Леденец

— Командир, все в порядке? — Прости, Мэдди, — ей стыдно, ей противно. Кейтлин не чувствует ничего, кроме отвращения к самой себе. Хочется подорваться, вылететь из комнаты и прямо без одежды убежать как можно дальше. Лишь бы не видеть этого. Лишь бы не видеть себя. — У меня не получится... Я не могу. *** вечно невозможно. Она не может не ***. *** А началось все поздно вечером. Или уже ночью — никто не скажет точно, ведь мало кого в тот день заботило время. Здесь даже сам автор, ваш покорный слуга, не сможет ничем помочь; это первый раз за всю его писательскую деятельностью, когда он не чувствует себя всеведущим и контролирующим каждое событие. Остаётся лишь отдаться потоку, передать каждое слово и движение максимально точно — насколько память позволит — но не исключайте того, что и автора она подводит довольно часто. У него, как и у любого из вас, в тот момент были свои требующие внимания беспокойства: курсовая работа в университете, смерть любимого кота, обожжённый чаем язык. Мы не знаем точного времени, но, в любом случае, Пилтовер давно погрузился в тьму. Это я могу заявить с крайней точностью, поскольку помню, как Кирамман обратила свое внимание на окутавший город мрак. Мне кажется, — но я могу ошибаться — что ей даже показалось на мгновение, будто мрак этот через ноздри, глаза или рот просочился внутрь нее и прямо сейчас распространяется по всему телу словно опухоль. Голова ее была забита этой всепоглощающей темнотой неслучайно. Она изо всех сил старалась вдолбить в свою командирскую голову новые принципы, по которым ей придется жить дальше — или, если быть совсем чуточку точнее, — существовать. К моему ярчайшему удивлению, она бродила по улицам Пилтовера и размышляла о чем-то совершенно поверхностном и спокойном. По ее умиротворенному лицу ни за что не скажешь, с чем именно Кейтлин пришлось столкнуться часом ранее. Я бы так не смогла, правда. Если у меня происходит конфликт с одним из самых близких мне людей, я места себе не найду, пока не разрешу его хотя бы малую часть; пока не успокою себя, а лучше — пока другой человек не скажет, что все в порядке, что это не конец жизни и наших с ним взаимоотношений. Ведь, знаете, часто после ссоры — особенно крупной и болезненной; особенно, если виноваты вы, — кажется, будто ваша связь с этим человеком разорвана навсегда и насовсем, словно мойра Атропос¹ перерезала красную нить, связывающую вас друг с другом с самой первой встречи. Кирамман изо всех сил делала вид, что она не такая же, как я. А играть хорошую притворщицу у нее получалось отменно ещё с детства. *** — Мэдди, — Кейтлин пытается произнести это имя с теплотой и нежностью, растягивая гласные в словах, будто гоняя языком по всему рту сладкий леденец. — Да, капитан? В глазах офицера всегда горит огонь, а рядом с Кирамман он и вовсе пылает голубым² пламенем. Она тает, слыша свое имя; превращается в маленькую мокрую лужу. Желая быть как можно ближе к командиру, — во всех смыслах — Нолан подбегает к ней совсем близко и становится напротив усевшейся в кресле Кейтлин. Она похожа на щенка. Был бы хвост, Мэдди точно повиляла бы им, демонстрируя готовность исполнить любую просьбу — приказ — своего генерала. — Сделаешь мне чай? Увидь Кирамман сама себя со стороны ещё вчера, влепила бы себе звонкую пощечину, чтобы знала, что ей можно делать, а что нельзя. Дура ты, Кейт, самая настоящая. Может, тебя ещё раздеть и искупать? — Да! Да, конечно. Я быстро, — Нолан не спрашивает, какой именно чай предпочитает Кейтлин. Она никогда и не интересовалась этим, но, по какой-то имплицитной причине, твердо уверена в том, что знает о ней все. И действительно — спустя всего несколько минут на рабочем столе Кирамман оказывается крохотная чашка ароматного черного чая. Пар от горячего напитка взмывает в воздух, поднимается все выше и выше, пока не обдаст лицо командира сладким жаром. — Благодарю, — подняв