Нечего больше (пожелать)

      Тяжелое дыхание Стайлза наполняет тихое пространство его спальни, воздух густой и крепкий от часов задыхающегося желания, а тело до сих пор подрагивает от маленьких повторных толчков их разделенного удовольствия — такое же сладостное напоминание, как и болезненные ощущения его мышц и захламление синяков по всей коже. Сытый и довольный как никогда, Стайлз прилепляется ко всему боку Пустого, вровень от бедра до самого лба, нога закинута на ногу демона и уложена между ними. Он вжимается лицом в шею Пустого и — не в первый раз — удивляется тому, как идеально он может прижиматься к демону в своей постели и даже получать немного объятий в ответ.       Открытие того, как Пустой по-настоящему вел себя в посткоитальном блаженстве, было редким удовольствием, которое Стайлз будет хранить близко к сердцу и всегда, всегда получать из этого наибольшее, как только может. Не то чтобы это трудно, не с тем, какой прилипчивый Пустой прямо сейчас — хотя, может, прилипчивый не самое лучшее слово. Скорее как жадный. Ненасытный, как сам демон любит говорить в этой его низкой хрипловатости, которая заставляет Стайлза дрожать даже от одного лишь воспоминания. Но суть в том, что, даже когда они окончательно успокаиваются, потные и запыхавшиеся, Пустой не прекращает трогать Стайлза.       Когда это произошло в первый раз, Стайлз ожидал безразличие — что-то близкое к пустому, совершенно незатронутому выражению, которое Пустой порой мог принять — и поэтому, когда заместо этого его затянули в теплое объятие полное прижатий и нежных прикосновений, он почувствовал, будто немножко плачет. Это было так неожиданно и так шокирующе, что Стайлз едва успел как следует обдумать это — а его вечно голодное-по-прикосновениям-вниманию-нежности «я» мгновенно ухватилось за ласку Пустого, словно раньше его никогда не трогали. Хотя, судя по тому, как Пустой приветствовал собственную прилипчивость Стайлза — лишь смешок и более крепкое объятие в ответ, — можно ли Стайлза действительно винить за то, что он так быстро и так глубоко влюбился, что теперь он с трудом может представить себе функционирование без этого? И, ну...       Стайлз облажался.       Он прекрасно понимает это, но опять же — это не означает, что он знает, как справляться с наличием чувств, когда он не должен был их испытывать. И он пытается отогнать эти мысли теперь, слишком осознает, как сердце учащает свое биение, но это бесполезно: нить уже пустила корни в его сознании и будет только продолжать распутываться, пока она не обвяжется вокруг горла. Туго и удушающе.       Так у них продолжалось месяцы к этому моменту — Пустой приходил и пропадал, когда был удовлетворен, каждый раз оставаясь достаточно долго, чтобы побаловать Стайлза мыслью о том, что это не просто секс, которого хочет демон, каждый раз оставляя пропасть тоски в груди Стайлза расти все больше и больше, и больше, пока она, казалось, не заняла все пространство там, где должны были быть легкие. И не то чтобы они вообще давали имя тому... что бы у них ни было. Они целуются, они трахаются, они обнимаются — черт, в последнее время они даже едят и спят вместе. Всего лишь спят, просто и ясно, хотя Стайлз весьма уверен, что Пустому на самом деле не нужно это. Как и с едой — и все же вот Стайлз здесь, изучал все больше и больше о японской кухне, просто чтобы увидеть тот ласково-довольный взгляд на лице демона. Тот факт, что он умеет готовить убойные inarizushi, по сути, лишь бонус к выражению, какое бывает у Пустого — настолько близкое к счастью, насколько Стайлз вообще видел у него. И тот был поблизости больше, чем отсутствовал, так что уж простите Стайлза за затаенную некую надежду, что они действительно куда-то движутся.       Быть может, именно поэтому одна только мысль о том, что Пустой решит просто встать и уйти в любой миг, выжимает сам воздух из легких Стайлза. Его сердце едва ли не колотится, тяжелое и лихорадочное напротив ребер — к этому моменту нет никакого вероятного способа, что демон не чувствует его биение. И погружаясь глубже в собственный разум, Стайлз инстинктивно льнет ближе, лишь отчасти отдавая внимание своему телу и тому, как оно подрагивает — так отличающееся от небольшой дрожи посткоитального удовольствия.       