На грани мрака и рассвета

Мара лежала на спине прямо на полу, прикрыла глаза, темное эбеновое дерево холодило ее, грудь все еще тяжело вздымалась после последней яростной схватки. Завершающий бой этой вечерней тренировочной сессии прошел без травм, так как опыт Люка возрос, и хотя она все еще иногда укладывала его на пол в рукопашном бою, сегодня, когда она, наконец, уронила его, он качнулся, выдергивая руку, чтобы сбить ее с ног, и с грохотом приземлил ее на спину. В этом положении она и оставалась последние несколько минут, переводя дыхание. - Ты грязно сражаешься, – наконец сказала она. - Я?! – лежащий рядом Люк приподнял голову от пола, – Я думаю, ты сломала мне ребро. - Прекрати жаловаться, у тебя есть и другие. Мара услышала глухой звук, с которым его голова стукнулась об пол, и уставилась в высокий потолок, ухмыляясь во мраке.     Когда они тренировались, освещение всегда было приглушенным – в бою редко бывает идеальный свет, слышать было столь же важно, как и видеть. - Если это заставит тебя чувствовать себя лучше, я ударила косточку на локте, когда сделала это. - Подожди… Нет, все еще болит. - Видишь, я бы посмеялась, но моя косточка вышла из строя. - Но, очевидно, не твоя саркастическая косточка. Он говорил мягко, с легким акцентом Внешнего кольца, и даже не глядя на него, она слышала улыбку в тоне его голоса. В течение нескольких секунд они молчали, единственным шумом в комнате было их тяжелое дыхание. В конце концов, Мара потянулась и подтолкнула его кончиком ботинка. – Вставай. - Сама вставай. Мне не нужна тренировка. Правда. Какая ты всегда саркастичная. - Эй! – добродушный толчок превратился в свободный удар. – Я говорю, если бы это было по-настоящему, тебе бы пришлось встать раньше. - Если бы это было по-настоящему, я бы использовал Силу и остановил тебя, когда ты вошла в зал. - Не Силу. Я только сказала «если бы». – Мара нахмурилась, полуобернулась, чтобы метнуть яростный сверкающий взгляд. Тебе бы лучше использовать все это когда-нибудь, Скайуокер. Я бы не хотела получить все эти синяки впустую. - Правильно, потому что это собирается пройти через мою голову, когда семь парней повернутся с Силовыми пиками. Подожди, нет, вместо Силы я пойду врукопашную, только бы Мара была счастлива. Мара приподнялась на локте, чтобы посмотреть на безоружного Люка, все еще лежащего на спине, в трех шагах позади, где она его уронила. - Я только говорю, что тебе следовало бы использовать это время от времени. - Я бы подумал, что ты будешь счастливее, если мне никогда не придется это использовать. - Я была бы, но мы говорим о тебе. - Я считаю, что это лучшее, на что я могу надеяться. – Люк слегка улыбнулся. – Хан говорил, что я был магнитом для неприятностей. - Видишь, я знала, что у него должно быть некоторое подобие интеллекта где-то в этом толстом коррелианском черепе. Эй! – Он потянулся, чтобы вяло попытаться схватить ее за ногу, но не успел и явно не настолько обеспокоился этим, чтобы попробовать снова. – Я отпущу тебя на этот раз. - Ты слишком добр. – Мара заставила себя сесть. Интересно, был ли это подходящий момент: ответит ли он, если она спросит, или проигнорирует ее, как уже дважды за этот день. - Так ты собираешься сказать мне, что все-таки случилось прошлой ночью? Он долго молчал, закрыв глаза. - Нечего рассказывать. - Ты все помнишь? - Я в порядке, это не проблема. У меня было видение, вот и все. Я просто ... думаю, я дам этому до меня добраться. - Что ты видел? Он вздохнул: - Семь человек. – Семь человек… и все? Из-за семи человек ты почти спалил мои брови? Он слегка улыбнулся, глаза все еще были закрыты, и Мара увидела, что он дышит медленно и неестественно ровно и знала, что он тянется к Силе в попытке лучше рассмотреть видение, неуверенная, пытался ли он сам изучить его до этого момента. Что-то плотное и глубокое прозвучало на самом краю сознания Мары, пробежало вверх по позвоночнику, подобно ознобу, и сжало череп, и она быстро моргнула, чтобы избавиться от этого ощущения, уже привыкнув к этому хорошо знакомому чувству: тонкая нить их разделенного сознания всегда срывалась, если он призывал Силу, когда был рядом с ней.   - Я был в клетке – в этой проклятой клетке, и… и они был позади меня, семь мужчин. Мара нахмурилась: – Что за семь мужчин? Люк вздохнул, не открывая глаз, и по тому, как его челюсть напряглась, она поняла, что он раздумывает, стоит ли ей рассказать ей больше. - Раз в жизни, просто скажи это, – рассерженно выругалась Мара. – Почему это так страшно трудно кому-то довериться? - Дело не в доверии, - сказал Люк, садясь, подтянув к себе колени и обхватив их руками. – Дело в… - В чем? Он полуобернулся и посмотрел на нее своими разными глазами. – Хочешь правду? Я не думаю, что ты захочешь ее услышать. - Это увиливание, если я хоть что-то понимаю. Он покачал головой, избегая ее взгляда. - Ты оставила меня в этой камере, Мара. Ты тряхнула головой и вышла, потому что ты сказала мне в лицо, что не можешь это вынести. Ты не хотела больше ничего знать о том, что там со мной происходит, ты не хотела знать, что Палпатин делает. Это было слишком тяжело, поэтому ты просто отвернулась. И вдруг боль ее воспоминаний стала ничем в сравнении с нахлынувшей волной униженного стыда, которая нахлынула на Мару от грубого тона его голоса; не обвинение, не разочарование, просто ... боль. Одиночество. Он никогда не говорил об этом, и она никогда не спрашивала его; никогда не хотела знать суровую, бескомпромиссную правду – и так как он никогда не поднимал эту тему, было легко сказать себе, что он не хотел это обсуждать; что это было в прошлом и закончилось. Что это больше не влияло на его жизнь; не оказывало эффекта… но тон его голоса теперь говорил о многом – и в этот момент, глядя на его напряженное лицо, видя, как он избегает ее взгляда, как она могла сказать себе иное?   - Хорошо, возможно я готова сейчас, – пробормотала она тихо. Он вздохнул, отвернувшись и закрыв глаза, и когда воцарилась тишина, Мара начала задаваться вопросом, не решил ли он вообще ничего не говорить. Наконец он испустил еще один вздох, словно пытаясь привести свои мысли в порядок, его голос, когда он заговорил, был тихим и мрачным. - Я думаю, что он начал приводить их после того, как ты ушла. Красных гвардейцев. Всегда двенадцать. У них были силовые пики или… или у некоторых были прутья, просто пустые прутья. Иногда он оставался в комнате и только смотрел… иногда он не звал их, пока сам не уходил, но они всегда приходили. Каждый раз. 12 гвардейцев. Поначалу трижды в день, потом пять, потом шесть или семь… Я никогда не знал. Иногда они встряхивали меня посреди ночи, чтобы убедиться, что я проснулся, прежде чем они изобьют меня до потери сознания. – Он снова надолго замолчал, хмурясь при воспоминании. Там он забрал часть меня. Каждый день, он резал немного глубже и выпускал из меня кровь. Каждое мое воспоминание об этой клетке – абсолютный ужас. Абсолютная ненависть, абсолютный страх. И каждый раз, когда я думаю об этом, я вспоминаю тех двенадцать мужчин.     - Что с ними случилось? – прошептала Мара. - Я убил их, – сказал он просто. – Я убил их без малейшего сожаления. Я убил их ужасно, жестоко… и по сей день я не жалею об этом. Все, что я могу сказать в свою защиту – это было быстро… быстрее чем они того заслуживали… Интересно, был бы я сегодня таким снисходительным. Его глаза пристально, но расфокусировано смотрели в далекие тени, легчайшая морщинка пересекала лоб, голос звучал тихо.    - И теперь, внезапно, они в моих мыслях снова. Я в этой проклятой клетке и они стоят позади меня, и я знаю, что они там… – он замолчал, не в состоянии продолжать, хотя мысленно явно продолжал переживать болезненные воспоминания. Мара смотрела молча, осознавая, как внезапно он мог потерять свой путь, насколько травмирована его психика, однако как силен он был, чтобы выжить после влияния Палпатина. Но разве она всегда не считала, что это Палпатин сделал его сильным, проведя через все эти испытания… впервые она размышляла, учитывая обстоятельства… может быть… может быть он был сильным всегда, и Палпатин просто довел Люка до самого края. Она задавалась вопросом, это все действительно было нужно, чтобы он осознал, насколько силен, как всегда утверждал Палпатин... или просто для его собственного развлечения. Он хотел его волка, Мара знала – и, возможно, это соединение Люка с Силой как-то повлияло на ее саму, вызвало этот особенный тон на самом краю слышимости, но с этой мыслью внезапно в голову наплыл поток изображений, так стремительно, что Мара ахнула.   