глаза на офицера, Кейтлин впервые за весь день по-настоящему ощущает расслабленность, спокойствие, нежность. Первый раз за очень долгое время она смотрит на кого-то с мягкостью во взгляде. На мгновение ей кажется, что сердце забилось быстрее, дух перехватило, и где-то в глубине горла застрял противный колючий ком спутанных волнений и воспоминаний. Мэдди смотрит на нее с обожанием и восхищением. Она не позволяет себе думать грязно и развратно о капитане. Хотя — она со страхом и стыдом признавала это каждый вечер перед тем как заснуть — уж больно часто в ее воображении сверкали цветные картины и сюжеты о драгоценных временах, которые офицер разделяла бы с Кирамман. В своих фантазиях Нолан гладит Кейтлин по волосам, пока та устало лежит на ее коленях и жалуется на рабочие дела, в которых свежеиспечённая офицер пока ещё совсем не разбирается. Она кивает в ответ на каждое слово, смотрит на нее сверху вниз с мягкостью и нежностью и широко — по-детски — улыбается каждый раз, когда Кирамман позволяет себе скорчить недовольную гримасу и открыто обругать половину отряда миротворцев. Подобные грезы часто настигали офицера, когда она оставалась наедине с собой — а такового времени, как знает каждый служащий правопорядка, ничтожно мало. Сразу после пробуждения, во время вечернего принятия душа и перед сном. Самые откровенные фантазии — по началу весьма скрытые, неочевидные — просыпались по вечерам, когда Нолан собиралась отходить ко сну. Перед тем, как заснуть, она крепко обнимает одну из множества лежащих в ее постели подушек. Вдыхая ее запах, Мэдди представляет рядом с собой Кирамман. Свежевыстиранная наволочка пахнет лавандой, морозным зимним утром и белоснежной чистотой. Именно такой она и представляет себе генерала. В глазах Нолан она является эталоном всех человеческих добродетелей и благ, всего самого возвышенного и трансцендентного. В ее глазах и мыслях Кирамман не просто самый лучший на свете командующий. Не будет преувеличением сказать, что для Мэдди Кейтлин представлялась самой настоящей святой. И, дай ей волю, офицер завесила бы все стены своей спальной комнаты фотографиями и рисунками командира. Она не видела в ней ни одного изъяна, ни одной пылинки и задоринки. Напротив, каждую особенность Кирамман Мэдди считала наипрекраснейшим достоинством, гордостью и ценностью. Отчасти из-за "непорочного" обожествления объекта своего обожания Нолан никогда не позволяла себе представлять излишне откровенные сцены с участием Кирамман. Быть может, только иногда, одним глазком, на полсекунды. Да и то, когда она ловила себя на одном лишь приближении к подобным мыслям, всепоглощающий стыд охватывал всю её стать, вынуждая краснеть и пищать словно новорожденный котенок. — Мэдди, — Кейтлин обращается к ней по имени, и от одного лишь этого факта у офицера встаёт сердце. — Может, ты тоже хочешь? — взгляд командира падает на горячую чашку, а затем снова плавно поднимается на своего подчинённого. — Я? — она прекрасно расслышала каждое слово Кирамман, но все ещё не может поверить своим ушам. — Я точно могу? Кейтлин ужасно нравится наблюдать за тем, как ее подопечная пытается спрятать смущённый взгляд, отводя его в разные углы комнаты и разглядывая книги за стеклом, настенные картины, завядшие на столу цветы. — Мы можем пойти ко мне домой, — Кейтлин, определенно, не отвечает на вопрос Мэдди, а лишь добавляет тысячу и один совершенно новый. Все возникли в голове Нолан в одно и то же время, но ни один так и не нашел свое выражение в словах Мэдди. Не веря своим глазам, офицер осматривает покои Кирамман, убеждая себя в том, что всё-таки сумела погрузить себя в осознанный сон. Вот только сон этот кажется до невозможности настоящим: слишком живо пляшут занавески на окне высотой во всю стену и не в меру подлинно звучит твердый голос командира. Они выпили свой чай в полном молчании — лишь изредка Нолан пыталась вставить