юэ Цинъюань так хочет это существо себе забрать и заботиться, как о домашнем зверьке — пусть забирает. Пусть сдохнет у себя же дома и прославится как самый гениальный Глава Цанцюн. Правильно, кто Шэнь Цинцю с его советами такой — правая рука, стратег? Пф! Козел отпущения да артист для развлечения его императорского величества — вот он кто. Демона забирают на Цяньцао. «Для обследований», чтобы помочь им с Шэнь Цинцю, ага, конечно. Хоть не Юэ Цинъюаню в дом — и на том спасибо. Шэнь Цинцю ведь никто никогда не слушает. Когда он говорит, что Шэнь Юань — демон, а не его детская часть, Му Цинфан только уклончиво кивает головой. И все равно приходит. Все равно запирает их втроем в одном кабинете и пытается найти способ Шэнь Цинцю с демоном поладить, слиться воедино. Шэнь Цинцю соглашается на встречи только в том случае, если демон выполнит, что просят. Шэнь Цинцю заставляет его вытянуть Хунцзин, посмотреться во всевозможные зеркала, пощупать артефакты, выявляющие демоническую ци, опаивает чаями истиной сущности. Все безуспешно, как и попытки Му Цинфана, до сих пор убежденного в своей теории с искажением. Напичканный ци, демон только растет и с каждым прибавленным годом одновременно все больше и все меньше напоминает Шэнь Цинцю в его возрасте. Шэнь Цинцю замечает это не сразу: они видятся только на сеансах, а во все остальное время демон избегает его как огня. И утаскивает с собой то Ин-эр, то Мин Фаня, то зверька — исключительно ему назло, сученыш. Демон со временем меньше ведет себя как зашуганная крыска, больше бастует. И у него очень, очень грязный рот, когда его что-то раздражает, когда он спотыкается на ровном месте или когда Му Цинфан упоминает афродизиаки, и нежные руки, глядящие Мин Фаня и Ло Бинхэ по голове. Прикоснись так демон к Ин-эр, Шэнь Цинцю, не раздумывая, отрубил бы их ему по локоть, если не по плечо, но, к сожалению, демон достаточно благоразумен. В ученической форме Цяньцао демон выглядит почти родным этому месту. Шэнь Цинцю пару раз кажется, что он видит его в рядах спешащих на уроки учеников — но только кажется; ему никогда не удается вглядеться снова и найти его во второй раз, чтобы убедиться. Демон перестает расти в том же возрасте поспевшей молодости, что Шэнь Цинцю. Му Цинфан не перестает пытаться, но Шэнь Юань медленно, но верно вплетается в жизнь Цанцюн как отдельный человек. Он странно ладит с Шан Цинхуа — что неудивительно: кто мог породниться с демоном, если не этот предатель. Ему покровительствует Юэ Цинъюань чуть ли не больше, чем самому Шэнь Цинцю. Му Цинфан по-настоящему принимает его за своего ученика и в один день своими же руками надевает на демона взрослую гуань, знаменующую новое имя. Демон довольно улыбается, чуть криво на одну сторону, с маленькими клычками, как пройдоха Шэнь Цзю. Он получил свое. Его приняли, как не приняли бы ни за что самого Шэнь Цинцю. Все приходит в норму, все будто смиряются, что Шэнь Цинцю стало на одного больше. Кроме самого Шэнь Цинцю.