Добро пожаловать в Мендосу

– Скоро приедем? – Хидан высовывает руку в открытое окно, пытаясь поймать ветер. Какузу отрывает взгляд от дороги и смотрит на него чуть снисходительно: – Еще минут двадцать. Что, не выспался? Хидан фыркает и отворачивается, потягиваясь. Выспался он прекрасно. Часа два назад они повстречали колоссальных размеров билборд, рекламирующий самый старый барбекю-ресторан в Техасе, и заглянули перекусить. Ресторан находился в крохотном городке, не совсем по пути, и Какузу пришлось нарезать нехилый круг, чтобы отыскать его. Он бы ни за что не согласился съехать с трассы, да еще ради какого-то дурацкого барбекю, если бы сам не умирал с голоду. К тому времени Какузу провел за рулем часов пять, так что уломать его остановиться и поесть было несложно. Старейший барбекю-ресторан Техаса, притаившийся среди плоских фермерских домов, представлял собой именно то, что Хидан ожидал увидеть: деревянный амбар с длинными столами и лавками, стены которого украшали медальоны с охотничьими трофеями. В основном, оленями. Их пластиковые глаза и обросшие пылью морды не очень-то будили аппетит, и Хидан заставил себя переключиться на меню. Он хотел попробовать то и это, в итоге заказали все. Бородатый мужик в кепке, совсем не похожий на официанта, принес гарниры, напитки и огромный сверток из пергаментной бумаги, на глазах пропитывающийся жиром. Внутри были сырные колбаски с халапеньо, копченая грудинка, ребра – все, что Хидан любил. Он накинулся на еду, как дикий; мясной сок стекал по рукам и подбородку. На вкус барбекю было феноменальным. Прикончив все, что они заказали, кроме маринованных огурцов, Хидан кое-как доковылял до трака, откинул пассажирское кресло, влез на него и вырубился от предельной сытости. Когда он проснулся, лицо все еще лоснилось от жира, а в остальном ему полегчало. Какузу снова вел. Сумерки сгущались, в окно проникал прохладный вечерний воздух, но Хидану не было холодно – Какузу набросил на него свою старую темно-коричневую косуху. Она все еще на нем. От нее пахнет выделанной кожей, крепкими сигаретами, порохом. Во внутреннем кармане – ствол. Пистолет компактный, а куртка слегка мешковатая, плотная. Что таится под подкладкой, в жизни не разглядеть. Хидан улыбается: у них с Какузу общая тайна, он чувствует ее своими ребрами. Пистолет разряжен, конечно. Сейчас он не опасней открывашки для пива – если двинуть со всей дури в висок, будет больно, но не смертельно. То, что делает пистолет смертельным, Какузу хранит под сидением. Не в бардачке, он до такого не опустится. Поля, на которые Хидан насмотрелся до тошноты, постепенно сменяются цивилизацией. Вокруг, как грибы после дождя, начинают вырастать разрозненные автосервисы, забегаловки и конторы по аренде агротехники. Постепенно застройка уплотняется. Появляются частные дома, обнесенные заборами, затем – многоквартирные здания на два-три этажа. Они старые, мрачные, все из красного кирпича. На одном по-сатанински мигает алым вывеска «Отель Джунипер». Если оторваться от нее и глянуть вверх, видно, как вдоль фасада тянется наполовину смытая белесая надпись «Подушки Уиллса». Должно быть, тут раньше была фабрика. Какузу тормозит у отеля. – Надо же. Что-то новенькое, – комментирует Хидан. Обычно они останавливаются в мотелях. Тех, где в номера заходят с улицы. Хидана не удивить картонными стенами или подпалинами от сигарет на старых грязных креслах. Что его удивляет – так это то, что Какузу притащил его сюда, будто они не на деле, а приехали поразвлечься. Но он не против. Совсем нет. Получив ключи, они поднимаются наверх по узкой лестнице. Здание буквально пропитано стариной. Хидан без труда представляет тех, кто раньше трудился в этих стенах. Набивал подушки. Интересно, бродят ли тут их призраки, проклиная сраных капиталистов? Какузу отпирает дверь номера и пропускает Хидана вперед. Разумеется, комната с двумя раздельными кроватями. Кто бы сдал двум мужчинам номер с одной? Как непристойно! Какузу бросает сумку с вещами и принимается двигать мебель: одна из тумбочек отправляется в угол, а кровати наконец притираются друг к другу боками. Посередине между матрасами остается полоса пустоты, но это все равно лучше, чем спать в одиночестве. Хидан подходит к Какузу сзади, обнимает