какова цена свободы?

***

Из комнаты доносятся оглушительные звуки музыки. Это тяжелый рок и кажется металлика. Чуя не собирался делать тише. У него были моднейшие дорогие колонки. Ему подарил их Липпман на 14-летие, поэтому они очень ценные для него морально. Чуя и Липпман знакомы еще с детства и дружат очень хорошо. Они лучшие друзья. Чуя хоть кажется грубым и холодным человеком, он очень заботливый и сильно привязывается, но старается этого не делать. Зависимость от людей приносит беды, этому учил отец, но одновременно делал Чую все больше зависимым от него. От его денег, действий и решений. Хотя Чуя никогда не был избалованным и капризным ребенком которым делал его отец, но не не совсем понимал что другие не могут позволить себе брендовые вещи, лучших репетиторов и полет на отдых около трех-пяти раз в год. Его всегда окружали именно богатые или обеспеченные люди, поэтому он не знал понятия бедности как таковой. Он знал только, то что есть люди беднее его, вообщем просто обычные. Чуе с раннего возраста твердили что он красив и прекрасен и за ним будет бегать толпа девчонок. По сути, так и есть. Но у него никогда не было отношений, это был запрет от отца. Самый главный. Нерушимый. Невыносимый. Он просто хотел быть обычным трудным подростком, сбегать из дома, ходить на вечеринки, курить в школьных туалетах, грубить учителям, попробовать алкоголь за гаражами, сбегать с уроков и быть непослушным ребенком. Просто хотел быть обычным. Не какой-то моделью на обложке журнала, вовсе нет. Хотел нормальное детство. Накахара думал, что он не может жаловаться на свою жизнь когда есть кто-то у кого проблемы с финансами, кто остался один без родителей, хотя, признаться он иногда мечтал чтобы этим «кто-то» оказался он сам. Он ненавидел съемки. Ненавидел этот богатый, до тошноты однотонный, блеклый и серый дом. Ненавидел это внимание. Ненавидел свою семью. Ненавидел отца. Ненавидел эту ебучую, тошнотворную, противную, богатую жизнь. Ненавидел. Не думайте что он противный, избалованный ребенок. Вовсе нет. Просто, всегда есть обратная сторона медали, жизнь за кулисами и фальшь. Все это есть в богатых и знаменитых семьях. К сожалению, это горькая правда.

