любовное настроение

Банкет в доме господина Кавамаки — это один из важных старых клиентов, работающий с семьей уже долгие тридцать лет, примерно сразу после войны — выглядит роскошно; по залу бродят красивенькие официантки в классических нарядах, улыбающиеся всем вычерненными зубами, разнося напитки и закуски. В центре зала на огромном столе тоже лежит такая — красивая, с черными длинными волосами, раскинувшимися по скатерти, а на ее груди разложены яства. Спекулянты, нажившиеся на войне, обожают выпендриваться не по делу, думает про себя Хакури, и ниотамори — это одна из таких причуд. Впрочем, он не произносит ничего на этот счет, даже несмотря на то, что считает это дикарством и признаком дурного вкуса — просто улыбается в ответ на предложение отведать что-нибудь с обнаженного тела, прикладывает руку к лицу и обреченно вздыхает, будто и сам не рад получившемуся исходу. Чего только не сделаешь, чтобы господин Кавамаки остался постоянным клиентом, поставляющим товар на аукцион. — Ах, прошу прощения, но такого мне не простит жена… Все, конечно же, соглашаются, потому что жена — это важно, но, когда неосторожный гость задает вопрос о том, мол, но юный господин Сазанами, где же ваша драгоценная суженая, тот улыбается еще шире, после чего склоняет голову набок. Им, пизантам, вовсе не обязательно знать, что эта женщина не истинная его жена — лишь подобная тем, кого отец использовал в качестве наложниц до встречи с женщиной, с которой было выгодно заключить союз. Знатного рода у нее нет, а ее особенность… Да, пожалуй, ее особенность и стала причиной, по которой он обратил на нее внимание. Хакури берет у проходящей мимо официантки бокал с вином и пригубливает его. На вкус — редкостная дешевая дрянь. Что он хотел от человека без понимания эстетичного, как Кавамаки? — У нее редкая болезнь, потому я бы не хотел, чтобы она угрожала, как и себе, так и окружающим. — И Вы выбрали себе такую невесту? — Она — первая, и я не думаю, что она станет главной женой, — успокаивает он взволнованных гостей, после чего одаряет их белоснежной улыбкой. — Сами понимаете, девушки с полезной наследственностью встречаются редко. Я был бы полным дураком, отказавшись от нее. Повезло, когда беднягу в очередной раз отдал нам продавец. — Ох, так она из товара? Вы такой благородный, господин Сазанами… Хакури продолжает улыбаться; за десять лет он научился держать маску спокойного уверенного в себе человека, и теперь, как новый наследник семьи, он использует это умение вовсю. Ему двадцать восемь — прекрасный возраст, чтобы унаследовать клан и считаться достаточно молодым, и при этом не быть слишком наглым юнцом в глазах окружающих. Люди от него в восторге: он красив, харизматичен, невероятно талантлив — чародея, владеющего двумя способностями, этот свет видывал в последний раз двести лет назад, да и тот был его предком. На банкете некоторые женщины и мужчины подходят к нему. Они из знатных, но мелких семей. Кто-то просит взять дочь в невесты, надеясь, что ей достанется роль главной жены, кто-то — наоборот, спрашивает, нет ли дочерей, которым нужен напарник по жизни. Хакури отвечает на все одинаково: говорит, что пусть приходят, устроим смотрины, а там решим, а сам записывает, чьи фамилии нужно изучить, чтобы понять, действительно ли это удачный выбор, враг пытается подбить клинья, или же просто кто-то из бедного рода хочет стать частью большого. Последнее не так опасно, впрочем. Если наследственность хороша, то все подойдет. Но, как известно, в семье Сазанами почти все рождаются с «Погребением». Лишь изредка пробиваются чародейства других кланов. В последний раз такое случалось в его детстве. Но кровь Сазанами обычно сильнее. Он проходится по залу, а за ним тенью следует Энджи. Для своих сорока он крайне хорошо выглядит. Правду говорят, что чародейство сохраняет молодость. К счастью для Хакури он потерял свою округлую детскость лица, правда это принесло с собой другие проблемы — они с Соей