Видение расцвело, отливало багряно-красным ... старое видение, хорошо знакомое. Шторм, бушующий в ночи… Вой охотящегося волка… Мара потрясенно поднялась, и Люк мгновенно оказался рядом с ней, зная, что видение всплыло на поверхность. - Что ты видела? И разве не именно об этом спросил ее Палпатин, когда она впервые увидела видение? Мара нахмурилась, взгляд бегал по темным теням комнаты. - Старое видение, я думаю, но я никогда не могла запомнить его. Я никогда не помнила его, только… фрагменты. - Ты видела меня, – безоговорочно сказал он. - Я видела волка… это был ты даже тогда? Мара покачала головой, видение, как и всегда, растворилось в тумане, воспоминания о разочаровавшем ее Палпатине все еще резали как острым ножом. - Ты видела луну, – подсказал Люк. – Ты помнишь – в видении ты видела луну. Мара посмотрела на него. – Ты видел это – ты видел мое видение? - Я видел фрагменты. – Люк заколебался, глядя в сторону, тотчас понимая, что у нее на уме. Мара смотрела в течение долгих секунд. – Не мог бы ты… Отвести меня назад, помочь мне увидеть это? Он не повернулся. – Я не знаю. - Ты можешь или не можешь? Он покачал головой, но все еще не смотрел ей в глаза. – Я не знаю. Возможно. Я не думаю, что это хорошая идея. - Почему? Он, наконец, повернулся к ней, черты скрывал тусклый свет. – Я не думаю, что мне следует брать тебя в место в Силе, до которого ты еще не можешь добраться сама. - Я хочу вспомнить видение – я хочу увидеть его. Я хочу понять. - Я буду учить тебя, если ты этого хочешь, но постепенно, не так. Она шагнула вперед, взяла его за руки и подняла их так, чтобы он держал ее лицо в своих ладонях. – Покажи мне. Он вздохнул, глубоко неуверенный, разрываясь между необходимостью защитить ее и томительным подозрением, что что-то еще шептало через видение Мары ... Трон… Место Пророчества. Все же он покачал головой, борясь со своим любопытством. – Тебе не следует идти туда, куда тебе не положено. Она ободряюще улыбнулась. – Ты защитишь меня – я верю тебе. Дай мне увидеть. Он взглянул на нее – и она поняла. «Дай мне увидеть» – и она увидит. Если он сделает это, он легко заглянет в ее мысли, а она заглянет в его. Если он сделает это, ему придется позволить ей оказаться под идеальными щитами, которые он строил годами, чтобы защитить себя. Он потряс головой. – Я не могу. - Ты думаешь, я увижу волка? Я всегда его видела. - Разве он еще не понял, что она всегда его видела. Возможно, это даже было частью того, что привлекло ее. Он покачал головой. – Ты не знаешь, что это такое. Мара прижала его руки к своим щекам, близость была всем для нее. – Мне не важно. Меня не заботит что это такое. Он тихо вздохнул, быстро погладил ее по щекам, его взгляд был все еще неуверенным, полным невысказанного страха и обеспокоенности – и как он мог быть волком? Как он мог? Затем он кивнул, только раз. Вдруг сильно занервничав, Мара облизнула губы. Ее сердце неожиданно перевернулось, пропуская удар в груди, как будто в испуге, затем она овладела собой. Стиснув челюсть, она подняла подбородок. – Я готова. В темноте комнаты кончики его пальцев холодили ее щеки, успокаивающе, очень реально, и она подалась вперед, в руки, которые проследили линию ее скул, в его близость – интимную, заботливую, защищающую... - Закрой глаза, – прошептал Люк. До смерти его отца и изредка с тех пор, когда они мысленно контактировали в Силе, соединение происходило просто и позволяло отыскать успокаивающее ощущение друг друга. Теперь была цель, и когда Люк потянулся к Маре, это было не похоже ни на что, испытанное ранее. Пол пропал из-под ног так внезапно, что она вздрогнула, ее руки вцепились в его запястья, все, что было настоящим, мгновенно унесло от нее, сердце трепетало далеко, словно эхо реальности. Невероятная сила захватила и закружила ее, таща в глубину, в ледяную воду, так всеохватывающе, что выбило воздух из ее легких и заставило задыхаться. Ее тянуло, тащило в поток с ужасающей скоростью, невозможно было двигаться против течения, невозможно дышать под его давящей тяжестью, головокружительная динамика, ничего твердого, ничего понятного в любом известном ей контексте.    