его за талию, зарывается лицом в футболку на спине и выдыхает: – Я мыться. В ванной он задергивает белую шторку – на ощупь та как целлофан, – включает душ, пытается настроить температуру. Старые трубы гудят в знак протеста, но все-таки начинают выплевывать воду. Она выходит толчками. Хидан подставляет голову под струи. Гидромассаж. Он моется как обычно – долго и тщательно, снаружи и внутри. Когда Хидан пропихивает в себя мыльные пальцы на максимум, ему кажется, что где-то там, за звуком вибрирующей и разбивающейся о кафель воды, включается электробритва. – Какузу?! – зовет Хидан, смаргивая капли с ресниц. – Какузу, это ты?.. Никто не отвечает, и Хидан морщится. Ладно. Может, в этом отеле такая слышимость, что до него доносится звук бритвы снизу? Когда он выходит из ванной, Какузу лежит голый на кровати и читает газету – или делает вид, что читает, украдкой поглядывая поверх страниц. В тусклом оранжевом свете прикроватного светильника его тело выглядит бронзовым. Мышцы четко обведены тенями: сильные икры, поджарый пресс, мощные бицепсы. Какузу расплел косу, с которой ходил весь день, теперь его волосы гладкие у лица, а ниже идут волнами. Это именно волны, тяжелые, блестящие; не какие-то там кудряшки. Хочется запустить в них руки, вжаться лицом. Хидан кидает полотенце на спинку кресла и взбирается Какузу на бедра. Тот слегка улыбается, хоть и делает вид, что продолжает читать. Хидан тянет газету вниз: – Эй. Ты что, брился? Какузу быстро обрастает. К вечеру его подбородок отдает синевой от короткой, но ужасно колючей щетины. Царапается она люто. Хидану нравится это агрессивное трение, когда они с Какузу целуются, но потом низ лица весь красный и чешется. – М-м, – мычит Какузу утвердительно. – Зачем? – За этим. Газета летит на пол. Какузу прикасается к бокам Хидана, заставляя его ерзать от внезапной щекотки, ведет руки вверх. Его ладони крупные и горячие. Подушечки больших пальцев касаются сосков, потирают и давят. Какузу накрывает соски руками, зажимает их между пальцами. Это больно и хорошо. Какузу убирает руки, заменяя их языком. Сосёт он так же больно, прикусывая и оставляя следы. Его руки медленно сползают вниз, опускаются на бедра, скользят под ягодицы, и Какузу приближает свое лицо к лицу Хидана, приоткрывая рот, словно приглашая. Хидан подается вперед, ныряет языком вглубь, трахает им рот Какузу, держась руками за его плечи. Да, когда он бреется, намного лучше. Они кое-как отрываются друг от друга. Какузу подхватывает Хидана под зад, будто он ничего не весит, и встаёт. Хидан не какой-нибудь сладкий мальчик, он и сам высокий, плечистый. От того, как Какузу крутит его, поднимает, опускает, делает с ним все, что заблагорассудится, у него натурально сносит крышу. Когда-то, лежа на своей продавленной постели в комнате, которую приходилось делить с братьями, Хидан мечтал о том, как повстречает мужика, который будет больше, сильнее, которому Хидан будет едва дотягиваться до плеча. И вот он тут, и этот мужик – охуенный, безумно сексуальный – ставит Хидана на пол и разворачивает к себе спиной. Одной рукой Какузу держит Хидана поперёк груди, а другой гладит его член. Потом заставляет наклониться и залезть коленями на кровать, задрать зад. Хидан начинает дышать тяжелее. Так он весь открыт, весь как на ладони. Если глянуть вниз, можно увидеть, как его дырка сжимается от предвкушения, чуть расслабляется и стискивается снова. Какузу придвигается сзади, трется своим хуем между ягодиц, оттягивая одну вбок и продолжая натирать член Хидана. Потом он просто равномерно сдавливает его в своей огромной ладони, выбивая из Хидана то ли стон, то ли громкий свистящий выдох. Какузу спускается ниже и прижимается лицом к раскрытой дырке. Хидан слышит, как глубоко он вдыхает запах его тела и дешёвого мыла. Какузу проводит языком по сжатому анусу и сплевывает на него, вдавливает внутрь два пальца, раздвигает их и тут же добавляет язык. Хидан чувствует его в себе, прямо внутри, такой мягкий и теплый, скользкий, слегка шершавый. Кто-то, наверное, скажет, что это гадко, но это охуенно. Какузу вылизывает его, а после заменяет язык четырьмя пальцами. Он двигает ими вперед-назад, имитируя движения члена, крутит, а когда разводит их, Хидан буквально чувствует