стали намного похоже (даже Тенри больше пошел в мать), и ощущения от этого… Есть причина, по которой Хакури никогда не носит рубашки с коротким рукавом. Он останавливается у одной из колонн, и брат замирает рядом. Хакури легко может защитить себя сам, он умеет использовать оба дара клана Сазанами, а если что — можно просто скрыться в «Кладовке», но ему нравится знание о тени за спиной. Это помогает ощутить себя немного нужнее. Но порой он напрягается, ощущая присутствие за спиной, будто там опять Соя, будто… Но ему нельзя дать своей маске треснуть. От этого зависит его будущее. Потому Хакури растягивает губы в безобразной широкой ухмылке. Людям такое нравятся. Они обожают, когда с ним обращаются как с мусором. За все тридцать лет своей жизни он так и не понял, в чем причина. Возможно, пизантам просто нравится соответствующее отношение. Он отпивает из бокала и смотрит на Энджи. Тот выглядит утомленным. — Отстойная вечеринка, да? Энджи переводит на него взгляд. — Я думал, тебе такое подсознательно нравится. — Боже упаси, — Хакури смеется; едва удерживается, чтобы не сделать это в той наглой самоуверенной манере, на какую заглядываются люди. — Такая безвкусица. Посмотри на это сборище. Они реально думают, что они — часть высшего общества. Если бы они только понимали, как комично выглядят их потуги. Меня просто тошнит. — Ты не обязан посещать эти вечеринки. — К сожалению, бизнес работает не так. Хакури был бы и рад отказываться от подобных мероприятий, что несут душком дешевого лоска и шика, но, к сожалению, именно такие люди и выстроили страну заново после войны — спекулянты являются основной массой, у которых есть деньги, и, выросшие не из древних уважаемых родов, а буквально из грязи, они не понимают древних обычаев и то, как должны вести себя уважаемые аристократы. Впрочем, Хакури наплевать. Он здесь исключительно ради поддержания бизнеса и репутации. Все эти люди несут деньги его семье, что для него самое главное. Он ставит бокал на поднос девушке, идущей мимо, а потом вновь смотрит на Энджи. — Тебе не надоело меня сопровождать? Тот удивляется. — Нет. Почему? — Все же, у тебя семья, — не наследникам разрешено заводить семьи, но с учетом, что их дети не станут претендентами на главу клана (разве что в самом крайнем случае). — А я могу защитить себя сам. Ты реально хочешь продолжить рисковать? Из «Тоу» Энджи ушел. Теперь он либо защищает Хакури, либо тренирует молодняк. Вакантное место четвертого бойца клана было занято кем-то, чье лицо Хакури запомнить пока никак не может — слишком много у них братьев, и слишком мало времени прошло, а остальные бойцы пока не менялись. Что включает в себя и Сою, но… Нет. Все в порядке. Пока Соя полезен. Хакури щурит глаза, наблюдая за толпой перед собой, за тем, как они некрасиво улыбаются друг другу жестокими жадными улыбками, а потом качает головой. Безнадежные дуралеи. — Рискуя, я хотя бы не чувствую себя бесполезным, — Энджи определенно развеселен таким вопросом. — Это моя работа — рисковать жизнью ради тебя. Или я тебе настолько надоел? — Нет, — заверяет его Хакури. — Просто порой я думаю, как нудно это ходить за мной тенью. Но я не могу заменить тебя, думает он, потому что иначе придется взять на твое место Сою. А это не то, что он хочет. К сожалению, брата пока не спишешь. Он слишком хорош, и, соответственно, ценен. А Сазанами не избавляются от вещей, что могут пригодиться в будущем. Хакури выучил этот урок слишком хорошо. — С тобой все в порядке. В смысле, ты не очень чванливый. Хакури с иронией смотрит на Энджи. — А отец таким был? — Мне реально надо отвечать на этот вопрос? Да уж. Давно он об этом не думал. — Хотя ты сильно изменился. — Ой, не начинай. — Это правда, — Энджи предельно серьезен. — Я бы никогда не подумал, что ты таким станешь. — И это плохо? На секунду брат мешкает, будто не уверенный, что ему ответить, но потом пожимает плечами. Конечно же он не ответит серьезно. Никто из них никогда не говорит