Welcome to the new age

Энакин открыл глаза не позже обычного. Мрак надвое резало лучом света из распахнутого окна: он всегда забывал проверить его с вечера, всегда забывал закрыть. И всегда это было побоку, даже если теперь освещался добрый слой пыли, будто давно здесь никто не жил. Уборщики всё ещё не могли проломиться через модифицированный замок. Энакин подставил живую ладонь свету, смотрел, как за ней возникает тень — малейшее препятствие, и света нет. Тепло. По-прежнему пусто. На комлинке было двадцать пропущенных: один от Рекса, один из центра связи, три от Асоки, а остальные — с пометкой «беззвучно»: сегодня проснуться нужно было не «не позже», а раньше. Энакин проверял сводку новостей из штаба, пока летел в коридорах к ангарам крейсеров. Встретили там его холодно, Асока просто махнула рукой, закатила глаза, он вбежал по трапу перед ней и сразу — на мостик. Сразу — в гиперпространство. Он видел только цель — истребитель был его продолжением, R2 — второй головой, поле боя — морем Живой Силы, густым, солёным — оно ощущалось на губах и становилось одичалой маньячной улыбкой без его ведома. Трудно было улыбаться, когда жизни стояли на кону, но Сила была безумной и опьянённой и кричала его голосом что-то неразборчивое, древнее, что кричали самые первые воины на пунцовой заре. А мечом можно было разрубать горы. Хроники говорили о легедарных мастерах, для кого Сила делала всё, что они хотели. Энакин боялся хоть где-то заикнуться, что Сила — это всё его, его, — другие тоже состояли из Силы, но не так, не так, как он, не полностью. Он мог взбивать её руками, мог подкинуть высоко до того, что её становилось просто не видно, её было внутри так много, что, наверно, она вся вырабатывалась из его сердца. Стук. Стук. Стук, и Энакин возводил шторм — где их дроиды, где их бравые воины? Они думали, что через оборот всё стихнет: поразительная непогода для райской планеты, — но к ним пришёл Энакин, и никого не осталось. Его легион бежал следом, но чуть-чуть не успел. Его глазом Сила подмигнула Асоке, а у той на языке вертелись пожелание споткнуться на обратной дороге, чтоб пафос слетел, и просьба не увлекаться. Клоны чествовали его восторгом, они-то не знали, не понимали. А Асока иногда хотела прыгнуть с разбега в его Силу — не боялась. Прикрывала спину, пока он сводил с ума всех и вся на поле боя и в зале Совета. Магистры недоверчиво переглядывались, Энакин прятал Силу, как мог, чтобы не улыбаться, а они знали — и нельзя было не рассмеяться — знали, что он мог и больше, чем легендарные мастера. Научить только было некому — вот беда, забыты старые техники — незадача, а если нельзя было научиться «по правилам», нельзя было себя контролировать. Так считали магистры. Боялись. Энакин смотрел на новый пропущенный вызов и шёл в Сенат, где Силу прятать было не нужно. Сила там, казалось, вовсе глушилась. Вся его суть, вся его мощь билась о незримую стену, просилась выйти, молила облечь всё на свете, рвалась наружу. Энакин стоял рядом, видел отчёты об экономике, расходы, кажется, заоблачные, видел, куда это всё направлялось, но не понимал, не понимал — ему показывали подноготную избранных сенаторов, снова втирали про коррупцию и оппозицию, заговоры и деланых идеалистов, — он хотел выйти в окно: Сила, не найдя лазейки, бралась за него самого — сердце задыхалось от её избытка, сосуды жгло, мышцы сводило (и поэтому он не шевелился, а не из-за пресловутой джедайской выдержки), по соединению плоти и металла пробегала судорога. Глаза застилал туман, а лицо, казалось, было суровее каменной маски, но, когда приходили в кабинет сенаторы, Энакин должен был присутствовать: многозначительно говорили, что это важно, хотя для него лишь оттягивался конец страданий; когда Падме расцветала, взглянув на него, значило, что он всё ещё выглядел юным Энакином Скайуокером. Но улыбка, трескавшая лицо, была не его, и крифф как это было мучительно. И потом он не мог надышаться фильтрованным воздухом, стоя у колонн Сената. Зажмурившись, ждал, пока Сила, хлеставшая во все стороны, взрывавшаяся, едва он сходил с последней