Так много – так быстро… и с идеальной точностью он сделал паузу, отступая от нее, давая ей воздух и пространство. Он сделала легчайшее движение, слегка кивнула головой, и поток снова захватил ее, всю ее, защищая и направляя, двигая вперед в водоворот мощи, который повернулся и сжался вокруг, ужасающе, хаотически нестабильный. Он чувствовала, что падает, и не могла понять, было ли это ментальным состоянием или она испытывала это в реальности, и ее тело просто рухнуло. В любом случае, он был здесь, чтобы поймать ее, держать ее, обеспечить ее безопасность и быть ее якорем, даже когда потянул ее глубже. И все вокруг нее было его сознанием, его восприятием, его связью. Напряженная громадная масса, глубокая первобытная тяга, подобная вращению галактики, слишком великая, чтобы постичь или обозначить в ее представлении о Силе. И все же он сделал это: дал форму, дал направление, сдерживал и контролировал с таким опытом и уравновешенностью, как если бы это было самой естественной вещью в галактике – что, возможно, для него и было. И теперь здесь появился волк Палпатина; теневое существо, которое он вырезал с такой неумолимой безжалостной решительностью, брошенное во Тьму, потерянное и в то же время охотящееся, дикое и неистовое.   Она извивалась неразрывно через все, безграничная мощь, пронизывающая землю, сильная и непокорная, воющая в желании освободиться, непоколебимая в своем захвате, часть ее местами сливалась с его сознанием, отвечая его воле и вместе с тем определяя его мысли. И все же теперь, когда она подумала о том, чтобы посмотреть вокруг и сквозь эту необъятную тьму, искать эти звезды в глухой ночи ... были части, где вообще не было никакой связи. Где одно отделялось от другого как масло от воды. Здесь, в основе его сознания, навсегда спрятанной и защищенной, здесь была правда, и после жестокой, диссонирующей тьмы, осознание этого затопило ее утешением, пришло истинное понимание этой сломанной психики – он не мог быть всецело созданием Тьмы, это слишком противоречило его естественному состоянию. Чего бы Палпатин ни сделал, он бы никогда не получил совершенного ситха; его действия заставили Свет уйти глубже, так как Люк построил еще больше стен, чтобы окутать и замаскировать его, но он никогда не будет уничтожен, он был самой сутью существа, слишком запутавшегося, чтобы освободиться от теней… но слишком упрямого, чтобы отпустить Свет. В нем существовали обе стороны, парадокс, одна противостояла другой, и как он мог сдерживать их, таких постоянных в своем противоборстве? Он был полон Света и абсолютной Тьмы. Она хотела потянуться к нему, но не знала как; не было идей, как использовать ее собственные знания о Силе, чтобы войти в контакт. Она оставила в прошлом все свои предыдущие представления о Силе, и это обернулось унизительным фиаско – и страстным желанием узнать больше. В это мгновение она хотела знать, что он видит в ней. Затем еще одно расширение сознания, вторжение, подобное падению с края галактики, слишком сильное для возможности начать понимать. Он растягивал пределы ее сознания, головокружительно, неизмеримо, раскрывая ее мысли в ярко разворачивающемся понимании, и она напряглась перед неизбежным шоком, сильным стихийным толчком, когда он пробил эту последнюю непроницаемую границу: холодную, тяжелую, неподвижную массу знаний, которые Палпатин вложил в нее – ее собственный предел, предполагаемая слабость, в которой он держал Мару так долго. И не было ничего подобного – ничего вообще. Ни ощущения разрыва или раздирания, ни