честно. Но Хакури наплевать. Что бы не случилось, он остался собой, просто надел другую маску. Раньше он не мог носить ее постоянно, потому что каждый второй в семье унижал его из-за отсутствия таланта, но теперь… Теперь он полноправный лидер. И то, что семья движется к своему расцвету, обладая двумя «Кладовками» — новый наследник пока слишком юн, чтобы представлять угрозу для Хакури, но тренируется им лично, чтобы избежать возможности бунта — прекрасное тому доказательство. Только Хакури приведет эту семью к успеху. Судьба это доказала. Он отворачивается от публики прочь. — Побудем тут еще полчаса и уходим, — говорит он Энджи. — Не расслабляйся. И проверь местное вино: у меня слегка покалывает язык. Возможно, это просто дерьмовый алкоголь, но нельзя исключат вероятности, что на меня опять совершают покушение. Это так утомительно. По возвращению в поместье Хакури отпускает Энджи отдыхать, а сам, поприветствовав младших братьев, отправляется в кабинет, чтобы напоследок разобрать пару документов, которые остались до этого, и приготовить новые, для возможных вступлений в семью. В отличие от отца, его не слишком интересует мысль настрогать как можно больше детей, даже от наложниц; братья, к сожалению, могут быть весьма токсичными. Однако, чем ближе ребенок к патриарху, тем гуще его кровь, и, соответственно, сильнее чародейство. Потому Хакури все равно придется думать о том, чтобы заводить нескольких жен. Это утомительно. Это будет еще утомительней, потому что им придется делить территорию с бывшими женами отца. Те, к счастью, слишком привязаны к дому, а потому не уходят, хотя Хакури не знает, отпустил бы их просто так. Скорее всего нет — слишком много секретов они знают, таких нужно убивать. Многие видели, как в детстве над ним издевались, а это может плохо сказаться на репутации. Впрочем, одна наложница у Хакури все же есть. Они встречаются спустя пару лет после его спонтанного обретения силы; отец (вновь? впервые?) любит его, тренировки идут полным ходом. Хакури в ту пору двадцать один. Он случайно видит эту женщину среди рабынь на продажу, особенный лот, а все из-за ее особенностей. Сложно сказать, почему он так сильно на ней зацикливается… Нет, Хакури знает. Прекрасно знает, но не станет поднимать этот вопрос никогда. Это навевает воспоминания о годе, когда ему семнадцать, когда он сбегает из дома вместе с дочерью женщины, бывшей товаром и преподавшей ему важный урок о человечности, когда… Потому он просто просит отца выкупить эту женщину ему. Она старше его, но ему наплевать. Главное в ней это то, что… Окно резко распахивается от ветра. Хакури смотрит туда. Затем — на документ в руке, и понимает, что смотрит в бумагу перед собой уже несколько минут, но совершенно не видит, что читает. Достаточно работы на сегодня. Он поднимается с места и направляется в жилые комнаты. Раньше отец всегда ходил по дому с закатанными рукавами у рубашки, всем видом говорил о том, как комфортно он ощущает себя в своей крепости, но Хакури несет на себе бремя тяжелых воспоминаний — потому в любую погоду он выглядит с иголочки. Это не прихоть. Необходимость. Но это позволяет отогнать от себя людей, которые ему не нужны. Это не касается Ее. Его главного сокровища… Ближе к жилым помещениям он замирает на энгаве, смотря во внутренний двор. На улице уже сентябрь, но все еще очень тепло; но во дворике рядом с его покоями сейчас будто зима. Не потому что холодно, отнюдь, но цветы у воды покрыты льдом, а посреди них, белоснежных роз, стоит Она. Такая же элегантная и бесстрастная, как и в первый день их знакомства. Напоминающая настоящую богиню снега и зимы, сошедшую на землю. И Хакури завладел Ей. Теперь никто не получит Ее, и Она всегда будет украшением его жизни, его дома. Но Ее происхождение слишком незначительно, чтобы назначит Ее главной женой. Плюс Ее особенность… Красота и проклятье. Оно прекрасно, когда оно принадлежит Ей, но не дай бог оно передастся детям. Потому Хакури