ступени, успокаивалась. Тогда и пропущенный от Винду не волновал, а трёх беззвучных попросту не существовало. Истребитель снова круто нырял под крейсер. Дроиды снова раскладывались по кусочкам одним взмахом руки. Синий меч врезался в красный, и это было уже хоть что-то необыденное — новые ощущения дороги, пусть те, кто их вызывал, были ненавистны: чёртова лысая женщина не имела шансов в бою один на один, поэтому обязательно готовила три пути отступления, а старый граф… Энакин рушил удары на синий меч, больше мощи, больше силы, — Сила! — он едва не проник под недостижимую оборону, но не смог. Не доработал. Не дожал. Окончили в ничью, и Энакин не верил: он, он! — тот, что хвастливо мнил себя мастером, не победил. Если бы ничто не сдерживало, было бы проще. Оглушить криком Силы, занести меч и… Он поймал взгляд, в котором его заносчивая мысль была принята и разжёвана будто для детей: «Конечно, проще. Но мы здесь не для простого пути собрались, знаешь ли, хочешь по-простому — это тебе обратно в падаваны или по другую сторону баррикад, где думают так, как ты любишь». Именно поэтому Энакин ещё раз убедился, что пометка «беззвучно» всё ещё стояла. Мало ли. Незримая стена давила. Уменьшалась, оставляла ничтожно мало пространства для циркуляции Силы. Срань хаттова, это ему одному так везло, или все в кабинете канцлера чувствовали, что их тщательно размазывали каблуком? Не «словно», не «будто». Скоро ему проломят череп — может быть, Сила протаранит изнутри, может, он вообще схлопнется под давлением. Энакин не мог знать, сколько ему осталось, только кости уже трещали. Канцлер беседовал с ним так, будто («будто») Энакин мог соображать рядом с чёрной дырой, что была… его кабинетом?.. Кабинетом ведь?.. Пальцы двигались сами, спускали ракеты, станция взрывалась, а он не оборачивался. Только по сенсорам проверял, что своих не задело, и красивым финтом уводил эскадрилью — клоны даже пару секунд молчали в эфире в знак неоспоримого уважения. Асока ждала в ангаре, сложив руки на груди, — «гордилась». Энакин трепал её по плечу и внезапно уставший потягивался, а они шли на мостик: победа не конец работы. Только она не уставала замечать вслух, что у него настойчивым красным мигали беззвучные вызовы и что так искушать судьбу было опасно. Энакин отмахивался. Если он примет вызов, точно схлопнется.

***

В Совете хмурились. В Сенате скалились. Меж собой артачились. Энакин вышел в окно. Почти. Почти вышел — это случилось резко, и он едва ли что-то понял. Просто в один день он сидел — пригласили в кресло в кои-то веки — смотрел, как плескались мон-каламари — наверное, можно было немного увлечься зрелищем, но — он не слышал музыки, в такт которой лениво хлопали зрители. Не слышал хлопков. Все звуки умерли и воскресли в едином глубинном рокоте, отчего внутри всё дрожало, беспорядочно ловило волну, чтобы срезонировать. Голос канцлера раздавался громко и далеко, но Энакину казалось, что мягкий шёпот кричал в самое ухо. Он очень старался не скрючиться, не сморщиться, не-дай-Сила-не-дай-Сила оскорбить, вымученно глядел в глаза, но тут канцлер упомянул всуе имя легенды-ситха, которое Энакин прежде никогда не слышал… И Сила оскорбилась. Энакин сначала подумал, что это с хрустом лопнуло что-то у него в груди, и раздражённо схватился за сердце, потому что момент был неудачный. Внутри что-то потекло, медленно, как из фонтана с густой болотной водой в перемешку с тиной и грязью. Затем — быстрее. Поток, очищаясь, разбегался. Энакин думал, сообщить ли канцлеру, что ему не помешали бы носилки, или самому волочиться к целителям, как всегда, сжав зубы, но взглянул на него, и — канцлер тоже слышал это булькание. Отчего? Отчего вдруг Энакина сразило морозом? Нечто ринулось внутрь сквозь проделанный ход, впилось с жадностью. Энакин вдруг понял, что и почему давило на его хрупкие стенки все эти годы, почему сейчас хотело выжечь в нём всё, что оставалось. Ситхские мерзости, такая темень столько лет тянула плечи к земле, непроглядная, пронизывала Корусант до основания, до самого его создания, а он не видел. Но