Step by Step

С момента вынужденного отступления из Вейсхаупта проходит немало тягучих дней. Воздух на Маяке искрит от витающего в нем напряжения – это Луканис и Даврин метают друг в друга молнии, но, хвала Создателю за их магическую бездарность, хотя бы не в прямом смысле, а метафорически. Каждый в команде в той или иной степени корит не то себя, не то других за случившееся: кому-то недостает сосредоточенности в том бою, кто-то отдается битве не на полную силу. Самую первую и во многом тяжелую неделю, когда отчаяние буквально сгущается между ними непроницаемой пеленой, а надежды на успех нет и, похоже, что не предвидится, Эммрик сохраняет рассудок только благодаря Руку и его несгибаемой вере в будущее – он один не зацикливается на ошибках прошлого и вместо того, чтобы предаваться сожалениям об упущенных возможностях, мужественно задумывается об открывшихся. Не «что бы я мог сделать тогда», а «что я могу сделать сейчас», не «мы не смогли победить богиню», а «мы лишили ее бессмертия». Только такое отношение к задаче, пожалуй, и может истинно вдохновить, только оно способно вдохнуть в угасающие души новые силы к жизни. И Эммрик, повинуясь своему одухотворенному исступлению, одним из первых шатко встает с колен. Заботливо собирает Рук его растоптанную надежду, обнимает теплой ладонью в попытке бережно сохранить, чтобы шаг за шагом, планомерно восстановить ее, разбитую, по частичке. Несмотря на всеобщее настроение, на страдания, которые так или иначе терзают даже самых смелых из них, самоотверженно горит его истерзанная той же болью душа – за всех, для всех, ради всех, – потому что даже в самые темные времена кто-то должен делиться светом. Эммрику кажется, он эгоистично поглощает весь, но все равно не испытывает от этих долгожданных крох насыщения. Ибо каждый взгляд Рука с той поры становится желанным благословением, а потребность поймать его – стойкой дурной привычкой. Его никогда не бывает много, скорее даже наоборот – катастрофически недостаточно. Он нужен Эммрику как кислород, чтобы дышать, как растопка, чтобы не истлеть, каждую секунду, каждый божий день, абсолютно весь и даже больше, лишь бы снова испытать то заветное воодушевление. И Эммрик ловит все, что Рук только способен ему предложить: и зрительный контакт, и доброе слово, и случайное соприкосновение их тел – и везде ищет то самое, окрыляющее и жизнеутверждающее ощущение. Все в Руке восхищает и будоражит Эммрика – даже его поведение, качественно выделяющее его среди других. Когда он говорит, его голос звучит как песня, когда он идет, весь мир покорно идет за ним. Всего в нем в меру: и грубости, и нежности, и серьезности, и непосредственности. Хотя, пожалуй, вот с непосредственностью иногда случается перебор... но даже эта деталь характеризует Рука по-своему гармонично. Он – гордое мраморное изваяние среди разбитых осколков, песка и пыли, и совершенно не удивительно, что, как стороннему наблюдателю, Эммрику хочется к нему стремиться. Возвышенным, благородным чувством пропитана привязанность некроманта к юному покровителю, и, безусловно, Эммрик черпает из нее свое самое целомудренное наслаждение. Ну, или черпал, ведь как-то раз случается следующее: когда они трапезничают за обеденным столом, и Луканис по обыкновению распределяет между присутствующими остатки вчерашней пищи, Рук нетерпеливо тянется к столовым приборам и, одарив собравшихся своим учтивым вниманием, желает всем приятного аппетита. Немного дольше он задерживает взгляд на Эммрике, в порции которого никогда не бывает рыбы – как, впрочем, и любого мяса или мясных изделий, – прежде чем суетливо уткнуться в тарелку с морепродуктами и сокрыть от профессора тень улыбки за нарочито сосредоточенным поглощением палтуса. Привыкший к тому немногому, что Рук уже дает ему, разумеется, Эммрик остро подмечает даже крохотное изменение в его поведении и с замешательством отмечает неуловимое присутствие чего-то беспокойного в этом маленьком торопливом жесте: словно некая безмолвная тайна, ранее недоступная его взору, неосторожно вбегает в комнату и предстает перед зрителем в своем еще бесформенном, пока размытом обличии. Она подобна зыбкому миражу – чуть вглядишься, распробуешь, как иллюзия вмиг рассеется. Все в ней настолько ажурно, настолько призрачно, что она, едва замеченная, проходит сквозь пальцы Эммрика ласковым ветерком. Вроде бы ничего необычного, вроде бы все как всегда, но даже такой простой воли случая, очевидно, вполне хватает, чтобы неосторожное и во многом бесконтрольное увлечение юным дарованием окончательно преобразилось во что-то нездоровое и выходящее за рамки приличия. Ибо дерзкая, самовлюбленная догадка, слишком низменная и недостойная его одухотворенного восхищения молодым командиром, тотчас ошпаривает щеки Эммрика кипятком: возможно ли, что любопытство Рука продиктовано чем-то менее