Step by Step

Весь масштаб катастрофы впервые настигает его посреди крепости серых стражей. Эммрик соврет, если скажет, что у него не подкашиваются колени, когда он видит, как огромное, сокрытое зловещей маской лицо до краев заполняет собой затянувшийся серым небосвод. Даже Рук опешивает и инстинктивно отступает на шаг назад, пораженный размером и неосязаемостью будущего противника, а ведь он – сам по себе парень смелый. Сверкает и искрится густая хмарь, опоясывающая Гиланнайн ядовитым облаком цвета серебра и железа, будто нечто грозное и могущественное в жадном порыве вырваться на свободу прорезает собой нестабильную ткань реальности. И небо, точно разверзаясь обжигающим метеоритным дождем, посылает на землю скверну – огромные комья смрада и смерти, пока Эммрик едва сдерживает подступающий к горлу ком, силясь отвести взгляд, побороть навалившую на него оторопь и прогнать склизкое тревожное ощущение. Выбираясь из своего пульсирующего кокона, орда порождений тьмы уже пробирается на территорию внутреннего двора; трещат и падают массивные белокаменные стены. Крепость Вейсхаупт, непоколебимый островок безопасности, переживший не один страшный мор, символ веры и надежды, о котором написано столько прекрасных книг, без сомнения, больше не является неприступной. Для эльфийского божества она – что сухая грязь под ногами, и Эммрика пробивает дрожь при мысли, какими крохотными копошащимися муравьями, должно быть, выглядят для Гиланнайн все они. Просто жалкие, ничтожные муравьишки... Загипнотизированный осознанием своей никчомности перед существом способностей столь величественных, Волькарин не сразу вспоминает, что должен моргать. Тонкий острый ум, сильнейший колдовской дар – и все это направлено не в то русло! Такой потенциал, но спущен в – подумать только! – уничтожение привычного ему мира! Противоречивое восхищение этой зловещей женщиной смешивается в нем с горечью и досадой от ей содеянного, со страхом и ужасом перед всем тем, что ее уродливые создания совершают и только собираются совершить. Этим эффектным появлением Гиланнайн гордо заявляет – она сильна, и Волькарин не может отрицать, что такая жуткая помпезная демонстрация власти получается весьма эффектной и притом отвратительно, смертельно красивой. Только глухой окрик Рука, доносящийся до профессора как будто из-под воды, на мгновение вырывает Эммрика из пучины вязких, зыбучих переживаний. Капитан командует ему и Даврину – и твердость слышится в его нарочито суровом голосе, – не останавливаться по пустякам, бежать, найти первого стража и всеми силами отбиться от нападения порождений тьмы. Но ноги Эммрика, хоть и подчиняются, несут хозяина скорее на автомате, нежели по его осознанному велению. Кажется, на автомате происходит вообще все – профессор недостаточно сосредоточен даже для того, чтобы понять, что сейчас творят его вцепившиеся в посох руки. ...Ибо голос древней эльфийской богини звучит как гром, разрывающий барабанные перепонки. Он заставляет землю дрожать от каждого произнесенного ею слова. Он пронзает Эммрика исполинским копьем, утяжеляя его скованные, но до сих пор грациозные движения. Он заполняет Эммрика изнутри, вытесняя все, даже самые незначительные мысли, и на их месте, в этой бездонной оглушающей пустоте, из пепла восходит ужас, слепой, липкий и удушающий. Гиланнайн, не встречая достойного сопротивления, с упоительным наслаждением отравляет каждую частичку его души – уже больной, уже истерзанной посторонними переживаниями задолго до ее ядовитого появления... – и горький страх, тот самый беспричинный страх, так хорошо знакомый ему, обретает ее кошмарный, зловещий облик. Он умрет. Он падет здесь так же, как падет Вейсхаупт. Увлекательное приключение – наивное, самоуверенное заблуждение первых будоражащих изголодавшееся по ним тело дней! – обращается в кошмарный сон, из которого Эммрик не может