Он разрушит все, несомненно — он, вероятно, уже разрушил все настроение, — но в то же время он просто не может успокоиться. И когда Пустой заговаривает, в этом его растягивании слов, которое одновременно и плавное, и хриплое, сердце Стайлза запинается в грудной клетке. — Что заставило тебя так нервничать сейчас? У меня сложилось впечатление, что ты был доволен всего несколько моментов назад.       И хотя тон настолько далек от обвинения или насмешки, насколько он может быть, Стайлз все равно не может не напрячься — ему приходится сознательно выпустить застрявший в глотке выдох и поработать над тем, чтобы расслабить свои напряженные мышцы, прежде чем вообще подумать над нормальным ответом. Однако именно тогда Пустой шевелится рядом с ним — одной рукой сжимаясь вокруг Стайлза и другой двигаясь выше, кончиками пальцев проводя вверх, вверх, вверх по спине, легонько, словно перышко, и нежно, дабы прочесать короткие волосы на затылке Стайлза, и Пустой утыкается лицом туда, где его щека лежала на макушке Стайлза. Словно он точно знает, что сделать, чтобы вынудить Стайлза расплавиться у него в руках — что тот определенно и делает. — Что не так? — его негромкое бормотание обдает теплым воздухом поверх уха Стайлза, и Стайлз вздрагивает, собственные конечности сжимаются вокруг демона. — Скажи мне, Стайлз. Я не смогу помочь тебе, если не знаю, в чем дело.       Сворачиваясь немного клубочком, Стайлз смотрит на свою ладонь, что покоится у Пустого на груди, большим пальцем бездумно поглаживая по гладкой коже. Даже если она не такая прохладная, как обычно, она по-прежнему создает очаровательный контраст к их кокону тепла и жаркого тела Стайлза. — Ничего, я просто...       Испуская резкий вздох, Стайлз сжимает ладонь в кулак и решает — к черту. Если он не скажет что-нибудь, это может продолжатся вечность. И, может, Стайлз не обязательно против этого — он хочет это, — однако ему также нужно знать, где они находятся. Поэтому, даже если сие последняя вещь у него на уме в этом момент, Стайлз отлепляется от Пустого настолько, чтобы подпереться и посмотреть на демона. — Ты бываешь здесь больше, чем отсутствуешь, в последнее время, и мы... ну, поэтому я... я подумал...       Его взгляд мельтешит по всему лицу Пустого, не в состоянии удержать вес этих темных глаз на нем, а сердце бьется так неистово на фоне ребер, что почти кажется, будто оно желает вырваться — прыгнуть прямиком в ожидающие ладони Пустого. И когда вопрос наконец-то опадает, он выходит на выдохе. — ...кто мы?       Одна рука Пустого соскальзывает ему на бедро, большим пальцем впиваясь в его изгиб практически подчеркнуто, но даже когда Стайлз вздрагивает от прикосновения, пристальный взгляд Пустого держит того полностью на месте. — И кем бы ты хотел, чтобы мы были?       Если бы это исходило от кого-нибудь другого, Стайлз бы посчитал, что тот уклоняется, но от Пустого — он знает, что это искренний вопрос. От этого также становится немного труднее дышать.       Как ему стоит выразиться? Бойфренды кажутся несколько слишком глупыми для древнего лисьего духа, и Стайлз точно не предлагает, так что... — Партнерами?       Пустой хмыкает, похожий на рычание звук вибрирует под ладонью Стайлза, и есть что-то почти... озорное в его сверкающих глазах. — Серьезно? А я-то думал, что мы все это время уже были любовниками. — Ой, пошел ты, засранец... — фыркает Стайлз, пихая Пустого со всей обиженной энергий, которую может собрать, которая близка к ничему, и он с трудом сдерживает улыбку, что растягивается по губам. — Ты не мог просто сказать это, не так ли.       Разумеется, Пустой имеет наглость хихикнуть над Стайлзом, но, когда он притягивает Стайлза ближе одной рукой на шее того и пальцами, скребущими его затылок, Стайлз легко следует. Охотно.       