хоть какие-то вопросы, но каждый из них так или иначе касался работы, которая прямо сейчас вызывала у Кейтлин лишь отвращение и ненависть. Кирамман была не в силах остановить поток своего сознания, уносящий ее в самые дальние страны, где жива ее мать, где они с Вай живут в мире и спокойствии, где ни у кого нет жизненно важных проблем и где... "Блядство, Вай". Кейт старается не думать о ней, но ее усилия оказываются прямо пропорциональными фактическим мыслям: чем старательнее Кирамман пытается контролировать свои размышления, тем чаще образ Вай встаёт в ее голове, и тем тяжелее ей держаться перед офицером достойно. Выпитый чай уже не кажется безобидным напитком аристократов: он ударяет в голову сильнее самого крепкого алкоголя, делая разум размытым, туманным, мглистым. Остаток сил Кейтлин уходит на контроль собственного языка, но вот руки — да и прочие части тела — тоже — она контролировать уже не в силах. Они сидят на краю кровати Кирамман; напротив — низкий кофейный столик, на котором с трудом уместились две чашки и крохотный стеклянный заварник. Командир выделила своей подопечной одну из сотни собственных ночных рубашек — полностью одинаковых. Прямо сейчас Кирамман готова пойти на все, что угодно, лишь бы выбросить из головы густые ярко-алые локоны, которые ей так часто приходилось убирать с лица их хозяйки. Кейтлин тянется рукой вперед, касается щеки Мэдди. Она холодная, словно лёд, но, почему-то, обжигает сильнее пламени. Ее волосы так же падают на лицо, закрывая блестящие круглые глаза. Пальцы командира тянутся к светлым прядям, но останавливаются на полпути. Она никогда не смирится с тем, что все в этом мире теперь напоминает о ней. — Ваши руки, — Нолан накрывает тыльную сторону ладони Кейтлин своей и прижимает ее ближе к собственной щеке. Офицер мягко трётся о нее, прикрывая глаза и наслаждаясь моментом. Ведь в этом помещении она единственная, кто способен делать это искренне. — Они очень теплые и нежные. Это по-настоящему удивительно, учитывая, с какой работой приходится сталкиваться Кирамман практически каждый день. Пытаясь улыбнуться краем губ, генерал ловит себя на мысли, что даже это у нее получается чересчур наигранно и фальшиво. — Вы сильно устали? — Мэдди не позволяет себе оставить без внимания напряжённость в выражении лица Кейтлин. Обе ладони офицера поднимаются и мягко ложатся на твердые плечи командира. Руки Нолан очень сильные, хотя с виду так и не скажешь. Они поочередно сминают оба плеча Кирамман, вынуждая ту периодически издавать блаженное мычание. Кейтлин по-настоящему наслаждается происходящим, что со временем даже становится легче признать. Она откидывает свою голову назад и расслабляется, безмолвно позволяя Мэдди зайти дальше. Но если прямо сейчас что-то пойдет не так по вине офицера, она никогда не простит себе этого. Именно поэтому Нолан не прибегает к более смелым действиям, хотя в голове ее уже не раз промелькнули не самые приличные картины и образы. Это был первый раз в ее жизни, когда ей не хотелось насильно отгонять их. — Сильнее. Даже в такой обстановке Кирамман ведёт себя как командир. А Мэдди и не пытается скрыть того, как сильно ей это нравится. Покорно исполняя просьбу-приказ генерала, Нолан старательнее и смелее сжимает хрупкие на первый взгляд плечи, а большими пальцами массирует шею, выводя на ней круги. На секунду ей становится стыдно за силу, которую она вкладывает в свои движения, но все сомнения растворяются в тяжелом воздухе сразу же, как офицер слышит протяжное "Да, вот так" и "Продолжай". Нолан не может уверять себя ни в чем: она никогда не узнает истинных намерений и желаний Кирамман, покуда та не выразит их напрямую. А пока ей остаётся лишь следовать командирским приказам и разминать тонкие плечи уже уставшими руками. Очередной стон блаженства открывает в Мэдди второе дыхание и позволяет возобновить механические движения рук с новой