выбраться. Лишь натренированное годами самообладание еще не позволяет ему ударить в грязь лицом и проявить свою тщедушную слабость перед Руком или другими. О, как страшит его эта мысль! Вконец поддаться своему слепому отчаянию и утянуть на дно уже успевших полюбиться ему друзей – непростительное для старости преступление! Кто, если не он, должен быть оплотом мудрости и спокойствия для его более молодых товарищей? Кто, если не он, должен успокоить их своим ласковым, добрым словом?.. Только, похоже, Эммрику и самому не помешает сейчас пара ласковых. Пускай его руки, хоть и неподдающиеся, с той же эффективностью обезвреживают врагов, пускай ничто в его как всегда мягком голосе не выдает страшной сумятицы глубоко в душе, разрастающаяся внутри груди пустота, эта бездонная дыра, с удивительной простотой оставленная эванурисом в знак приветствия, постепенно вытягивает из него и эти остаточные капли силы. Эммрику в тягость даже дышать – густой смольный воздух пропитан кровью и резким смрадом горящих тел. Он полон гула и воя, криков и стонов раненных серых стражей... О, эти бедные, несчастные души! Кто позаботится о них в посмертии? Кто позаботится о нем, кабинетном глупце, знававшем только запутанные лабиринты подземных склепов?.. А ведь он так многое не успел! Столько книг останутся непрочитанными, столько вещей, которых он не покажет Манфреду, в конечном счете просто затеряются в небытие... Что ж, по крайней мере он уступит сильнейшей, а прежде все равно выложиться на полную силу. Но могло ли все быть иначе?.. Если бы мысль, терзающая его еще до пришествия Гиланнайн, наконец, воплотилась, если бы он, отринув свою главную фобию, отважился стать бессмертным... Нет. Стыдно признать, но даже сейчас, когда смерть буквально взирает на него в небесах, Эммрик не может не думать о том, что пройти последнее испытание на пути к заветной мечте – перспектива еще страшнее. Добровольный отказ от жизни... Ни за что. Эммрик не способен на такое пойти. Наверное, только потому он до сих пор и бьется, как птица в клетке, ибо прекратить борьбу намного страшнее возможного поражения. Лишь бы перестало давить это въевшееся под кожу ощущение полной бессмысленности происходящего! Лишь бы щупальца Гиланнайн ушли из его затуманенной ее чарами головы!.. Эммрик вымотан, как морально, так и физически, Эммрик потерян, Эммрик опустошен и дезориентирован, и как никогда отчетливо Эммрик чувствует, что нуждается в твердой почве под ногами и чьей-то крепкой, надежной руке. Но на кого в действительности он может здесь положиться? На безумного старика, возомнившего себя главным стратегом Тедаса?.. Крепость не устоит, она уже разваливается на куски, а этот чопорный первый страж даже не хочет пошевелить своими скисшимися мозгами! Гордец, слепец! Неужели он не видит, что творится у него за стеной?! Само воплощение неотвратимой судьбы, конца всего сущего, висит над их головами, а он не считает это большой проблемой! Протянутую руку помощи он вообще собирается отослать напрасно погибать за решеткой! Каким идиотом нужно быть, чтобы игнорировать инстинкт самосохранения?! Эммрик на взводе, Рук на взводе, первый страж, что не удивительно, на взводе тоже. В просторном зале с большим сводчатым потолком нет ни единой живой души, что не была бы напряжена, как натянутый между двух разъезжающихся лошадей канат. В суматохе разгоревшегося конфликта упертого барана с единственным мужчиной, предоставляющим один за другим ответы, Эммрик замечает, как спина Рука напрягается, а пальцы, сгибаясь до явственно проступивших костяшек, импульсивно впиваются в сжимающуюся ладонь. Некромант уверен, нет нужды видеть чужое лицо, чтобы понять, какая слепая ярость, какое тупое бессилие обуревают юношу в тот момент. Эммрик, думается, чувствует сейчас то же самое: беспомощность, злость, отчаяние... И страх, глубокий первобытный ужас перед