Его дыхание порхает в легких, неровное и сбивчивое, однако это навряд ли имеет значение, когда Пустой крадет его прямо изо рта. Их губы вписываются друг к другу так идеально, как и всегда, уже нежные и грубо обкушенные, но все равно жадные до большего, тотчас же открывающиеся, чтобы углубить поцелуй. Медленный и вдумчивый, Пустой задает темп, который испытывает все терпение Стайлза, при этом заставляя его жаждать все больше и больше — больше того, как Пустой вылизывает влажный жар его рта, как зубы терзают нижнюю губу, лишь той стороной слишком острой, как ногти скребут чувствительную кожу затылка и впиваются в бедро. И собственная рука устраивается под челюстью Пустого, держась за демона, пока он старается соответствовать этой интенсивности, что притягивает и удерживает его всецело во власти Пустого.       Стайлз не хотел бы, чтобы было хоть как-то по-другому.       Маленький разбитый стон вырывается из его горла, скорее хныканье, нежели что-либо еще, и развеселенный смешок Пустого окрашивает кожу Стайлза еще более ярым румянцем. Его прикосновение смягчается тогда, и медленно, но уверенно их жаркий поцелуй теряет часть пламени, превращаясь в более нежную, легкую какую-то ласку, которая согревает Стайлза в совершенно ином смысле. Пустой не делает маленьких чмоков, любое его прикосновение или поцелуй всегда затягивается, однако это близкая штука, обращаясь в просто теплое давление припухлых губ и разделенные дыхания, прямо перед тем, как они отстраняются. Лишь настолько, чтобы Стайлз смог опереться своим лбом на лоб Пустого и упиваться их близостью, без волнения, без страха — просто довольный и полностью податливый под прикосновением демона. — Итак... я могу называть тебя своим парнем теперь?       Практический нелепое подобие улыбки растягивает физиономию Стайлза, и ему приходится прикусить нижнюю губу, чтобы постараться сдержать головокружительную радость, которая просто выливается прямиком из него. Пустой только выгибает бровь в его сторону, якобы не впечатленный — хотя он не одурачивает Стайлза: в уголках его рта однозначно играет ухмылка. — Это сделает тебя счастливым? — Угу, ага, да, очень-очень. — О, боги, Стайлз чуть ли не дрожит от своей взволнованности, глодая щеку, тогда как абсолютно не в состоянии остановить глубины своего обожания от демонстрации.       Пустой бросает один долгий взгляд на него, и Стайлз может определить точный момент, когда демон уступает; редкий блеск мягкости накрывает обсидиановые глаза. — Зови меня как тебе нравится, я не особенно возражаю, — просто говорит он, будто это так легко для него: соглашаться с тем, чего бы Стайлз ни захотел, однако потом его взгляд становится темнее, появляется намек на ухмылку и... — Но, если кто-нибудь спросит меня, я скажу им, что ты — мой любовник. Такое устраивает тебя, Стайлз?       Его последние слова оказываются скорее мурчанием, чем чем-либо другим, и лицо Стайлза пылает, румянец так горячо заливает щеки, что те должны быть алыми к этому моменту. Почему он все время обязан заставлять все звучать так эротично?       Прочищая горло, Стайлз принимает решение проигнорировать ту часть. И то, как прикосновение Пустого определенно поменялось на гораздо более... двусмысленное. — Ну, я, наверное, в итоге скажу, что ты мой... э, партнер. Ну, знаешь, играть наверняка. И если они не поймут, это всегда может оказаться забавным, когда они действительно поймут, верно? Так что, да, этомхм...       Все остальное из его возможной болтовни заглушается ртом Пустого вновь, и даже если Стайлз имел бы силы в данный миг, он бы, наверное, все равно не смог бы противостоять расплавлению в поцелуе. Потому что, несмотря на чистый вызывающий характер предыдущих слов Пустого, сейчас он не следует, плавное скольжение их губ почти нежное, более мягкое, чем до этого — он осмеливается сказать, что даже сладкое. Пальцы Пустого легонько прочесывают волосы Стайлза, большим из них проводя по его челюсти, и демон движется второй рукой к пояснице Стайлза, чтоб обнять и притянуть того ближе, крепче, но ясно, что Пустой воздерживается от подталкивания к большему, если Стайлза этого не хочет. И именно тогда его озаряет: они в самом деле вместе сейчас. Как партнеры, как любовники, как... О, даже просто мысль о Пустом в качестве своего парня заставляет Стайлза разражаться в такую ухмылку, от которой он больше не может вообще поспевать за поцелуем.       