Утёнок

      Заезжать в гипермаркет после раньше положенного — аж с четырёх утра — начавшейся смены — не самое разумное решение. Но это единственный продуктовый по пути от работы до дома, в котором уж точно будет что взять в поздний час. Безо всяких: «За сегодняшним хлебом раньше нужно было приходить» да «У них всегда так — на прилавке овощи-фрукты в лучшем случае с бочками все, а свежие не выкладывают — чтобы некондицию поразобрали».       Толкая перед собой тележку — предусмотрительно маленькую, чтобы не похватать не самого нужного да не застрять особо надолго — Олег вслух принимается перечислять список покупок:       — Так, нам нужно что-нибудь быстрое на ужин, овощей каких-нибудь…       — Пироженку к чаю, — пользуясь паузой в его речи, вставляет Белая.       Она смотрит на своего спутника с блеском и предвкушением во взгляде, немного с детской мольбой и надеждой, и тот, сверкнув улыбкой, безо всяких обсуждений кивает в ответ. Сладкое на ночь — не так, чтобы хорошо… но не каждый день ведь они так себя балуют. А вот выматываются, носясь по городу, да жизнями рискуют — регулярно. Можно и наградить себя за успешно выполняемую работу. А всё ненужное «сгорит» при первом же задержании.       — Пироженку, — повторяет вслед за возлюбленной Воеводин, сгибая ещё один палец. — Рис с макаронами взять, пачку кофе про запас… картридж для фильтра ещё нужно посмотреть, а то наш менять уже пора.       Ещё не до конца собранный в тележке набор единогласно дополняется разнообразной нарезкой, конфетами в ярких фантиках, парой коробочек сухофруктов и бутылочкой полусладкого. Через пару дней у них совпадет выходной — а, значит, вино будет очень даже кстати.       — Олеж, а пойдём в посуду зайдём?       — А нам что-то нужно? — нахмурив брови в припоминании — когда там что-то успело у них разбиться? — но всё же уже сворачивая к нужному ряду, уточняет Воеводин.       — Просто посмотреть, — пожимает плечиками Таня, а в следующий миг уже тянется за насыщенно-зелёным салатником в форме фигуристого листа какого-то наверняка тропического растения. — Смотри какая красота! Но к нему, конечно, ещё хорошо что-нибудь брать — для гармоничного комплекта. А бокалы ты посмотри, какие! Дорого-богато выглядят… на Новый год бы такие!       Стоя рядом и послушно переводя взгляд с одной приглянувшейся Белой вещи на другую, Олег по-доброму усмехается:       — Какой Новый год, Танюш? Лето на дворе! — напоминает он, а следом добавляет: — К тому же мы с тобой доказали в том году, что шампанское вполне себе отлично пьётся и из чайного сервиза.       — Твои родители, наверное, до сих пор думают, что мы ненормальные, — качает головой капитан, прекрасно помня то семейное застолье и его подготовку. — Твоя непьющая тётя и сестрёнка компот из бокалов пили, а мы с тобой игристое — из чайных чашечек.       — Зато есть, что вспомнить! — смеясь, отмечает Воеводин. А следом, приобнимая Таню, с уверенностью добавляет: — и родители уж точно ничего такого не думают. И, кстати, зовут нас в гости.       За обсуждением грядущей поездки и составлением ещё слишком поспешных планов о том, чтобы с собой взять — не с пустыми же руками в самом деле заявляться, даже будучи долгожданными гостями — опера неспешно, но уверенно углубляются вдаль по посудному ряду. Рассматривают всевозможные салатнички, отмечают, что у них тарелки очень уж похожи с выставленным на полках сервизом, смеются над явно под королевские сделанными кружками да фужерами.       — Это в каком доме и с каким интерьером жить нужно, чтобы эта посуда соответствовала? — отмечает Олег, отставляя серебристо-вычурное произведение посудного искусства обратно на полку.       — И как владельцы этой посуды и хорóм выглядеть должны, — добавляет ему в ответ Белая, взметнув на возлюбленного красноречивый взгляд. — Наверное, примерно так же, как Тодоров. Помнишь, по делу об отравлении у нас проходил? С окладистой бородой такой, неизменно в расшитых пиджаках…       — Ага, — кивает старлей, слегка поморщившись. — А ещё с невероятно едким парфюмом. Мне тогда казалось, что я и через неделю никак не могу отдышаться. Такого не забудешь!       Олег для верности встряхивает головой — чтобы хотя бы не начать углубляться в воспоминания о том импозантном мужчине и обстоятельствах познакомившего с ним дела — и взгляд его падает на полки, заставленные тарелочками и чашечками со всевозможными утятами. Как совершенно мультяшными, так и в полной мере копирующими настоящих водоплавающих.       — Ого! — почти что присвистывает он, не отводя теперь взгляда от полок на противоположной стороне ряда. — Вот это я понимаю — утиная свора!       — А чего не прайд? — спрашивает Белая, подняв на Воеводина взгляд и с серьёзностью нахмурив брови. Сдерживать так и рвущийся наружу смех оказывается не так уж и просто. Ещё и эта его растерянность во взгляде…       — Чего? — с искреннем непониманием отзывается старлей, и Таня уже не выдерживает — в тот же миг заходясь звонким смехом и хватаясь за руку избранника — как будто бы полагая, что без этого от переизбытка эмоций она уж точно полетит. И совершенно не как утки, а прямёхонько носом в пол.       — У уток стаи, Олег, — всё же поясняет она, буквально тут же заражая Воеводина смехом. — Свора — это собачья тусовка. Ну или… я не знаю, какие-то слишком уж «дикие» утки должны быть.       При виде уток на посуде глаза буквально разбегаются. Хочется сразу и ту чашечку, что с утёнком явно из какого-то мультика, и вот это блюдечко, где мама-утка со своим ещё совсем крохотным малышом, и вот тот, соседний салатничек… если уж не купить — так уж точно взять в руки и порассматривать со всех сторон.       Взяв белоснежную чашку в руки, Таня проводит кончиками пальцев по рисунку у неё на боку и, улыбнувшись, припоминает:       — Я когда была маленькой, у бабушки с дедушкой была чашечка с уткой и бегущим за ней утёнком. Белая вот такая, только внутри с золотистым кантиком ещё. А рисунок синий — тогда много таких разных было.       — У родителей на даче до сих пор есть советские чашки с синими рисунками, — кивнув, отмечает Олег. — С жар-птицей, с цветочным орнаментом, людьми в народных костюмах…       — С жар-птицей у нас тоже была, — встречаясь с возлюбленным сверкающим взглядом, отзывается Таня. — И с кораблём ещё. Парусником таким большим. Но вот та с уточками — это моя любимая была. Я выбирала только её! И ругаться начинала, если уточек взял кто-то другой, а мне «чужую» чашку подставили. Даже обожаемый какао не спасал, — чуть смутившись, всё же продолжает свой рассказ Белая. — Его я пить наотрез отказывалась, если чашка не с утятами.       — А я смотрю, ты с детства знала себе цену и шла к поставленной цели! — с явно слышимым в голосе уважением отмечает Олег и, оплетя Танины плечи, касается её макушки поцелуем и уже почти что шёпотом добавляет: — утёнок ты мой.       В его объятиях хочется раствориться, и Белая носом утыкается куда-то Олегу в грудь. Оплетает его руками в ответ и позволяет им обоим просто насладиться этим моментом — безо всякого: «А что подумают люди?» и «Чего мы, дети, у всех на виду миловаться?».       — У бабушки эта моя любимая чашка как-то выскользнула из рук, когда она посуду мыла, — продолжает свои воспоминания Таня, отставляя чашечку обратно на полку. — Ручка откололась. Бабушка всё сожалела сначала, а потом порывалась её выкинуть. Раз несколько. Дедушка не позволял, — с теплотой отмечает она. — Всё говорил: «Танюшка расстроится. Пусть лучше битая чашка будет, чем грустящая внучка».       Помедлив буквально с мгновение, Таня вновь крепко прижимается к груди Воеводина и, прикрыв глаза, сжимает в ладони ткань его рубашки.       — А потом бабушки и дедушки не стало… и чашка с утятами куда-то пропала. Навсегда.