***

Дверь поместья распахивается, а компьютер с сериалом резко выключается. Приехал отец. Он был на показе четверо суток. Довольно много чтобы Чуя отдохнул. Сердце рыжего забилось чаще. Он не хотел его видеть. Не хотел чувствовать этот запах, его духов, не хотел слышать его надменный, расслабленный голос, не хотел ощущать его присутствие, не хотел ощущать его прикосновения. Это было противно. Через пару дней Накахаре восемнадцать. Он будет официально не зависим от родителей. Но Верлена это не особо волнует. Он считает, что Чуя до конца жизни останется его собственностью и игрушкой. Маленьким, беззащитным, зависимым, послушным щенком, просящим разрешение на любые действия и покорно слушающим его приказы. А Чуе было страшно. Страшно возразить. Страшно ослушаться и получить наказание. Поль был изысканным манипулятором и благодаря этому крутил Накахарой как только мог. Сделал его эмоционально и материально зависимым от него, забрал право голоса, социализацию и дорогих людей. «— Если хочешь сделать кого-то своим, забери у него все и стань его последней соломинкой.» — это был девиз Верлена. Он лишил Чую всего чего только мог (а мог он многое) и забрал его. Все так просто. — Приветствую, Артур. Он хорошо себя вёл? — блондин прошел на кухню, налил стакан воды и медленно пил. — Здравствуй, Верлен. Да, без нарушений. Только единственное. — Рембо сидел на диване, но когда услышал что приехал друг (по совместительству работодатель/босс) сразу встал с дивана и повесил его пальто в шкаф. — Хм, и что же он натворил за эти четыре дня? — Поль стал серьезнее в лице. Он не любит непослушных мальчиков. Совсем. — Правило номер шестнадцать, громкая тяжелая музыка. Кажется, это была металлика. — Артур прекрасно знал что будет с Чуей за нарушение, но ему было плевать. Это его работа. А обманывать Верлена не хотелось. — Засранец. Мы с ним уже об этом говорили, значит будет по плохому. — Поль стал еще серьезнее и агрессивнее. Плохое поведение ему не нравилось. Он любил покорность и послушание. Как и все собственники. — Как скажите. Я буду убираться. — бросил напоследок Рембо и удалился в прачечную. — Прекрасно. — Поль тоже удалился в сторону комнаты своего сына. Чуя еще не знал о наказании, поэтому морально подготовиться не было возможности. От этого сложнее. Хотя, он уже привык. Он сидел на кровати замотанный в плед, как вдруг в комнату постучали. — Можно? — слащавый, надменный и как кажется более грубый голос послышался за дверью. — Эм.. Да, входи. — Чуя немного поежился. Ну нет, только не сейчас. Дверь открывается и в комнату входит высокий, серьезный блондин, а затем садится на кровать рядом с Чуей и здоровается. — Я хотел спросить. — Чуя заинтересованно поднимает на Поля взгляд. — Что? — Ты опять нарушил правило, верно? — Верлен исподлобья смотрел на чую. — Ч-что? Какое..? — рыжий напрягся и начал быстро прокручивать, то, чем он занимался за эти четыре дня. И тут в его воспоминаниях всплыло. Музыка. Поль Верлен ненавидел всё что связанно с тяжелыми видами музыки. По типу рэпа, металла, рока и прочее. Ему по душе была классика. Поэтому он строго запрещал чтобы в его доме хоть на секунду была слышала такая музыка. А Чуе она нравилась. Он наоборот ненавидел классику и все такое. Для него это всё было скучно и однотипно, нежели для его отца. Поль был манипулятор и собственником, как я и говорила раньше. Поэтому в его доме было куча правил, которые невыносил, не переносил и считал отвратными Чуя. Он ненавидел замкнутость, ограничения и запреты, потому что это последовало его с детства. Ему просто хотелось свободы. Хотелось гулять когда захочешь, делать что захочешь, слушать музыку которая нравится. Но возможности не было. Или была? В любом случае пока он в этом доме, он в подчинении Поля. Так было, есть и будет всегда. Всё что находилось у него в доме принадлежало строго ему. — Шестнадцать. — строго и серьезно отрезал Верлен. — Я ведь уже говорил, что музыка тяжелого характера запрещена, не так ли? — рука блондина легла на коленку Чуи и стала медленно поглаживать. — Ну раз разговорами ты не понимаешь, то… — Чуя округлил глаза и нервно сглотнул. — Ты что нервничаешь? Сам до этого довёл. — Поль поднимал руку выше и выше, пока не стал поглаживать живот и внутреннюю сторону бедра Чуи.

***

Верлен даже не потрудился полностью раздеться. Джинсы и боксеры были лишь небрежно приспущены до бёдер. Он прижимал Чую к матрасу одной рукой, вдавливая грудную клетку в пружины до хруста, другой удерживал его бёдра. — Нравится прикидываться дерзким? — прошипел он ему в ухо, и жаркое дыхание обдало его щёку. — Посмотрим, как ты повоешь сейчас. Тело Чуи дергалось, скреблось об простыни, но толку не было. Ногти оставляли блеклые полосы на ткани. Он не хотел. Не просил. Никогда не соглашался. Но его ломали. Внутри всё разрывалось. Боль была нестерпимой, режущей. Он пытался вывернуться, но хватка Верлена только крепче врезалась в его кожу, оставляя багровые отпечатки на бёдрах. — Тише. — голос Верлена был спокойным, почти ласковым, от чего всё становилось в сто раз хуже. В какой-то момент Чуя вскрикнул — сдавленно, жалко. Тупой, рвущий удар боли пронизал всё тело. На простынь упали алые капли. Его рвало. Чёрт, его порвали. Он чувствовал горячую кровь между ног. Каждый толчок вызывал новую вспышку боли. Влажно-хлюпающие звуки в комнате казались оглушительными. Чуя пытался забиться под него, закрыться, спрятаться, но ему не дали. Его держали за бедро железной хваткой. — Ты ведь мой, да? — спросил Верлен, и голос звучал довольным. — …Пошел ты… — хрипло выдохнул Чуя сквозь слёзы. В ответ — рывок, настолько сильный, что воздух вырвался из лёгких. Капли крови расползались по ткани. Простынь пропитывалась его страхом, унижением и болью. Он задыхался. Его грудь подёргивалась от рыданий. Его дрожь Верлен только сильнее прижимал к себе. В голове пульсировало только одно: «Пусть это закончится. Пусть это закончится. Пусть это закончится.» Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Больно. Отвратительно. Отвратительно. Отвратительно. Мерзко. Он никогда не думал, что будет так унижен и раздавлен. Такое чувство, что его растоптало стадо баранов по прозвищу «отец». Казалось, он должен быть близким человеком, но… У Верлена было свое понятие близости. Нездоровое. Резкий толчок. Боль усиливается с каждым проникновением, а чувство подавленности, растоптоности и грязи только возрастает с каждым толчком. У Чуи с лица капают слезы. Он не хочет этого. «—О, черт… Это так… Мерзко.» — все мысли Чуи только в этом слове. Мерзко. Отвратительно. Грязно. Мокро. Больно. Он тихо хнычет, понимая что не может сделать общим счетом ничего. Ничего чего бы хотелось. Сейчас просто хочется укрыться пледом, заварить кофе, взять вкусняшки, включить сериал и смотреть его вместе с друзьями. Да, блять, с любым человеком! Только не с его отцом. Он даже не понимает можно ли его так называть, ведь настоящий родитель не желает боли своему ребенку? Разве не так? Чуя определенно это не заслужил. Лип говорит, что он прекрасный лучик солнышка и не заслуживает такой жизни. Может, он прав? Возможно, все когда-то наладится. Но сейчас ему просто нужно перетерпеть. Что он делает всегда. Терпит. Толчки ускоряются, быстро переходя в бешенный темп, каждый раз задевая простату от чего еще неприятнее. Внутри все пульсирует и сжимается. Хочется убежать отсюда как можно дальше и никогда не возвращаться. Никогда. Ни за что.