прохладу воздуха, проникающего в задницу. Тем временем Какузу вбирает в рот его яйца, выпускает их по одному, с влажными чпокающими звуками, и повторяет все снова. У Хидана поджимается живот, и весь он подбирается, аркой выгибая спину. Под животом остается мокрое пятно, к которому от члена тянется вязкая нить предэякулята. Какузу раздрачивает его дырку и сосет яйца, но не прикасается к члену. Он хочет, чтобы Хидан кончил без рук, как он это умеет, и Хидан кончает. Волны оргазма все ещё проходят по его телу, когда Какузу засаживает ему по самые яйца. С силой, одним ровным обстоятельным движением. Именно так – обстоятельным, как и весь Какузу. Его член такой огромный даже после четырёх его гигантских пальцев. Хидан чувствует, как низ живота распирает от давления. Он переводит взгляд вниз, туда, где образовавшаяся над лобком выпуклость резко движется в такт толчкам Какузу, и зачарованно смотрит. Когда он увидел это в первый раз, то слегка испугался, но теперь он знает, что все хорошо. Главное – расслабиться. Фрикции становятся все неистовей. Хидану кажется, что сейчас его мочевой пузырь взорвется от чрезмерности, но вместо этого он снова кончает. На этот раз оргазм на секунду выкидывает из реальности, а когда Хидан приходит в себя, он чувствует, как член Какузу выскальзывает из его задницы. Дырка сокращается, с пошлым звуком выталкивая сперму. Ее так много, что она стекает по бедрам. У Какузу всегда много спермы. Хидану нравится её вкус, и от мысли о нем из его опавшего члена выделяется ещё несколько белесых капель. Словно прочитав его мысли, Какузу погружает пальцы в задницу Хидана, вынимает и наваливается потной грудью на его спину. Подносит руку к его губам, и Хидан послушно вбирает пальцы в рот. Да, да, именно это он и хотел испытать. Вкус Какузу, острый и мускусный. Хидан любит этот вкус. И запах. И то, что они делают с его дурацким телом. Хидан покрывается мурашками и наконец падает на живот, прижатый к простыням весом Какузу. Наверно, он ещё раз кончил. Он не знает, и ему все равно. Счастливей, чем в эту секунду, быть невозможно. Веки опускаются сами собой. Хидан полностью измотан. Он знает, что если немедленно не пойдет в душ, то заснет, а утром придет в себя с зудящей, воспаленной задницей, покрытой коркой засохшей спермы. Смывать ее совсем не прикольно. Дырку будет саднить. Какузу потом обработает ее вазелином из огромной банки и станет лучше… Приятно, когда он смазывает ее, такой сосредоточенный. Касается пальцами невесомо, не сует их внутрь. Дует, если прям больно, как на разбитую коленку. Он хороший, Какузу. – Круто, что ты взял меня с собой, – шепчет Хидан, устраиваясь поудобней, прижимаясь сильней. Какузу огромный и горячий. Лежать рядом с ним приятно, если только не летом. И на нем лежать приятно. Чистый кайф. – Ты никогда не берешь меня с собой… – Это опасно, – объясняет Какузу, лениво поглаживая поясницу Хидана. – Да, блядь, ладно! Я занимаюсь тем же, чем и ты. Умею шмалять, пау-пау. Могу постоять за себя. Лицо Какузу теряет былую расслабленность. Слева на лбу, чуть ниже линии роста волос, проступает вена, ломаная, как молния. – Криминал – всегда игра случая, – говорит он очень серьезно, скосив глаза на Хидана. Даже в рассеянном свете лампы видно, какие зеленые у него радужки. Бутылочное стекло. В детстве Хидан находил на улице осколки с обтесанными краями, собирал в карман, приносил домой и притворялся, будто это драгоценности. Зеленые – «изумруды» – нравились ему больше всего. Как он злился, когда братья их растаскивали! – Зато мы самые охуенные, и все нас боятся. – Кто? – Все! Какузу едва заметно качает головой. – Это грязная работа. Дерьмовая. Никаких гарантий. – На секунду его губы поджимаются в неодобрении. Ресницы трепещут. Они длинные, совсем не как у мужика. Длинные и прямые. – Вот поэтому я и хочу завязать. Нужно было бросить раньше, тем более что… – Да-да, знаю, – ворчит Хидан. – Тут на деньги, которые нам платят, не купишь ничего, кроме обоссанной коробки из-под холодильника, оставленной под автомагистралью тифозным бомжом. А в Мендосе… – В Мендосе за сто тысяч продаются роскошные дома. С садами и бассейнами. Не в центре, конечно, у гор… Хунта закончилась, теперь вернуться безопасно. Напряжение оставляет