предпочитает Ею просто любоваться. Будто слыша его, Она, стоящая босиком посреди цветов, наконец оборачивается. Выдыхает облачко пара в ледяной вокруг себя воздух. Она опасна. С Ней нельзя долго находиться рядом. Хакури наплевать. В семнадцать женщина с подобным проклятьем показала ему кое-что. И когда он услышал историю о том, что всякий раз Ее бросали, то решил — значит, Она станет моей. Я дарую счастье, ведь это будет наивысшим моим благословением. Сегодня я решу чью-то судьбу. И вот, прошло уже восемь лет. Говорят, восемь — число удачи. Он ни разу не нарушил свое обещание. — Тебе скучно? Она смеряет его взглядом, и Хакури склоняет голову набок, упирая руку в бок. — К сожалению, читать мысли я еще не умею. Ты могла бы сказать все вслух. — Тебе и не нужно, — Ее голос звучит равнодушно, холодно, как и все ее нутро. — У тебя достаточно прихвостней, чтобы делать это вместо тебя. Некоторые люди не умеют быть благодарными. Эти восемь лет не проходят так, как обещают в сладких любовных романах. Они тяжело ладят; его амбиции против Ее равнодушия, его улыбки против Ее спокойного лица. Его контроль против Ее жажды свободы и настоящей любви. Хотя, может, он тоже ее жаждет. Но разве они смогут ее отыскать? Глупость. Нет такого понятия — любовь. Фальшивое чувство. Хакури знает это как никто другой. И потому он злится, когда Она не дарует ее ему в ответ. Такой вот парадокс, ведь Она не видит в нем спасителя, для нее он скорее просто новый владелец золотой клетки. Но он сам не знает, как дарить нечто подобное, потому что за три десятка лет никто его и не любил. Когда-нибудь тебе надоест играться со мной, как с игрушкой, говорит Она. Так продолжается восемь лет. — Сегодня ты опять недовольна. Что-то случилось? — В этом доме никогда ничего не происходит. А мой ответ на твой вопрос никогда не меняется, — Она склоняет голову набок и улыбается типичной для себя жеманной улыбкой. — Ты удивлен? — Я надеялся, что сегодня ты скажешь что-то новое. Хакури спрыгивает с энгавы вниз и идет босиком по траве, чувствуя, как начинают мерзнуть пальцы, когда он приближается к Ней. Она же разворачивается к нему лицом; они смотрят друг друга, словно два отражения, и в руках у Нее — замерзая роза, которую он аккуратно берет пальцами. Она не возражает, просто смотрит на то, как он вертит ее в руке, рассматривая со всех сторон — покрытую инеем, застывшую во времени. Прекрасную и мертвую, словно Ее сердце. Хакури разжимает пальцы, и роза летит вниз, разбиваясь на множество фрагментов при ударе о землю. Он поднимает глаза. Они с Ней смотрят друг на друга. Будто не были вместе все эти восемь лет. Будто они так и останутся просто чужаками друг для друга. Пленницей и владельцем клетки. Господином и его наложницей. В таком цикле они живут уже столько лет. Словно поставленная на повтор пленка. Раз за разом. Раз за разом. Может ли быть, что его одолела меланхолия? Вот уже столько лет он — любимый сын, талантливый юный глава. Семья в расцвете, аукцион продолжается, с его мнением считаются, его жаждут услышать — словно тот мальчик, которого травила вся семья за один лишь факт своего существования никогда не существовал. Словно они два разных человека — тот Сазанами Хакури и этот. Порой он смотрится в зеркало, пытаясь рассмотреть прошлого себя, но никак не может увидеть — лишь успешного главу клана, чьи улыбки вынуждают людей склонять головы ниц. Лишь двойника старшего брата Сои. Словно его фантом, словно более успешный его вариант. Судьба ошиблась — и создала копию, но лучше. Весь мир может пасть перед ним на колени, но даже так Хакури никогда не почувствует полного удовлетворения. Может, он просто фальшивка, который никак не может вжиться в чужой для себя образ. Кто он на самом деле? Хотя есть ли смысл ему об этом думать? Никуда не денется то, что он — глава клана. Он — столп семьи Сазанами, ее хребет, колосс, держащий ее на своих плечах. Он сделает семью еще величественней, еще влиятельней. На черном