громового взрыва. Они прошли подобно прыжку в глубокую воду, плавно и естественно, без малейшего труда. И она почувствовала… теперь она вздрогнула, видение обрушилось на нее, полностью окутало, как никогда ранее, осознание и знание поразили словно удар, яростно и мощно, первозданно и интуитивно, детали, впечатления и ощущения сами неизгладимо отпечатались в ее сознании… Шторм, бушующий в ночи… Двуличность и предательство… все в постоянном движении, все меняется, даже она сама. Ничего не могло остаться нетронутым. Пепельная луна горела кроваво-красным, парные солнца накладывались друг на друга и садились в двойных кругах, вырезанных из золота, связанные, сбалансированные, зависимые друг от друга. Огромный размах возможностей запутался вокруг и среди них, все будущее восходило к этому, это была одна судьба, одно пророчество, Сын солнц. Мару подбросило с сухим криком, каждая мышца напряглась, каждый нерв оголился, так что, когда ее глаза расширились от потрясения, она сделала несколько шагов от него, и он подался вперед, зовя ее по имени и протягивая руки.   Она попятилась, прижав руку ко рту, чувствуя, как внутри все переворачивается, уверенная, что сейчас ее стошнит. Слишком много; слишком необозримое, оставляющее томительное, всепроникающее ощущение галактики, медленно вращающейся в бесконечности, скрежетало на заднем плане как кость о кость, она могла слышать это, чувствовать это. - Мара, слушай – слушай меня. – Его руки были теперь на ее плечах, и она чувствовала, как он мысленно прогоняет шок, стабилизирует и поддерживает ее. - Дыши, Мара, только дыши. Все в порядке, все прошло. Теперь это ушло. Ты вышла. Она посмотрела на него, все возможные грани видения остались нетронутыми на переднем плане ее сознания, вырезались с кристальной ясностью, настолько остро, что казалось, ее мысли нашинкованы на тонкие ленты. Она понимала, что говорит слишком быстро, спотыкаясь о собственные слова, так как адреналин все еще горел в горле. - Я видела два солнца… и луну, кроваво-красную луну. Я видела два переплетенных круга, выгравированных на золоте… что-то написано на них… Я не думаю, что видела это раньше. Люк нахмурился, и все еще погруженная в Силу, все еще связанная с ним на уровне гораздо более глубоком, чем когда-либо прежде, Мара отчетливо ощутила вспышку его болезненного разочарования, его глубокое беспокойство. - Что? - Трон Пророчества. Ты видела надпись на основании трона. Я не могу ее прочитать – сказала Мара. – Что там написано? Люк поджал губы. – Это не имеет значения. Это ничего не значит. Неужели пророчество все еще преследует его? Оно течет с кровью в его жилах, как всегда говорил Палпатин? Мара надавила, не желая оставлять эту тему: - Скажи мне, что оно говорит? Люк поднял руки, чтобы потереть ими глаза и снова зарыться в волосы, его раздражение росло. – Нет. Все кончено, завершено. Трон исчез и пророчество с ним. Я не дам ему мной управлять. - Возможно, оно не пытается управлять тобой. Возможно, оно пытается помочь. - Помочь? Негодование придало его голосу остроту ножа, и впервые Мара поняла, какие повреждения и страхи его питали. - Когда я в последний раз подошел к трону, то чуть не убил Нейтана! Пророчество не будет мне диктовать, оно не владеет мной. Я не раб – его или Палпатина. И она поняла и это тоже; осознала, насколько сильно Палпатин повлиял на него; что он сделал для достижения такого уровня контроля. Почувствовала темные витки разочарования, обиды и горечи, которые окрашивали его чувства в туманных остатках Силы, все еще льнувших к ней. Восхитилась этому восприятию, этой связи. - Люк, твои способности… это дар, а не проклятие. Ты ведь знаешь это, не так ли? - Ты не понимаешь. И что она могла сказать… это было правдой. Никто не понимал. Но ей следовало. - Научи меня, – попросила Мара. – Научи меня всему. Она никогда не хотела этого, никогда не просила об том, всегда верила, что это было за пределами ее возможностей; еще одно наследие Палпатина. Он обхватил себя руками, и хотя углубившаяся связь уже угасала, аккуратно и тонко сужаемая Люком, она все еще ощущала его нежелание вместе с более полным осознанием, постижением этих премудростей, чем когда-либо прежде. Его вера в то, что одним своим существованием он исполняет величайшее стремление Палпатина – единую, непрерывную линию наследственности.