Какузу: глаза туманятся, становятся мечтательными. Редко увидишь его таким. Хидан с любопытством заглядывает Какузу в лицо. – А почему ты не хочешь поселиться у моря? – В Аргентине плохое море. Грязное. Тебе не понравится. Зато Мендоса – отличное место. Хидан невольно думает про их съемную квартиру на цокольном этаже. По его меркам, она тоже отличное место, хотя зимой там такой дубак, что спать приходится в пижаме, а Хидан это ненавидит. Зато это их с Какузу квартира. Да, не пентхаус в центре – они могли бы его снять, но тогда бы деньги не копились, а спускались на хуйню. На красивые виды, на бессмысленные понты. Да, в их квартире кровать стоит на кухне, потому что в спальне они хранят оружие, ну и что? Хидану так даже нравится: пожрали и легли. Ему, в общем-то, плевать и на виды, и на горы, и на море, и вообще на все. Он просто хочет просыпаться, и чтобы Какузу был рядом. – Отличное место? – поддевает Хидан, потому что если не поддеть, если признаться, что ему плевать, он получится сентиментальным долбоебом. – Не похоже на тебя. Какузу, которого я знаю, вечно все критикует. Какузу кривовато усмехается, щелкает Хидана по носу. Говорит: – Если б я мог выбрать, где оказаться после смерти, то предпочел бы Мендосу. – А мне пофиг, где оказаться после смерти. – «Только бы с тобой». – Если в Мендосе так круто, как ты говоришь, то пусть будет она. Какузу фыркает. – Там много солнца и вина. Виноградники повсюду. И розы. В начале лета запах просто невероятный... – Как скажешь, старик. – Я собираюсь в Аргентину через пару недель – выбирать дом. Поедешь со мной? – О-о, дай-ка взглянуть на мое расписание... – тянет Хидан, едва сдерживая смех. – А, точно, оно абсолютно свободно! Какузу кивает. Это не подъебка, нет. Это значит, что он купит билет и на Хидана тоже, и они полетят через два континента, чтобы выбрать себе новый дом. Такой, где кровать будет стоять в спальне, а для пушек найдется другое место. Или и вовсе обойдутся без них. Какузу сказал, что завязывает с криминалом, на хуй они нужны? Спать хочется просто немыслимо. В номере томно, тихо, за стенкой никто не ебется. Вот, оказывается, каково в отелях. Хидан пристраивает голову на плечо Какузу, но тот сдвигает ее в сторону: – Давай я отнесу тебя в ванную. Он не предлагает, он ставит в известность. Разумеется, Какузу отнесет – чтобы Хидан не проснулся с той самой отвратительной коркой на заднице. И Хидан кивает.

*** *** ***

Хидан просыпается, когда солнце уже высоко. Деревянные жалюзи на окнах рубят свет на короткие яркие полосы. Хидан жмурится. Он в постели один, но Какузу искать не надо – тот в одних трусах отжимается на свободном пятачке между креслом и тумбой с телевизором. Телевизор не включали, но Хидан и так знает, что в нем только бесплатные новости и платная порнушка с тёлками. Огромные силиконовые дойки болтаются туда-сюда, как переполненные водой воздушные шары. У всех ебырей усы подковой, – «Кто тут самый маскулинный?», – а тела рыхлые. Ну ещё бы, качаться – это вам не хуями на камеру махать. И ещё охи-вздохи. Аж блевать тянет. Хидан садится в постели, подтягивает одеяло к груди, чтоб не мёрзнуть, и смотрит на Какузу. Он такой красивый, что становится не по себе... становится страшно. Чем Хидан заслужил такого? Он не самый лучший – ни в чем. А Какузу... Он вот такой. Идеальный. Кто-то бы, наверное, с Хиданом поспорил, сказал бы ему не ебаться в глаза, и что Какузу страшен как черт, особенно на рожу, и шрамы у него эти, и татуировки мафиозные... Но пусть бы этот говоритель валил куда подальше, Хидану его слушать не интересно. Когда Пейн впервые представил их друг другу – «Это Какузу, поработаешь с ним разок», – у Хидана аж язык отнялся. Ну, то есть. Вот он, весь заебанный к концу дня, а вот мужик в два раза больше него, с прессом, как гладильная доска, и сиськами, которые хочется смять в ладонях. И татуировками (Хидану нравятся татуированные). И с волосами этими гребанными в косе толщиной с Хиданово запястье. Что такому сказать? «Рад встрече»? «Трахни меня, туалет вон там»? Хидан молчал, сколько мог, чтоб не сойти за совсем конченного. Пейн, кажется, с первой минуты его раскусил по этому молчанию. Все бросал многозначительные взгляды, но Хидану было наплевать. Он изо всех