силой и напористостью, от которых и сама Кейтлин приходит в удивление. — Спасибо, — Кирамман быстро кивает и несколько раз выполняет круговые движения плечами, — офицер Нолан. — Мэдди, — осмелившись нежным шепотом поправить командира, она начинает чувствовать себя в несколько раз смелее и инициативнее. В качестве награды Кейтлин преподносит своей подчинённой теплые объятия, обернутые в ленту, сотканную из благодарной улыбки и падающих на плечи Нолан темных прямых волос. Не зная, как следует себя вести в такой ситуации, Мэдди некоторое время неподвижно наслаждается теплом, исходящим от тела Кирамман, и лишь спустя некоторое время она поднимает оба предплечья и обвивает ими спину Кейтлин. Нолан ощущает ее дыхание на собственной шее, отчего ледяное тело девушки бросает в болезненный жар. Она прекрасно ощущает и осознает последствия таких действий, но даже столкнувшись лицом к лицу с реакций собственного тела, Мэдди не бросает попытки отрицать свое — вызванное не только уважением и восхищением — влечение к командиру. — Генерал Кирамман, я... — все так же несмело касаясь руками теплой шеи, Мэдди нагнулась к ней лицом и провела кончиком носа по латеральной³ области. Уложив подбородок на плечо Кейтлин, офицер переместила свои руки ей на талию, а затем обвила ими стройное тело. Командир сидела смирно, не издавая ни одного звука, за исключением тихого — практически беззвучного — шума дыхания, которое Нолан ощущала находящимися на животе ладонями. — Вы обеспокоены чем-то? Кейт фыркнула и отрицательно покачала головой. Ее взгляд был устремлён в щель между занавесками, через которую лунный свет проникал в покои. — Нелегкие времена. Большая ответственность. Офицеру не нужны лишние слова, чтобы понять, как тяжело приходится Кирамман, чья жизнь перевернулась с ног на голову всего за один день. — Я могу сделать что-нибудь для вас? Сжимая зубы, Кейтлин изо всех сил сдерживает себя от озвучивания неуместных просьб. В голове было слишком много мыслей. Ее до безумия пугала лёгкость и бездумность, с которой она была готова наброситься на офицера, столько только избавиться от вороха неистощимых размышлений. Мэдди может. Может на время выгнать из ее головы ярый манифестирующий бунт, состоящий из беспокойств и опасений; может поделиться своим очарованием и спокойствием, оторвать долю нежности и тепла от своего ледяного тела и преподнести его Кирамман. Может зайти ещё дальше, чем позволяла себе когда-то Вай, тем самым непроизвольно привязывая Кейтлин к себе. Мэдди может многое, но помочь командиру она точно не в силах. — Обними меня крепче. Нолан не заставляет генерала ждать: сильнее обвивает ее тело, прижимает его к себе, позволяя Кейтлин ощутить спиной свое сердцебиение; с силой сковывает ее в цепи своих сильных рук, отчего Кирамман впервые за весь вечер расслабленно выдыхает и расплывается в объятиях Мэдди. Они проводят официальную минуту молчания, крепко прижавшись тело к телу и ощущая горячее дыхание друг друга. Кейтлин пытается похоронить свои чувства к Вай: раскапывает глубокую могилу, в которую легко опускает абсолютно пустой гроб. — Тебе холодно? Наконец Кирамман обращает свое внимание на температуру тела офицера. Она убеждает себя в том, что ушедшая бесшумная минута скорби была последним моментом, связывающим ее с "прошлой" Кейт. У нее даже получается натянуть на себя теплую и искреннюю — как она думала — улыбку. Поварачиваясь лицом к Мэдди, она направляет свою ладонь к ее щеке, осторожно поглаживает ее пальцами, стараясь отдать последнее оставшееся внутри тепло, которое, на самом деле, уже давно иссякло. — Да, немного. Нолан постоянно краснеет рядом с командиром. Любое слово, обращённое к ней, заставляет ее лицо залиться постыдной светящейся в темноте краской. — Иди ко мне. Второй рукой Кейтлин развязывает стянутый на ее животе узел, освобождаясь из заботливых оков. Кирамман расправляет постель, забирается