* * *
20 ноября 2024 г., 13:41
когда-то его храмы славились роскошным убранством и величием, красотой, что была точно подстать самому божеству — прекрасной Повелительнице Ветров, которой его видели смертные, которую почитали и любили, даже на небесах.
когда-то.
сейчас все было иначе, и как прежде более не будет никогда. Ши Цинсюань это понимал, но даже так улыбка не сползала с его лица вопреки не щадящему ветру, бьющему в лицо крупными хлопьями снега. его пробирало до костей, хотя был только конец осени.. до первого дня зимы было больше двух недель, но первый снегопад уже вовсю хозяйствовал.
зима обещала быть холодной, а ночи — до бесприютных путников голодными. Ши Цинсюань, правда, тоже был голоден, но когда у тебя нет и крыши над головой в такую-то погоду, голод становится не первой из возможных проблем, к нему начинаешь привыкать. как и к перманентной боли в когда-то сломанной ноге, но это так, к слову.
он все равно, — насколько и ни разу, — не был зол. разве что уродливо деформирован под новые реалии, изломан и одинок.
всего-то!
в конце-концов, так и должно было случиться, да? это было его участью с самого начала?
ах, — Цинсюань едва добрел до собственного храма, что тускнел на глазах, теряя свою статность. для небес и вовсе пустышка давно. — наверное, об этом не стоит думать.
и каково же было его удивление, когда он, думая, что отворяет двери в ещё больший мрак и одиночество, что в своей прямой ассоциации к прошлому делала только хуже, — ему, все-таки, некуда было пойти, и пусть сомнительно, но это было лучше, чем умереть на улице от обморожения, — увидел на столе для подношений зажженные благовония и..
миска, полная фруктов.
Цинсюань застыл, едва отойдя от порога; дверь за ним со скрипом закрылась. одинокие снежинки упали на пол. растаяли они не сразу, здесь едва ли было теплее, чем на улице. но все же. он не двигался с места с минуту. понять не мог — он же не ошибся, да? да нет. вот, прямо тут — его статуя, пусть и немного обезображенная. кажется, кто-то очень сильно был зол на него, раз изваяние было в таком состоянии. прошло слишком мало времени, чтобы это случилось естественным образом, да и он был здесь не так давно..
живот предательски заныл.
ладно, — думает Цинсюань, неловко опускаясь перед столиком, на котором обычно царил беспорядок, но сейчас подставка для благовоний стояла, как положено, посуда не была разбросана, и не было.. даже пыли. необычный контраст с царящим беспорядком вокруг. — ничего ведь такого, если..
кого он боится разгневать воровством подношений, в конце-то концов?
не себя же.
падшее божество грустно усмехается, беря в руки лежащее сверху яблоко. смотрит на него с минуту, кажется.. и кто только додумался оставить здесь подношение? в повлажневших глазах отражается блеск от одиноко горящей свечки. он хочет есть, но не может: слезы встали поперек горла.
но и заплакать он тоже не мог. к еде Цинсюань так и не притронулся.
***
он, обессиленный, заснул на полу. точно помнил, что на полу! но сейчас через сон чувствовал, что что-то было не так. во-первых, не так холодно, его не трясло беспорядочно, во-вторых.. чья-то рука поглаживала грязные, спутанные пряди волос. Цинсюань не дышал. замер, понимая, что лежит рядом с кем-то. рядом точно кто-то есть. он не слышит, не чувствует дыхания, но.. присутствие было явным. на него были наброшены чьи-то одежды, и инстинктивно желая тепла, Цинсюань кутается в них посильнее, зажмурившись, поджимает коленки так близко к телу, как только можно, чтобы согреться. одежды были темные-темные, словно его накрыли лоскутом ночного небосвода. глаза он предпочитал не открывать. кончики чужих пальцев продолжали, — предательски знакомо, — невесомо проводить по его когда-то пушистым и вьющимся кудрям. в этом касании были и холодное упрямство, и подтаявшее из него, через леденящее отрицание, сочувствие. Ши Цинсюань знает, что к утру здесь никого не будет. и когда он проснется в следующий раз, если вообще сейчас сможет уснуть, то снова останется один. потому что так и должно быть, да?