сил старался не таращиться в открытую. И не облизывать все время губы, но те сохли просто дьявольски. Наконец его отупевший мозг выродил линию подката: «Выпьем за знакомство?». Почему-то этот шикарный мужик согласился. Переместились в бар – без Пейна, конечно, этот не бухал. Сели прямо за стойку, взяли по напитку. Беседа не сложилась. Роскошный мужик пил виски, а Хидан пялился на него и бесшумно вздыхал. Если б он нажрался, «Трахни меня» ввернулось бы само, но Хидан так не хотел – полуосознанно, второпях, будто случайно, а потом ещё делать вид, словно ничего не было. Он, может, не учёный, а все равно знает, что мешать еблю и работу не стоит. Мужик – Какузу – медленно повернул голову, окинул Хидана взглядом, от которого закипала кровь, и спросил, отодвигая пустой бокал: «Хочешь ко мне?». Хидан моргнул. В очередной раз облизнул губы. «Да». А что ещё он мог ответить? Два с половиной года потрясающей ебли, и вот он тут, в отеле «Джунипер». Смотрит, как Какузу отжимается на левой руке, убрав правую за спину. Потом меняет руки. Татуировки на спине оживают, двигаются сообразно движению мышц. Странные лица кривляются, страдальчески выпучиваются, сморщиваются. Если б такую композицию набил кто-то другой, Хидан сказал бы фу, говно, но Какузу все наполняет смыслом. Какузу ловит его взгляд. – Проснулся? Идем завтракать? Хидану хочется ответить: «Нет». Хочется поманить: «Иди сюда», – чтобы Какузу лег рядом, обнял его, и они вместе продрыхли бы до обеда, а потом занялись любовью, медленно и со вкусом. Но полосы света на полу не по-утреннему яркие. Солнце близко к зениту, а значит, Какузу и без того позволил Хидану поспать чуть дольше положенного. – Да, конечно. Они идут в дайнер, где диваны протерты тысячами задниц, а престарелые официантки густо подводят глаза и называют «милыми» и «сладкими» всех без разбора. Хидан плюхается за стол у окна. Какузу посматривает на него с неодобрением, но тоже садится. Наверняка прочтет потом лекцию о необдуманности и безалаберности. Можно подумать, кто-то будет рассматривать их через стекло. На кой хуй они вообще сдались? – Что будешь? – Какузу подталкивает Хидану меню. – Не знаю… – Тот кладет руки на стол, опускает на них щеку и смотрит из-под ресниц. Тянет капризно: – Закажешь за меня? Хидан позволяет себе такое только с Какузу. В глубине души он знает, тому такое нравится. Это их маленькая игра. – Кофе? – Угу. – Я возьму «Большой ковбойский завтрак». Два жареных яйца, две полоски бекона, две сосиски, хашбраун и тосты. – Звучит неплохо. Хидану лень читать меню. Он наизусть знает, что там будет. Они на юге, значит, «Уэвос Ранчерос» с водянистым соусом на плохо обжаренной тортилье. Какузу не говорит «тортилья». Он говорит «тортишья», потому что именно так произносят у него на родине, и бесится, когда его поправляют. Что еще? Рыбные тако. Омлет. Бургер с картошкой фри, куда ж без них. – Хочешь вафли? – Какузу вот не лень читать меню – и вообще все подряд. Был бы профессором, если б не рванул за лучшей жизнью к черту на рога. – Не-а. – Блинчики со взбитыми сливками? Хидан расплывается в улыбке. Забирается на диванчик с ногами. – А ты как думаешь? К ним подходит официантка – седоватые кудряшки, форменный сиреневый фартук, искусственная улыбка и кофейник в руке. Чашки уже стоят на столе, приготовленные заранее. Официантка разливает кофе, косясь на Хидана, но ничего не говорит про кеды на драгоценной потасканной обивке с номерами трасс. Рассчитывает на щедрые чаевые. – Два «Больших ковбойских завтрака» и одну порцию блинчиков с клубникой и сливками, – перечисляет Какузу. – Тосты на белом или на ржаном? – На белом, – хором отвечают они. Записав заказ, официантка удаляется. Хидан крутит головой, рассматривая других посетителей дайнера. Набор стандартный: старики, парочки, шумные подростки, которые пьют один стакан колы впятером. Подают завтрак, и Хидан придирчиво его изучает. Хашбраун не хрустит, а тосты явно жарили на рапсовом масле вместо сливочного. Корочка у одного из них даже слишком смуглая, чтобы считаться съедобной. Все как везде. Хидан берется за вилку. То ли голод дает о себе знать, то ли завтрак на самом деле не настолько плох – Хидан сметает все подчистую. Когда его тарелка пустеет, седая официантка