на нее и садится, крепко прижавшись спиной к изголовью кровати. Опуская взгляд на собственные ноги, она приглашает Мэдди устроиться на них. Тем временем в голове офицера — как обычно — проскользнул бессвязных поток разрозненных мыслей и картин. Нолан не понимала, чего именно ожидает от нее Кейтлин. Ей хотелось прижать Кирамман к кровати всем весом своего тела, но для этого было необходимо сесть на нее сверху. Тогда их обнаженные бедра коснутся одно одного, и бедная Мэдди больше не сможет пошевелиться. Одно только представление подобной сцены ускорило ритм биения маленького сердца. Несмело поднявшись на высокую кровать, Нолан опускает свою голову на широкие бедра Кирамман — в том месте, где они ещё были прикрыты шелковой тканью ночной рубашки. Пропуская смешок от наивности и зажатости Мэдди, Кейтлин кладет теплые руки поверх головы офицера. Они гладят непослушные волосы, зарываются в них глубже. Наматывая отдельные пряди волос на длинные тонкие пальцы, Кирамман с силой их оттягивает, вызывая тем самым протяжное кошачье шипение у Нолан. Постепенно руки опускаются ниже. Короткие ногти касаются нежной шеи и ведут ниже, утягивая за собой армию ледяной дрожи. Кейт гладит ее щеки кончиками пальцев и осторожно сминает шею, наслаждаясь тихими исходящими снизу звуками наслаждения. Указательный палец намеренно проплывает вдоль нижней губы Мэдди, которая — как будто только этого и ожидая — уже приоткрыла свой рот. Губы мягко смыкаются, зажимая между собой конец пальца. Кейтлин усмехается краем губ и проталкивает его немного глубже, размыкая ряды острых зубов и заставляя офицера тяжело втянуть ртом воздух от удивления и смущения. — Вкусно? Нолан с силой сжимает фалангу пальца своими зубами. Не в силах выдавить из себя полноценный ответ — да и, к слову, не имея возможности это сделать — она один раз кивает и зажмуривается. — Хочешь ещё? Не дожидаясь ответа — хотя Кейт полностью уверена в том, что он будет положительный — она проталкивает внутрь второй палец, запуская оба ещё глубже, отчего Мэдди начинает кашлять и дышать быстрее. Нолан шевелит губами, пытаясь беззвучно произнести что-то. Ощутив, что она уже наигралась, Кирамман освобождает рот офицера от своих пальцев, после этого мягко размазывая слюну Мэдди по ее же щекам. — Ты хотела что-то сказать? Завидуя умению командира легко озвучивать все, что находится в ее голове, Нолан хмурит брови и смыкает губы, затем широко растягивая их, словно пытаясь не заплакать. Мэдди поднимает голову, опирается руками о матрас, и через секунду уже возвышается над Кирамман, удобно устроившись на ее бедрах. Как того и ожидала офицер, их обнаженные ноги все же коснулись друг друга, и контрастирующие температуры тел слились воедино. Сердце Нолан билось так быстро, что ей даже казалось, будто Кейтлин слышит эти ритмичные удары. Вновь раскрывая свой рот, Мэдди пытается выдавить из себя хотя бы одно слово, но она ещё не понимает, что действия Кирамман заставили ее онеметь окончательно. Она поднимает брови, ерзает бедрами на ногах командира, сжимает руками ее плечи, но все без толку, пока она не способна произнести свою самую главную просьбу. Кирамман так и жаждет пристыдить свою подчинённую, описав, как жалко она выглядит в ее глазах, но как же ей нравится наблюдать за сладкими страданиями милой девушки. Становясь главной актрисой своего собственного театра, она поднимает одну бровь и смотрит прямо в затуманенные глаза Нолан, чей взгляд так и кричит о том, что ей уже не хватает контакта одних лишь широких зрачков. Мэдди горячо желает ощутить ее руки на себе и точно так же внимательно изучить все тело Кейтлин, не пропуская при этом ни одной клеточки. Жалобно бормоча что-то себе под нос, Нолан несмело приближается к лицу Кирамман, ещё сильнее сжав узкие плечи. А Кейтлин только и думает о том, чтобы поиздеваться над офицером, в последний момент лишив ее заслуженной