рынке нет никого, кто никогда бы не слышал о них, и благодаря Хакури их имя встанет в первые ряды с теми, кто будет решать судьбы множеств сотен людей, и он — среди них. Словно игра в шахматы. Хакури часто играет в них наедине, думая о множество ходов наперед, и, когда он берет в руки первую пешку, он уже понимает, сколько ходов ему нужно сделать, чтобы завершить все в свою пользу. Торговля — то же самое. Выгодные инвестиции, сделки, вовремя брошенные улыбки. Он отточил этот навык до совершенства. Когда Хакури упирается руками в раковину и смотрит в отражение, он перестает улыбаться — и еще может рассмотреть крупицы прошлого себя, настоящего. Но стоит ему чуть изменить взгляд, стоит улыбнуться, широко, лукаво, обаятельно, как мгновенно появляется маска. А потом он гадает — а был ли я настоящий хоть когда-то вообще? Сазанами Хакури останется Сазанами Хакури несмотря ни на что. Он будет вечно хранить в сердце обиду за издевательства. Будет вечно скорбеть по матери, которой не помнил. Будет вечно вспоминать ужасы пяти лет, когда его признали ребенком без какого-либо таланта. Нож скользит по коже — ощущение, которое он запомнит навсегда. Хакури знает, как пытать. Телесные пытки, психологические. Одно умело брошенное слово может напугать человека, а улыбка следом — разрушить его самоуверенность окончательно. Потому его почитают. Боятся. Слагают байки. Молодой глава Сазанами… Кто же он на самом деле? Но лишь один человек видел его шрамы. Лишь одному человеку он может довериться после стольких лет. Ведь сущность не изменится. Сазанами Хакури стал другим человеком, но глубоко в колыбели его сердца все еще дремлет все тот же мальчик, которому был вынесен страшный приговор. И он все еще там, несмотря на то, что Хакури успел побывать частью «Тоу», несмотря на то, что убил отца, несмотря на то, что стал главой семьи… Этот мальчик не уйдет никуда и будет терзать его вечно. Не появляясь в зеркалах, но мелькая на периферии зрения. Напоминая о себе в шрамах и привычках. В сдавленном дыхании, когда на горизонте появляется Соя. Хакури умеет его подавлять. Но порой мальчик сильнее. И тогда, даже когда Хакури улыбается гостям и клиентам, он кладет ему руки на плечо и шепчет на ухо — а сбежал ли ты от самого себя? От правды, которую нашел больше десяти лет назад? Нежели ты предал те идеалы, которые вложила в тебя та женщина, чью дочь ты попытался спасти? Сможет ли он когда-нибудь найти спасение? Или ответ на этот вопрос? А нужно ли оно ему — идеальному хищнику? Он закрывает глаза. Не открывает их даже в тот момент, когда сверху ему на голову ложится прохладная тонкая рука. Вдвоем они с Ней лежат на постели в его комнате; голова Хакури покоится на Ее коленях, его руки обхватывают Ее талию, а она продолжает гладить его по волосам, будто между ними нет этого невидимого барьера, будто это не обреченные отношения хозяина и наложницы. Но сейчас все это не имеет значения. Холод Ее рук приносит ему столь необходимый покой, и Хакури с наслаждением чувствует покалывание холода на своей коже. Порой даже ему хочется сбросить все маски, но он знает — нельзя. Знает… и потому находит отдушину в таких маленьких моментах. Наверное, Она думает, что иначе он от Нее избавится. Хакури не знает, что сделает на самом деле. Будущее — загадка. Порой ему кажется, что он просто бредет в темноте, хотя он понимает, что от него требуется. Знает, что будет делать завтра, через неделю, через месяц. Год. Порой Хакури хочется обернуться и посмотреть на свой путь, но он боится, что и там увидит непроглядную тень, потому что теперь он та и живет — в месте без света, как идеальный хищник. Что бы сказал ему прошлый он сам? Ее рука убирает прядь с его лба, и Хакури, открывая глаза, смотрит в величавое ледяное спокойствие голубых глаз над собой. Он улыбается — так, как улыбается обычно гостям, потому что не умеет больше иначе, ведь этот дом сломал его и выстроил вновь — и произносит: — Я люблю тебя. Неискренне.