… Его страх, что из-за этого он может совершить ошибку и каким-то образом ей навредить. Его нежелание передавать знания, которые на каком-то уровне он все еще ощущал как недуг. Мара шагнула вперед, положив свою тонкую ладонь на его сложенную руку, веря в это сейчас с большей убежденностью, чем когда-либо прежде. - Я доверяю тебе. - Доверия недостаточно, – прошептал он. – Эта мощь может съесть тебя живьем. Чему он мог ее научить, кроме Тьмы? Мара заколебалась, наконец-то по-настоящему поняв причины его осторожности в рамках той связи, которую он удерживал – или она удерживала его? Интенсивное, до костей пробирающее осознание чего-то столь же бесконечно огромного, как дыхание Вселенной.… как легко такая далеко идущая ясность может свести с ума любого. Зная то, что она знает теперь, она понимала, как он доходит до бессонного безумия, блуждая по дворцу в глубокой ночи, чтобы убежать от него, не в состоянии уснуть, не услышав – не почувствовав. Какими сильными должны были быть его собственные видения, поражающие в тишине ночи, тянущие и движущие его вперед даже с крупицей ясности, которую она только что ощутила. Какими сильными должны были быть его собственные видения, поражающие в тишине ночи, тянущие и движущие его вперед даже с крупицей той ясности, которую она только что ощутила на себе. Действительно ли он думал, что сможет остановить их, приказав уничтожить трон, или это было актом чистого отчаяния, как его действия в Комнате Практики глухой ночью, когда зациклившись на этом, он выполнял комплекс движений светового меча, вынужденный повторять его снова и снова, чтобы исправить какой-то предполагаемый недостаток. Погрузившись в себя так глубоко, он заглушил всепоглощающее ощущение этой силы? Она не могла ответить, но для нее было возможно научиться, понять, как ни для кого другого. Эта связь, это напряженное взаимодействие и понимание, эти узы, которые сплавлялись и объединяли, оставляя каждого самого по себе, но осознавались на глубочайшем уровне… как она могла это отпустить? Как могла теперь повернуть назад? Эта мощь может съесть тебя живьем. Мара покачала головой, отчетливо понимая, что он имел в виду, но веря в него безоговорочно, потому что она видела его, видела правду… и она хотела увидеть снова,  погрузиться в нее. - Ты никогда не позволишь этому случиться. Он по-прежнему не поднимал глаз. – Это не причина учиться этому, Мара. - Разве это не прекрасная причина? Понять, разделить, помочь тебе? Он бросил на нее быстрый взгляд, и она остановилась. «Никогда так не говори» – сказал он ей однажды. Никогда не говори этого». Она наклонилась: Подумай, пообещай мне, что ты подумаешь? Он лишь раз кивнул, не поднимая глаз, и Мара знала, что сейчас лучше не настаивать. Она кивнула в ответ, прежде чем молча выйти из комнаты, ее ладонь скользнула по его руке и опустилась. Когда Мара уходила, Люк не повернулся, уже сожалея о своем обещании, но не в состоянии отказаться от него. Если он это сделает, если обучит ее, то только ради нее, ради нее одной, потому что она сама просила его об этом. Была ли это достаточно веская причина? Слова отца снова зашептали в его голове: «Тьма не может любить. Результат будет катастрофическим и выйдет из-под твоего контроля». Его чувства к Маре заставляли его игнорировать это в прошлом, попытаться бросить вызов… и его отец заплатил за это. Мог ли он иметь эту слабость, мог ли он себе это позволить, не разрушив свои планы в пыль и не уничтожив все, что он стремится защитить.. включая Мару? Если так, то почему когда он закрывал глаза и тянулся в водоворот Силы, чтобы снова изучить воспоминания о переплетенных кругах на Троне Пророчества, чувствовал, что смотрит на петлю, сжимающуюся вокруг его шеи? - Я не ты, – тихо прошептал он отцу в пустой комнате.