награды. Ей нравится ощущать свою власть хоть где-то. Формально являясь генералом отряда миротворцев, на деле Кирамман является лишь марионеткой в чужих руках. Осознавая полную покорность и безотказность, которую весь вечер демонстрирует ей Мэдди, Кейт так и хочется в полной мере распорядиться своими полномочиями, вызывая ярчайшую палитру эмоций на лице офицера. Все эти хаотичные мысли успевают промелькнуть в голове командира всего за одну секунду. За это время Нолан успела лишь немного приблизиться к изнуренному лицу и жалобно посмотреть в голубые глаза, беззвучно спрашивая разрешения. Но в глубине души Кирамман не хочет вести столь жестокую игру со своей подчинённой. На самом деле, ей не хочется вести ее ни с кем, однако конгломерат событий сегодняшнего вечера превращает мягкую по натуре девушку в строго и беспощадного диктатора. И только невинный детский взгляд Мэдди приводит ее в чувства и заставляет опомниться. Внутри Кейтлин в этот момент что-то ломается с глухим треском. Она начинает винить себя во всем, даже в садистских мыслях, проскользнувших в ее голове мгновенье назад. — У тебя невероятно красивые красивые глаза, — Кирамман берет щеки Нолан в свои ладони, не позволяя ей повернуть свою голову и отвести взгляд. — Тебе страшно? Отрицательно мотая головой, — насколько это возможно в крепких оковах командира — Мэдди облизывает нижнюю губу и позволяет себе окончательно расслабиться. Ее по-настоящему волновала и пугала неизвестность и непредсказуемость поведения Кейтлин, но прямо сейчас, услышав ее теплые слова, она по-настоящему согрелась. — Мне очень хочется поцеловать вас. Нолан произносит это самым тихим в ее жизни шепотом, и она искренне верит в то, что это признание пролетело мимо ушей Кирамман. Но ей приходится столкнуться с суровой реальностью, выраженной в низком смехе Кейтлин. Уже начав винить себя в сказанном, Мэдди дёргается и пытается спрятаться как можно дальше, убежать, исчезнуть. — Не двигайся. Камнем падая на бедра офицера, руки Кейтлин прижимают ее к себе как можно сильнее. Она не даст ей убежать после всего того, что уже произошло. Кирамман ничего не стоит поцеловать Нолан, но для второй это ощущалось не просто чем-то очень важным, а по-настоящему жизненно необходимым. Кейт растрачивает остатки своего стыда на сожаление о том, что прямо сейчас она сломает офицера. Уверенная в том, что ни за что не сможет подарить этой юной особе всю себя, она виновато отводит голову в сторону и с тяжестью выдыхает. Но ее все ещё руки не позволяют Мэдди пошевелиться. Неожиданно для самой себя, она с волнением и хрипотцой в голове начинает выливать офицеру все то, что накопилось на ее сердце за последние дни. Кейтлин упоминает все: смерть матери, новые обязанности и пришедшую в комплекте с ними ответственность, личные переживания и опасения в отношении Пилтовера. Она упоминает все, обходя стороной самое главное — ни слова о Вай, ни одного намека на причастность этой особы к ее переживаниям. Кирамман позволяет Мэдди узнать о своих волнениях, озвучивая в том числе и то, что прямо сейчас она не способна брать ответственность ещё и за другого человека. Ее слова звучат как отговорки не сделавшего домашнюю работу школьника, но Нолан слепо верит каждому обрывистому слову, утопая в каждом из них как в бездонном мировом океане. Кейт старалась если не перебросить на другие плечи, то хотя бы сбросить со своих груз всей той ответственности, которая автоматически появится после всего того, что она собиралась сотворить этой ночью. Удивительно, но у Мэдди легко получается хотя бы на время подавить все опасения Кирамман. Она опускает свою голову к груди Кейтлин и ложится на нее. Отчётливо ощущая сердцебиение командира, она безвозвратно растворяется в нем. Сильнее всего на свете ей хотелось остановить этот момент умиротворения и спокойствия и растянуть его на целую жизнь. Обвивая руками спину