тем, чего даже такой опытный маг, как он, едва ли может постичь. И это нормально, рассуждает он – бороться с желанием бросить все и падать духом, когда ничто вокруг не работает в твою пользу. По крайней мере Эммрик никогда бы Рука за это не осудил. Но когда кулак капитана закономерно впечатывается первому стражу в лицо, Эммрик опешивает, словно это вульгарное отрезвляющее прикосновение касается его собственной беззащитной щеки. Их взгляды на секунду пересекаются – Рук мерно оглядывает всех собравшихся, – и то, что Эммрик успевает уловить в глубине этих суровых ястребиных глаз, поражает его сильнее километрового божества, появившегося на иссиня-черном небе. В этих ярких живых глазах нет ни тени страха или сомнения. Эммрик вздрагивает, словно что-то в чужих зрачках пускает вдоль его тела слабую электрическую искру. Серые стражи выхватывают из ножен мечи и неуверенно, словно колеблясь под давлением его твердой воли, обступают Рука редким, жидким кольцом. Но Рук стоит, гордо расправив спину, и возвышается над ними, как пастух над стадом сбитых с толку овечек. Он поднимает свои безоружные ладони вверх, но на лице его, в его плотно сжатых губах читается предупредительное, даже угрожающее: «Я обезврежу вас одного за другим, если потребуется», «Я так просто не сдамся», «Я буду стоять за всех нас до последнего». Такой молодой, но уже такой смелый!.. Разливаясь по комнате, его непоколебимая стойкость постепенно передается и всем присутствующим, и с поддержкой Эвки серые стражи оставляют юного бунтаря в покое. Так глупо, так дерзко, так опрометчиво, так... Эммрик и сам не замечает, как растворяется в глубине его бездонных, источающих величавую храбрость глаз. Он застывает, не в силах даже пошевелиться, не желая ни отрываться, ни посмотреть куда-то в другую сторону. Где-то там, где Эммрик ожидает встретить хаотичную пляску ярости, он с удивлением натыкается на ровный поток рассудительного сознания, на мужество, освещающее навалившуюся тьму своим жарким бесконечным огнем. И это маленькое, но в корне непростительное заблуждение повергает профессора в сладкий шок – та настойчивость, та искренняя уверенность Рука в победе и своей собственной правоте, волшебным образом заполняет образовавшуюся внутри Волькарина пустоту. В считанные секунды он оказывается овеян ее мягким успокаивающим воздействием, и колдовские чары Гиланнайн, так легко разбередившие его сердце, покорно расступаются перед сиянием этого нового неизведанного света. Должно быть, даже самый кромешный мрак без следа растворяется в присутствии такого доблестного мужчины. Стальная решимость Рука вдохновляет, а завидное бесстрашие, осознанно или нет, пристыжает Эммрика за не так давно проявленное безволие. Эммрик почти становится противен сам себе, но вот Рук снова, точно чувствуя, какую огромную необходимость профессор вдруг начинает испытывать в нем, смотрит на него своими яркими пронзительными глазами... Восхищенный вздох застывает у Эммрика на губах. Столь пламенный и сильный дух не способна сдержать ни единая смертная оболочка. Не удивительно, что, не находя себе места, он то и дело безудержно стремится вырваться на свободу. И, как и в первый раз, Эммрика накрывает благоговейной волной, от которой едва не подкашиваются колени. Вместе с уверенностью и теплом, что она несет за собой, как по волшебству к Эммрику возвращается сбежавшее умиротворение. Рук нуждается в его навыках. Рук ему верит, а главное – верит в него самого. Разве может Эммрик не оправдать этих чистых, искренних ожиданий?.. Да ради еще одного такого взгляда, профессор, ни разу не храбрясь, сразит за раз хоть трех богов одновременно. Он чувствует, что еще не израсходовал для этого свои затаенные силы. Рук, словно считав все это с его лица, ободрительно ему улыбается, и Эммрик, наконец, окончательно берет ситуацию под контроль. Даже взрыв, неожиданно