Следует высокий звук протеста, недовольный и выходящий из глубины глотки Пустого — настолько близкий к скулежу, насколько демон мог бы сделать с вечно присутствующим затаенным низким урчанием. Стайлз не может не улыбнуться еще шире, его лицо, пожалуй, болит сейчас. И пользуясь всей возможность своей чуть лучшей позы, Стайлз тут же приближается и чмокает Пустого в губы. Коротко и быстро, и исчезнув до того, как демон сможет поймать, продолжая сразу с очередным, просто в уголок его рта, в подбородок... — Я...       ...он следует вдоль челюсти Пустого, его щеки... — ...просто...       ...он даже умудряется попасть одним на нос Пустого. — ...так счастлив сейчас.       Пустой продолжает выпускать небольшие, маленькие рычания через все шалости Стайлза, вяло дергая того за волосы, как если бы заставить его остановиться, хотя демон мог бы сделать это с легкостью всего одним движением. И, наконец, Стайлз проявляет милосердие и возвращается поймать губы Пустого снова, позволяя поцелую затянуться. Этого не так уж и много, не с улыбкой, до сих пор выбивающей его из этого, однако Стайлз вкладывает всего себя до тех пор, пока именно Пустой не отстраняется, резкое тц разрезает воздух. — Очень наслаждаешься, не правда ли? — Угу...       Тем не менее, Пустой не останавливает его, так что Стайлз максимально наслаждается их ситуацией, потому что он может теперь. Очень вероятно дрожа от своего счастья, он прижимается к носу Пустого, как сделала бы это кошка, ворует еще один затянувшийся поцелуй и после путешествует губами к подбородку и горлу Пустого потоком коротких поцелуев, пока не сможет вжаться лицом в изгиб плеча Пустого.       Протяжный выдох вырывается из легких, пока Стайлз вьется в наиболее уютное положение под боком демона, всецело наслаждаясь тем, как угасающие вибрации недовольного рычания Пустого проникают в мышцы, а руки вокруг него по-собственнически сжимаются. Поскольку хоть даже наималейшее проявление подобного рода привязанности от Сталза кажется не более чем назойливым, судя по первой реакции Пустого, Стайлз довольно хорошо знает, что она является только наполовину правдой. В конце концов, это единственный способ, как демон позволяет себе наслаждаться этим. И этот факт распространяет отуманивающую теплоту по всей грудной клетке и телу Стайлза — осознание того, что он единственный, кому Пустой решает показывать эту сторону. Стайлз позаботится о том, чтобы как следует лелеять ее. Он будет самым лучшим бойфрендом на свете.       Под его подбородком грудная клетка Пустого поднимается в протяжном вздохе, который обращается в знакомый хмык на выдохе; низко-мурлычущий звук, что вынуждает Стайлза прижаться еще теснее. — Что ж, тогда я рад, что это сделало тебя столь счастливым, — его хрипловатый голос выходит теплым бормотанием, и Стайлз слегка подрагивает, когда пальцы Пустого неторопливо скользят по его спине. — Нам стоит, наверное, пойти и принять душ. — Мм, позже... сейчас я хочу еще пообниматься.       Стайлз укладывается у бока Пустого так тесно, как возможно, и единственный ответ демона приходит хихиканьем, тепло и урчание этого распространяется прелестным жаром по его болящим мышцам. Руки Пустого обворачиваются вокруг спины и талии, ладони распределяются поверх его кожи, и Пустой снова утыкается в волосы Стайлза, действие уже настолько укоренилось в них обоих, что Стайлз превращается в полную кашицу, удовлетворенный, довольный и нежелающий шевелиться даже на дюйм.       Впоследствии им придется заняться всей уборкой, однако пока Стайлзу плевать. Он счастлив, он сыт и обнимается с демоном, с которым даже не представлял, что сможет заниматься сексом, а тем более встречаться — и прямо сейчас нечего больше, чего Стайлз мог бы пожелать, кроме как остаться. Вот так. Вместе.       И этого более чем достаточно.