***

Третий оргазм. Но не Чуи. Крови на простыне было больше. Поль выходит из Чуи и кончает ему на спину, после чего откидываясь на локти. Он всё еще в одежде. — Надеюсь, теперь ты усвоил урок. Чуя хнычет. Глаза опухли от слез, а губа кровоточит. Поль берет с тумбочки влажные салфетки и аккуратно вытирает сперму с спины Чуи, после чего рыжий падает на кровать и ложится в комок. — Отдохни и выспись. — напоследок блондин целует Накахару в лоб и накрывает пледом, чуть испачканным в крови. Чуе холодно, мокро и липко. Хочется, чтобы это был просто страшный сон. Чтобы он проснулся в своей теплой кровати и увидел что все хорошо. Что на светлой кухне мама готовит завтрак, что она жива. Как он идет гулять с ребятами и знакомится с Альбом, Липом, Доком, Айсменом, Пианистом и Акутагавой. Как они бегают по двору и играют в догонялки. Что все хорошо. Но это только несбыточные мечты. Этому не произойти никогда. Он лишился этого всего. Он лишился счастья. После нескольких минут раздумий рыжий медленно встал и укутавшись в плед поплелся в ванную босыми ногами. Он был бесконечно уставшим и подавленным. Внизу всё болело, было мокро и липко. Одним словом противно. Вода течет по телу парня. Может она смывает с него грязь, но Чуя этого не ощущает. Вода способна смыть грязь и мерзость только с тела, но не с души. Также как и с ранами. Физическая рана заживет, быстро или долго, но заживет. А вот психологическая… Конечно, психологические травмы возможно вылечить, но не до конца. В случае с Чуей это вообще нереально. Ну вот вообще. Конечно, он может отпустить это под действием алкоголя ил чего-то похуже (этого не случится, он не занимается таким), но травма все равно будет преследовать его всю жизнь. К каким бы он лучшим психологам не ходил это не исправить. Ни за какие деньги. Ни за что. Он сломлен, хоть и не показывает этого. Ведет себя будто все хорошо. Лип и Аку знаю что у него происходит, но как бы они не успокаивали Чую и не пытались говорит с ним, всё тщетно. Он не станет делиться проблемами. Да и к тому же, их не решить. Наверное. После душа Чуя закинул в стирку все грязные вещи и завалился отдыхать на кровать. Все его мысли были лишь о том, как бы сбежать отсюда. А потом он вдруг вспомнил. «Через пару недель моё восемнадцатилетние.» В мыслях всплыл университет. Его явно не отпустят учиться, но он этого так хочет! Хочет жить в общежитии вместе с Липом и Аку, ходить с ними на пары, тусовки и просто жить свободную, веселую жизнь студента. Но этому не суждено случиться. А может…