Нолан, Кейт одним движением переворачивает ее и укладывает на кровать лицом вверх. Она нависает над офицером, смотрит в ее подрагивающие глаза и опускается как можно ближе к пухлым губам, сладость которых легко ощущается на расстоянии. Их поцелуй выглядит немного странно и даже нелепо. Только прикоснувшись к Мэдди, Кирамман без промедления пытается нарастить темп, до вымышленной крови жадно впиваясь в чужие губы. Она не оставляет офицеру возможности сделать вдох, из-за чего Нолан начинает задыхаться. Ещё не успев привыкнуть к резким движениям, Мэдди неумело сминает тонкие бледные губ, пытаясь отдать всю себя через эти медленные неопытные прикосновения. Не зная, куда себя деть, офицер укладывает руки на спину Кейтлин, через рубашку царапая тонкую кожу и даже так оставляя на ней багряные следы. Кирамман шипит напрямую в чужой рот. Каждая новая полоска на ее спине сопровождается укусом нижней губы Мэдди, отчего и та начинает издавать приглушённые стоны. Не имея представления, что нужно делать, Нолан беспрекословно отдается своему командиру, позволяя делать с собой все, что угодно. Она получает безмерное удовольствие, граничащее с экстазом, от каждого действия Кейтлин, что ещё быстрее лишает ее воздуха и вынуждает хрипло прокашлять. С трудом оторвавшись от инициативных губ, Мэдди откидывается на бок и с жадностью вбирает в себя горячий и тяжёлый воздух. Кирамман осторожно наклоняется к ней и трепетно целует в щеки, лоб, нос, веки, подбородок — всюду, до куда удается дотянуться. Все умения, которыми обладала Мэдди, ограничивались одними лишь фантазиями и рассказами более опытных подруг, из-за чего офицер чувствовала себя ещё более ничтожно и неловко в сравнении с Кейтлин. И все же, желание отдать всю себя своему командиру было гораздо выше смущения и неопытности. Мэдди берет себя в руки, рывком поднимается и вновь оказывается на бедрах Кирамман. Теперь уже она первой наклоняется к противоположному лицу и касается чужих губ, вот только в этот раз Кейтлин и не думает перехватывать инициативу и распоряжаться подопечной как хочет. Она доверяется неумелым губам и рукам, которые стали вести себя увереннее и спелее; она откидывает голову назад и закрывает глаза, растворившись в этом моменте. Опуская губы к шее, Нолан медлит, не уверенная в том, чего именно хочется Кейтлин. На самом деле, она не была уверена ни в чем этой ночью — ей руководила одна лишь одержимость капитаном. Чужая рука перемещается на затылок Мэдди и с силой давит на него, призывая продолжать. Офицер втягивает внутрь своего рта тонкую кожу, задерживает ее там некоторое время, параллельно выводя круги кончиком холодного языка. Она повторяет так раз за разом, пока не сталкивается с очередной усмешкой сверху. — Если ты оставила там что-то, то объясняться будешь сама. Кирамман произносит это нежно и тепло, но Мэдди чувствует в этих словах настоящую угрозу для себя и — что ещё важнее — Кейтлин. В знак извинения она проводит языком по всем местам, которые успели побывать в ее рту за последние несколько минут. Замирая, Мэдди поднимает виноватый взгляд на Кирамман, но та отвечает покачиванием бедер, призывающим к дальнейшим действиям. Глаза офицера скользят ниже и останавливаются на вздымающейся груди Кейтлин. Предвосхищая ее намерения, командир тянется пальцами к пуговицам на рубашке и без стеснения расстёгивает одну за одной, призывая Нолан внимательно следить за всем этим процессом. Мэдди не может оторвать свой взгляд от аккуратной груди Кирамман, под которой виднеются ярко выраженные ребра. Ей хочется припасть к ним в ту же секунду, но что-то останавливает офицера и не позволяет ей осуществить желаемое. — Ну же? А Кирамман тем временем продолжает играть с неопытностью девушки, задавая ей наводящие вопросы. — О чем ты задумалась? Чего именно тебе хочется? Ловя очередную порцию смущения в глазах любовницы, Кейт небрежно хватает Мэдди за