прогремевший у него за спиной, больше не выбивает Эммрика из равновесия. Как и следовало ожидать, Рук встречает его так же решительно. Ничто не выдает в капитане паники и отчаяния, даже когда он один, посреди большой круглой ловушки, бесстрашно бросает вызов самому, чтоб его, архидемону. Ничто не говорит о его тревоге и сожалении, даже когда питомец богини не погибает от руки первого стража, а наоборот, обращается в нечто трехголовое, противоестественное. В нем только он, кураж, присущий всякому молодому созданию, непреодолимое желание жить и безграничная, трепетная любовь к тому, что он с таким усердием защищает. Эммрик оказывается одурманен его страстной, дерзкой отвагой. Как можно и бровью не повести, когда прямо перед тобой невиданный трехголовый колосс в попытках похоронить тебя испещряет землю глубокими волнообразными бороздами? Как можно со столь мрачным хладнокровием еще и раздавать своим подопечным приказы, а затем твердой рукой останавливать их от излишнего безрассудства? Есть хоть что-то, чего в действительности может бояться этот талантливый смелый юнец?.. В его движениях, таких ловких и поразительно грациозных, Эммрик не видит скованности – они естественным образом продиктованы ритмом битвы. В его глазах, пылающих ярче самой близкой небесной звезды, нет места ни эгоизму, ни малодушию. Азарт сражений пьянит его, но, что занимает профессора в особенности, разум Рука словно бы остается предельно светел и чист – Рук достаточно гибок и хитроумен для того, чтобы в секунду переключиться с одного провалившегося плана на следующий, и в нем самом поразительно много веры в то, что этот следующий план точно станет успешнее предыдущего. Ему хватает сил и упорства несмотря ни на что продолжать сражаться, вставать и подниматься из раза в раз, какой бы удар под дых не наносили ему обстоятельства, и одно только это вдыхает в Эммрика так горячо любимое им ощущение. Если у Жизни и есть свое физическое воплощение, то она, без сомнения, принимает это скромное земное обличие. Изголодавшийся по ее окрыляющему присутствию, Эммрик жадно всматривается в знакомое лицо, неожиданно открывшееся ему с иной, откровенной, волнующей стороны. Как он мог не замечать настолько очевидных вещей прежде? Как упускал из виду бессмертный огонь в глубине таких насыщенных страстных глаз?.. Впрочем, окончательный масштаб катастрофы настигает его потом, когда после побега через элювиан Рук, запинаясь и тяжело дыша, нетвердо, устало плетется в сторону запыхавшегося профессора. По пути он сочувственно обменивается с друзьями подбадривающими прикосновениями, а когда, наконец, достигает Эммрика, кладет свою широкую ладонь и ему на плечо. — Эммрик, с вами все хорошо? Сочащиеся искренностью глаза внимательно осматривают тронутое слабым румянцем лицо. Эммрик сглатывает, удивленный и в крайней степени смущенный столь пристальным вниманием к своей скромной персоне. — Да, — отвечает он, прочищая горло. — Я в полном порядке. — Это радует, — лицо Рука озаряет измученная, но в то же время ласковая улыбка. Сердце Эммрика на мгновение пропускает удар. Глубокое сочувствие к изводящему себя капитану сплетается с восхищением его стойкостью и душевной энергией. — Отличная работа, профессор. Всего три слова, но заброшенные так метко! Ладонь Рука плавно съезжает вниз, специально ли, случайно поглаживая Эммрика по изваленному в каменной крошке плечу. Эммрик почти проигрывает искушению подхватить чужие пальцы и ненадолго задержать их в своих, но раздумывает о том слишком долго – Рук, к его счастью или сожалению, отходит. Оставшуюся дорогу до Маяка Эммрик плетется позади всей колонны и неторопливо прокручивает в голове все невероятные катастрофы, случившееся с ним за этот день. И Рук, пожалуй – самая масштабная из них. Самая основательная, непоправимая.

«В вас есть невообразимое упорство, Рук. Оно вдохновляет».

— Эммрик