приносит блинчики, и уж они-то просто божественны. Надо очень постараться, чтобы испортить блины из сухой смеси, консервированную клубнику из банки и сливки из баллона. Хидан закатывает глаза от кайфа. Нет, ну правда вкусно. – Попробуешь? – предлагает он Какузу. Тот качает головой. – Да ладно, – Хидан зачерпывает указательным пальцем немного взбитых сливок, приподнимает задницу и тянется через весь стол. Его усилия пропадают втуне – Какузу сидит не шелохнувшись. – Ты ведь понимаешь, что вести себя так на людях небезопасно? Особенно в Техасе. – А мне плевать, – бубнит Хидан, тянется еще немного и мажет подтаявшими сливками по губам Какузу. – Можно подумать, в Оклахоме мы только и делаем, что сосемся посреди улицы. Тут бояться, там бояться… Потом подохнешь и вдруг выяснится, что ни хрена не пожил. На хуй. Вкусные сливки? Какузу хмыкает. Обводит языком нижнюю губу. – Нормальные. – Ну вот, а ты не хотел пробовать. – Мог бы передать мне тарелку. В голосе Какузу нет упрека, да и насмешка необидная. Хидан не подумал, бывает. Просто хотел провернуть эту пошлую штуку. Если задуматься, это несправедливо. Была б на месте Хидана горячая чикса, все бы улюлюкали Какузу, а в душе завидовали. Но на месте Хидана – Хидан, так что никто не улюлюкает. Становится как-то неловко, и Хидан меняет тему: – Как отреагировал Пейн, когда ты огорошил его тем, что намерен свалить? – Никак. – В смысле, никак? Я думал, он будет против. Ты у него единственный ценный кадр. Какузу чуть пожимает плечами: – Он в курсе, что у меня истекает «карта иностранца». – На черном рынке такого говна навалом. – Меня не интересует говно с черного рынка. Полагаю, я заслужил нормальную жизнь. На сто процентов легальную. – Но хотя бы со мной? – осторожно любопытствует Хидан. Он боится ответа, но еще сильнее боится не спросить. Какузу смотрит на него насмешливо. Говорит, пародируя интонации Хидана: – А ты как думаешь? Хидан, не в силах совладать со своим идиотским ртом, расплывается в улыбке. – Ну тогда ладно… Законопослушность, йей! Какузу вмиг становится серьезным. – Ты доел? – Он инспектирует состояние Хидановой тарелки, где остались только разводы от клубничного сиропа, и, удовлетворенный, объявляет: – Нам пора.

*** *** ***

Вокруг снова плывут поля. Изредка встречаются дома и амбары, ржавые траки, синие пластиковые резервуары для воды и удобрений, покосившиеся теплицы – чье-то хозяйство. Следы человеческого присутствия быстро проносятся, сменяясь запустелым единством земли и неба. Кое-где на полях встречаются оросительные машины, напоминающие странноватых металлических многоножек. Отсюда можно доплюнуть до Мексики, но Хидан и Какузу направляются не туда. Не с оружием, зарегистрированным на каких-то других людей, вероятно, давно и бесповоротно мертвых. Их интересует заброшенная ферма примерно в получасе езды от границы. Классическая техасская ферма, только полностью необитаемая. Когда до места остаётся несколько миль, Какузу тормозит и съезжает на обочину. Достает бинокль, смотрит вперёд. Хидан постукивает кончиками пальцев по обшивке двери: – Ну? – Вроде чисто. – Отлично! Значит, Пейн не соврал. Дело действительно плевое. Какузу убирает бинокль, достает перчатки, надевает. Вынимает пистолет, вставляет обойму. Его пальцы двигаются не быстро и не медленно. Обстоятельно. От этого слова – этой мысли – Хидана обдает волной жара. Да блядь, думает он, закусывая изнутри губу. Успокойся. Помечтаешь о хуе Какузу потом. Правильно, что в полиции те, кто ебется, не служат вместе. Им с Какузу тоже так надо, но где они, а где полиция. Хидан берет в бардачке ещё одну пару перчаток. Она без талька, чтобы не оставлять следов, отвратительно слипшаяся. Приходится дуть в каждую перчатку, чтобы разлепить ее внутренности. Когда все готово, Хидан лезет за своим пистолетом, заряжает его, насвистывая простенький мотивчик. Напарывается на взгляд Какузу, и свист обрывается на фальшивой полупридушенной ноте. – Если что-то пойдет не так... – произносит Какузу, не сводя с Хидана глаз. Зеленых-презеленых. Бутылочное стекло. Обычно у цветных хитрющие глазенки-маслины, а этот вон какой. Да и ещё с ресницами, как у телки. – Если что-то пойдет не так, меня даже искать никто не будет, – заявляет Хидан с наигранной