запястье и укладывает ее ладонь поверх своей груди, разжигая огонь внутри обеспокоенного офицера. Не прикладывая никаких усилий, Нолан водит по ней пальцами, до сих пор не в силах поверить, что все это происходит с ней наяву. Кирамман, чья рука все ещё сжимала тонкое запястье, прижала ладонь офицера сильнее к себе и начала управлять ее движениями собственными пальцами. Со временем Мэдди приловчилась и уловила, чего именно хочется Кирамман. Ее движения стали увереннее и спелее, отчего Кейтлин даже позволила себе убрать руку с чужого запястья, на котором ее пальцы оставили яркие красные пятна. Командир продолжила направлять Нолан словами, которые стали чаще выбираться из ее головы через рот. — Ниже, — офицер проводит пальцами вдоль ребер и замирает под ними. — Ещё ниже, — рука скользит к впалому животу. Мэдди поднимает глаза на Кирамман, ожидая дальнейших указаний, — Ещё, ещё... Ещё ниже — только хлопковое чёрное белье. Нолан неуверенно опускает пальцы, касается двумя из них тоненькой резинки на белье, не сводя при этом глаз с Кирамман. — Ещё ниже. Сгорая от стыда, офицер опускает указательный палец, касается им горячей плоти через слой влажной ткани и заставляет Кирамман резким вдохом втянуть в себя пьянящий воздух. С силой кусая нижнюю губу, Кейт приподнимается на локтях и наблюдает за движениями чужой руки. Кейтлин виляет бедрами навстречу Мэдди, из-за чего ее палец сам падает ещё ниже и оказывается в самом горячем и влажном месте. Подняв одну ладонь к своему лицу, Кирамман открывает рот и зажимает между зубами один из своих пальцев. Она двигает бедрами, трётся о ладонь офицера, которая уже плотно прилегала ко всему ее паху; вместе с этим из ее рта вылетают рваные вздохи. Не в силах больше ждать, Кейтлин сама освобождает себя от белья. Черная ткань пропадает из виду, растворяясь в таком же туманном мраке. Она вовлекает Мэдди в новую череду поцелуев, что были нежнее и слаще все предыдущих, ведь вместе с ними Кирамман одаривала Нолан своим тяжёлым дыханием и протяжными завываниями. Она активно трётся о пальцы Мэдди, которые лишь изредка, когда Кейт устает, самостоятельно выводят круги на влажной плоти. Чувствуя, что она совсем близка к разрядке, Кирамман откидывает голову назад, опускает веки на глаза и заполняет воздух несвязанными ругательствами и мольбами не останавливаться. Проходит слишком много времени, но она все никак не может закончить. Из раза в раз повторяется один и тот же цикл, за которым следует только пустота, смешанная с разочарованием. У Кейтлин совсем не осталось сил. Она откидывается на подушку, сжимает ноги и начинает жалобно выть. Мэдди убирает руку, вытирает ее о собственное бедро и нависает над Кирамман. Заботливо покрывая ее лицо поцелуями, — точно так же, как какое-то время назад делала командир — она старается успокоить ее. Руки блуждают по влажному от поту тела, нежно и мягко поглаживая каждый его миллиметр. Через несколько минут Кейт успокаивается. Из ее глаз вытекают две скупые слезинки и, быстро падая на наволочку, мгновенно впитываются в нее. Мэдди не в силах видеть ее такой. Она желает прижаться к ней сильнее, обвить вспотевшее тело своими руками и больше никогда не выпускать его. — Командир, все в порядке? — Прости, Мэдди, — ей стыдно, ей противно. Кейтлин не чувствует ничего, кроме отвращения к самой себе. Хочется подорваться, вылететь из комнаты и прямо без одежды убежать как можно дальше. Лишь бы не видеть этого. Лишь бы не видеть себя. — У меня не получится... Я не могу. Леденец рано или поздно растворяется во рту. Притворяться вечно невозможно. Она не может не думать о ней. *** 1 — Антропос — греческая мифология; одна из трёх мойр, старшая из сестер, перерезающая нить человеческой жизни. Символизирует неотвратимую участь, неумолимость. 2 — самая внутренняя часть пламени (и самая горячая) — синяя. 3 — Латеральная — область шеи между плечом и самой шеей.