она, попытавшись завладеть новым телом, встретила противодействие. В глазах канцлера отразился звук его сердца. Биение — обратный отсчёт. Энакин не понял, а канцлер понял ещё как, поэтому резво поднялся, и на него воззрились все. Стук. Стук — шаг. Стук — свист. Стук — вздох. Бум. Одно мгновение Энакин с счастьем думал, что умер — перестало болеть в груди. Одно мгновение он не чувствовал себя и растворился — исчез, не существовал. Другое мгновение — Сила выплюнула его обратно, причём вновь собрала из частиц неправильно, и заставила умирать как следует, с агонией и остальным причитающимся. А ещё он почему-то летел. Не в истребителе. Так, просто. Без крыльев, без ранца. Летел почему-то вниз. Если летишь вниз, то желательно смотреть, куда именно. Он догадался об этом, лишь когда на скорости жмякнулся в кого-то и они вместе полетели дальше. Что-то сильно смягчило удар, иначе голова раскололась бы о каменную землю, как переспевший фрукт. Но головы и так будто не было — Энакин ничего не соображал. Руки-ноги Сила сжимала жгутом, чтобы окончательно не рассыпался. И только когда органы чувств заново стали различать мир, Энакин понял, что под ним кто-то пытался пошевелиться. Энакин попробовал встать, но застонал вместе с тем, по чьему сломанному ребру он проехался локтём. Не вариант. Пока — нет. Немного приподнял голову. — Оперный театр… Энакин, это был оперный театр!... Голова рухнула обратно. Больно ударила, и он это знал. Снова застонали. —... У тебя была одна задача: прийти на встречу к канцлеру. Одна, Энакин… Так хотелось прохрипеть: «Да что ж ты не сдох». А ещё промычать: «Почему тебя да на мою голову». И вбить сапогом куда-нибудь между ног. Но — в душе грязно ругнулся — никто другой его бы так не поймал. Он просто знал, что нужно было ловить, он, чёрт, должен был вылететь этим вечером… Может, Энакин всё-таки того?.. Пусть они и размазались, силы остались ещё и отчитывать, и вглядываться в руины и кишки-мясо-кровь — Энакин знал, что только его голова удерживала Оби-Вана Кеноби от действий. А голова смотрела, как в тёмном ночном небе рассеивался дым и чей-то прах. Клочки пожара пышали зноем. — Я просто уверен, что это ты. Не могу чувствовать, что именно произошло, но это ты, Энакин. Энакин не знал наверняка, на какой части Оби-Вана он лежал, но голос разносился по телу вибрацией, будто он слушал его изнутри. Странное чувство. — Не представляю, как тебе удаётся, — дыхание сбилось, Оби-Ван исправился: — слишком хорошо представляю, нет мне прощения. Но ты снова, Энакин, прыгнул выше обезьян с Ковакка и устроил форменный… устроил… — Апокалипсис? — разлепились покрытые коркой губы. Осторожно, минуя плач костей, Энакин провёл рукой по лицу, по жутким бороздам, голому мясу, и понял до кучи, почему Оби-Ван всё ещё не встал. Жуть. — Да, — рвано вдохнул Оби-Ван, зашёлся кашлем, когда сажа попала в лёгкие. Совсем близко кричали, рыдали, а сирены до конца добивали оставшийся мозг. Энакин слышал сердце. Своё? Оно больше ничего не считало. Разве что билось так, будто новое было посажено — мерно качало Силу и стучало громче. Всё, кроме сердца, было криво сломано. — Раз это — апокалипсис, то добро пожаловать в новую эру, — прорвал Энакин схлопнутые внутренности и замолчал, чтобы сплюнуть хлынувшую кровь. Сочтут за терракт — весь отлаженный мир к чёрту, если что-то с канцлером — паника, паника, паника… Единственный раз в жизни сходил в театр. Совет прознает — разжалует до ангарного техника. Страшно-то как. Мысленно заорав от боли, Энакин поднялся — неуклюжая грация теперь официально существовала — хотел встретить «новую эру» на ногах. Лечь успеет в любой момент. Сейчас — протянул руку Оби-Вану и помог встать только на силе воли. И оба они смотрели на полные луны, шатаясь, так что полицейские приняли их за вусмерть контуженных. — Всё будет сложно, как ты любишь. Энакин улыбаться не мог просто физически: и так всё криффски болело, — но улыбка играла на губах опять не его, будто он был самым отвратительным из убийц. А он просто под бесцветным взглядом Оби-Вана удалял пометку «беззвучно» с его сообщений.