беспечностью. – Мамка слишком занята своим третьим мужем и шестой беременностью, батяня не появлялся на горизонте уже лет десять, а остальным я до сраки... Не волнуйся, – добавляет он, касаясь локтя Какузу. – Все будет хорошо. Зайдем, возьмем груз, выйдем. Одна нога здесь, другая там. Какузу едва заметно вздыхает. Вскользь гладит Хидана по коленке, прежде чем опустить ладонь на рычаг переключения передач. Они преодолевают оставшиеся мили и заворачивают на чей-то двор. Он явно заброшен – ворота нараспашку. Какузу паркуется так, чтобы удобнее было выезжать. Хидан выбирается из трака, осматривается, щурясь от солнца. Глухомань. Свистят птицы, солнце палит, высоченная жухлая трава покачивается на ветру. Они заходят внутрь дома с белеными стенами и поплывшей крышей. Видно, хозяева оставили его недавно, но без людей жилье быстрее приходит в негодность. Хидану становится некомфортно от вздувшейся пузырями краски и пыли повсюду. Слух улавливает шорох, и он на автомате вздергивает руку с пистолетом, когда Какузу говорит: – Мыши. – А?.. Какузу указывает на угол, и Хидан замечает, как малюсенький серый комок пытается скрыться в щели между досок. Груз должны оставить в главной спальне; приходится поболтаться по пустынным комнатам, чтобы его найти. Если б дом был двухэтажным, спальню бы наверняка разместили наверху, но это строение приплюснутое, как жвачка, раздавленная об асфальт. Все в одном месте. Наконец попадается комната с громоздкой разъебанной кроватью посередине. Это, несомненно, спальня, поэтому Какузу оживляется. Он решительно шагает вперёд, приподнимает засаленный матрас. Под ним ничего. Хидан хмурится, кусая губу. Какого хуя?.. Какузу спокоен как никогда. Он поднимает матрас выше – песок и мелкий мусор сыплются на пол, – переворачивает и прислоняет к стене. Теперь видно, что с обратной стороны матраса проделана дыра, куда спрятали увесистый свёрток и закрепили на скотч. Какузу начинает отдирать липкую ленту, но прерывается посреди процесса. Становится слышно гудение мотора во дворе – ненадолго. Потом оно пропадает. Хидан вцепляется в губу яростней. Незваные гости в такой глуши? Вокруг ни одного патрульного поста, ни одного жилого дома. – Тоже мыши? – подкалывает он, нервно усмехаясь. Какузу снимает пистолет с предохранителя. Шепчет одними губами: – Будь здесь. Я разберусь. Хидан коротко кивает. Если сказал, то разберётся. Какузу неслышно выходит в коридор. Такая гора мышц, а двигается как пантера. Хидан встает у стены рядом с окном, на случай если начнут шмалять из-за стекла. Спальня с другой стороны дома от подъездной дорожки и двора, так что снаружи пока тихо. Груз висит на последней ленте скотча. Забрать бы его, да треск услышат и в Китае. Хидан прячется под стеной, стискивает пистолет и ждёт. Ему не страшно, но и не весело. Он вляпался в темные дела не потому, что хотел вламываться в дома порядочных людей и выносить оттуда все, что плохо лежит. Просто так получилось. Тоже работа, не хуже и не лучше других. Отсчитываются секунды. Время замедляется, а пульс убыстряется. Хидан сосредотачивается на звуках вокруг. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. Потом – два выстрела. Не «пау-пау». Без глушителя они громкие, как взрывы, как столкновения небесных тел, от них леденеют ноги и коротит в позвоночнике. И снова становится тихо. Хидан отлепляется от стены. Это он думал, что ему не страшно? Допустим, он врал. Какузу не с ним. Отбыл как раз в том направлении, откуда стреляли. Если сюда явились двое борзых, чтобы перехватить их груз, все сходится, но... Пригнувшись, Хидан двигается к выходу из спальни. Какузу затворил за собой дверь. Приходится легонько поддеть ее носком кеда, чтобы открыть. Только бы не скрипнула! Но петли пока не успели проржаветь. Все идёт как по маслу. Хидан выскальзывает в коридор, укрываясь за дверью, чуть выглядывает... Вроде никого, но он толком не рассмотрел. Черт. Даже днём в этом доме темно, как в склепе. Немудрено, что фермер и его семейка свалили... Хидан высовывается из-за двери по пояс – и замечает руку. Рука держит пистолет. Пистолет нацелен на него. Дуло круглое, а внутри – пустота. Раздается еще один выстрел. Грохот так силен, что перекрывает собой весь мир. Больше Хидан ничего не видит.