***

Дазай лениво топает на кухню чтобы хоть чем-то перекусить. — О, Хироцу! Чем тут можно заполнить свой желудок? Я сейчас с голода помру! — Осаму хныкал и поплелся к холодильнику. Хироцу проигнорировал его вопрос и только обернулся на него, а затем делая затяжку сигареты сказал. — Тебе скоро восемнадцать. — Дазай обернулся на него делая кофе уже второй раз за день. — Ага. А что? — Куда поступать собираешься? — Хироцу вновь выдохнул дым и откашлялся, стоя на балконе. — Поступать? Даже не знаю… Отец же хочет чтобы я на врача пошел. Дазай давно смерился с этим, выбора все равно ему особо не давали. «Нужно продолжать семейное дело!» Осаму в принципе всегда было всё равно на учебу, хотя учился он неплохо. Все таки, умом он отличался. Но в универе он особо стараться не планировал. Больше развлечений хотелось. — А сам ты чего хочешь? — Не знаю. — Рьюро понимая что нормального ответа от него можно не ждать, не стал продолжать разговор. Осаму действительно не знал чего хочет. Хотя, он наверное просто не хотел учиться. Хотел веселья и все такое. А перспектива быть отправленным в другой город в «лучший во всей Японии медицинский университет» не очень радовала. Но зато отец не будет приглядывать и можно делать что захочется. Знакомится с красотками, ходить по барам и все такое. Вообщем просто быть бэдбоем. Он, конечно всегда таким и был, но в дали от дома контроля будет меньше, а возможностей больше. Так что, как ни крути в университет ехать придется. И на парах появляться хотя бы иногда чтобы отцу не позвонили или не отчислили. А пока Дазай был в раздумьях не заметил как уже доедал свой тост и допил кофе. — Я поеду встречусь с другом. — Осаму убрал посуду в посудомойку. — Хорошо. — Хироцу потушил сигарету. Дазай не часто появлялся дома, чаще зависал с друзьями. Дома было скучно, либо никого не было, либо только Хироцу.

***

Дазай надел лонгслив с эмблемой какой-то группы и черные, рваные джинсы, а затем выходя из дома и садясь в машину набрал какой-то номер. — Слушаю. — на другом конце провода послышался расслабленный голос. — Привет, Федор. Ты на месте? Я подъезжаю. — Я уже тут. Подходи к нашему столу. Через пару минут в бар зашел красивый и высокий парень и проследовал к дальнему столу за которым сидел брюнет. — Привет! — Осаму улыбнулся и по приветствовался с его другом их приветствием. — Зачем встретится хотел? — Федор отпил из его бокала с виски, которые он заказал для них с Дазаем. — Пообщаться. — Осаму тоже отпил его любимые виски. — Не верю, Осаму. У тебя никогда ничего не просто так. — Раскусил, скотина. Ладно, на сегодня у нас вопрос куда ты будешь поступать? Я не хочу один тухнуть в общаге универа. — Дазай выдохнул и нахмурился. Одним в универ ехать уж точно не хотелось. — Я же уже говорил. Я железно выбрал токийский университет искусств. — Федор был серьезен. — Ну блин! Ну Федя!!! — Осаму расстроено хныкал и отпивал из бокала. Он растянулся на столе и уткнулся в свои руки. — Осаму, я не хочу быть твоим врачом. Тем более мой университет рядом с твоим, мы будем видеться. А еще Коля в моем универе будет учиться, так что я точно не поменяю выбора. — Достоевский поддерживающие положил руку ему на плече и допил свой бокал виски. — Предатели… Одного меня бросаете! — Дазай поднялся и придерживал голову рукой. — Сакагучи вообще уехал в другой город! — Осаму сделал расстроенное лицо, — Одасаку вообще не пишет и не звонит, отец дома не появляется. Меня все бросают. — Осаму был серьезнее и грустнее. — Не неси чушь, Дазай. Ты прекрасно знаешь что у твоего отца работа, Анго шел до этого университета всю свою жизнь, а одасаку… У него там девушка же… — Федор пытался успокоить его как мог, но Сакуноске оправдания нет. Просто забыл о брате, вот и все. — Да, да ты прав. Как всегда прав. Через пару часов Достоевский покинул бар, а Дазай остался сидеть там и раздумывать. «И как поступить? Хотя, выбора нет.» — Об этом, кстати думал не только Дазай.