*** *** ***

Ощущение тела приходит медленно. Хидан потягивается, раскидывает ноги, закрывает глаза рукой – свет сильный, вся изнанка век пылает красным. Хочется спать. Ещё хотя бы немножко.... Но постельное белье будит его окончательно. Оно чересчур приятное. Это, пожалуй, самое роскошное постельное белье за всю Хиданову жизнь – мягкое и будто бы скользкое, благоухающее чистотой. Хидан проводит рукой по простыне и всё-таки открывает глаза. Комната очень просторная – вся их с Какузу старая квартира с кроватью на кухне уместилась бы в ней одной. Стены белые. Все белое. Полупрозрачные занавеси надуваются от сквозняка. Окно распахнуто в сад, а за ним... Это что, пальмы? Хидан рывком садится. Он абсолютно голый, но его это мало волнует. Он с изумлением смотрит в окно, откуда открывается вид на небо, горы вдали и диковинные деревья с голыми стволами и резными листьями. И еще розы! Огромные розы всех цветов. Словно его удивления недостаточно, на подоконник садится зелёный попугай, похожий на комок перьев, и клюет отслоившуюся краску. Попугай?! Хидан не уверен, что видел диких попугаев в родной Оклахоме. Разве что золотых чижей, но птица на окне вовсе на них не походит. С другой стороны, разве это место похоже на Оклахому? Тут пальмы и горы. Оно выглядит сюрреалистично. Абсолютно незнакомо. И где, на хрен... – Какузу? – зовёт Хидан шепотом. – Какузу?.. Нет ответа. Сердце Хидана падает. Да, он в красивой комнате, сидит на постели, застеленной самым потрясающим бельем на свете, пахнет по-королевски, не каким-нибудь ополаскивателем из ландромата, а за окном ебаные пальмы... Но он тут один. Какузу нет. Память Хидана тянется назад в попытке нащупать, что было до этой комнаты, до пробуждения. Поначалу она будто скребет по стене. Хидану не удается ничего вспомнить, и он начинает паниковать. Выплеск адреналина обнажает крохотные осколки. Фрагменты. Они полуразмытые, словно эпизоды из сна; приходится вертеть их так и сяк, чтобы приладить друг к другу, собрать во что-то осмысленное. Хидан... был на заброшенной ферме. С Какузу. Они приехали за грузом. А потом... потом... Сквозь испуганные удары собственного сердца Хидан различает звон посуды. И еще – тихое гудение кофемашины. Кофемашины? Тут есть другие комнаты. Разумеется, вот же дверь, чему он так удивляется? Кто-то шумит на кухне, готовя завтрак. – Какузу! – снова пробует Хидан. Вдруг сработает? Раздаются шаги. Очень знакомые. Хидан замирает, задерживает дыхание от волнения. Вдруг он себе это придумывает? Вдруг к нему идет не Какузу? Вдруг идут вовсе не к нему? Но дверь отворяется, и в белую комнату входит именно тот, кого Хидан и надеялся увидеть. Какузу аккуратно вносит столик для завтрака, опускает его Хидану на колени. На столике – белоснежная чашка с кофе и такая же тарелка с французскими тостами. Хидан смотрит на все это немного подозрительно. В кофе именно столько молока, сколько он любит, и французские тосты ему тоже очень нравятся, но обычно Какузу не заставишь их готовить. Он считает это блюдо глупым. По его мнению, глупее только сахарная пудра, а на принесенных им тостах и ее в достатке. Какузу устраивается на краю кровати, бросает необъяснимо тоскливый взгляд в окно, а после переводит его на Хидана. Хмурится. Касается Хиданова подбородка – и лишь тогда его линия губ чуть смягчается. – Какузу! – Хидан перехватывает его руку, заставляет прикосновение длиться. Кофе подождет. – Мне приснился такой стремный сон: мы были на задании, и кто-то выстрелил мне в лицо… И что это, на хуй, за место? Я только что видел попугая! От Какузу терпко пахнет табаком, будто он дымил весь последний час. Хидан напрягается. Не только из-за курева, есть и другие звоночки. Какузу должен бы выглядеть чертовски расслабленно в этих черных домашних штанах и белой футболке, но он кажется скованным. На измене. И не стоит списывать со счетов злополучные тосты с сахарной пудрой. – Есть одна новость… – Зеленые-презеленые глаза Какузу останавливаются на лице Хидана. – Какая? – загипнотизированно спрашивает он. – Думаю, мы все-таки попали в Мендосу.