приземленным, чем гастрономический интерес к человеку, необычайно избирательному в еде?.. Может ли не фруктовый салат с ферелденскими яблоками и тертой морковью занимать его, а сам Эммрик, его худые, костлявые пальцы, элегантно сжимающие столовый прибор? Может ли лукавый взгляд оценивать не скудную сытность блюда, а самого Эммрика, не менее скудного массой тела, его точеную талию и слегка округлые плечи?.. Ох, эта постыдная мысль, желанная на каком-то безотчетном, даже примитивном уровне!.. Эммрику становится тошно от себя самого. Жалкий, жадный эгоист, конечно же, Рук смотрит точно так же и на других, а ты, глупец, уже дрожишь и млеешь перед ним, как желторотый юнец перед уважаемым господином! И вообще, наверняка это злую шутку играет с Эммриком его богатое воображение – возбужденное недавними событиями, последнее время оно возвращается к Руку с непозволительным постоянством. Ну не может же это сошедшее с небес солнце на самом деле оценивать его, оседлого старика, а не снисходительно приготовленную Луканисом четвертинку среднестатистического обеда?.. Куда более вероятно, Рук не делает ничего, а только сам Эммрик, совершенно охмелевший от заполонившего его восхищения, неверно интерпретирует изначально пустые жесты. Так или иначе, Эммрик готов поклясться, что видит что-то. И, на самом деле, он почти касается разгадки своего внезапного ребуса, когда спустя непродолжительное время, так и не отведя от Рука изумленных глаз, ловит юношу на – Создатель, до сих пор сложно поверить... – стыдливом подглядывании – стыдливом, потому как Рук, не поднимая и не поворачивая к некроманту головы, мимолетно косится в его сторону. Вот оно! Вот оно! Безмолвная тайна медленно обретает форму: Эммрику словно бы дарят взгляд, полный странного невысказанного томленья, чтобы в следующее мгновение сразу же оборвать его, упереть в стол как ни в чем не бывало. И даже в напряженных, точно одеревеневших после побега юноши руках угадывается это явное нарастающее смущение – вместо рыбы с характерным постукиванием попадает он зубцами вилки по пустым местам на тарелке. Еще чуть-чуть, и Эммрик всерьез подумает, что Рук испытывает к нему интерес... Но не может же он взаправду испытывать интерес к настолько противоположному ему человеку, верно?.. — Эй, маг смерти, — голос Тааш, как всегда прямолинейный, вырывает Эммрика из потока сосредоточенных размышлений, — ты забыл, как есть? — Что? — Эммрик сконфуженно хмурит брови. Ах. Точно. Он совсем упускает из виду то, как в пылу погони за юркой мыслью застывает с едва приподнятой над тарелкой вилкой с салатом. Какое нелепое, должно быть, он производит сейчас впечатление! Тогда неудивительно, чего вдруг Рук на него так поглядывает – не терпится же узнать, когда спадет окаменение с забавной статуи по имени Эммрик. И улыбку прячет, небось, потому что опасается расколоться и бесконтрольно залиться смехом... Эх ты, Волькарин... — Тааш, — мягко встревает Рук, — правильно говорить «некромант». Или «морталитаси». Акун-атлок фыркает. Профессора даже умиляет эта спонтанная, но, без сомнения, искренняя попытка юноши встать за него горой. Эммрик, к своему стыду, как-то срывается на Тааш прямо при Руке – поведение, недостойное джентльмена. Тогда он впервые позволяет себе произнести вслух, как раздражает его такое презрительное отношение, и Рук, похоже, не оставляет эту жалобу незамеченной. С тех пор уже минует немного дней, и их отношения с Тааш криво, шатко, но улучшаются... и все же иногда непосредственная простота этого большого рогатого чуда до сих пор проливается наружу словами. Впрочем, не это сейчас волнует Эммрика, а тепло, разливающееся по сердцу при мысли, что Рук внимательно следит за его изречениями. Со своим обостренным чувством справедливости Рук без раздумий вступается за него, хотя в этом отсутствует всякая необходимость. Тааш, правда, тоже не видит сути претензии: — Некромант заклинает трупы, не? Это же буквально означает «маг смерти». — Да, но мир не рухнет, если ты хоть раз назовешь его правильно, — голос Рука твердеет. — Или ты можешь звать его просто Эммрик. Негласный фигурант развязавшегося конфликта неловко съеживается на стуле. Теперь он знает, каким настойчивым Рук может быть в своей упрямой решительности, и невольно предчувствует скорый шторм. Может быть, он и прав, может быть, Эммрик даже полностью с ним согласен, но этот разговор не для всех ушей. Некрасиво будет обсуждать его за общим столом... В миролюбивом жесте Эммрик прислоняет свои ладони друг к другу и, подаваясь вперед всем телом, спешит погасить спор на самом раннем этапе его зарождения: — Рук, справедливости ради, «маг смерти» – весьма расхожее народное выражение. Порой я и сам прибегаю к нему... — Тааш должны уважать то, кто вы есть, если хочет, чтобы окружающие делали по отношению к ним то же самое. Вот, что справедливо. Половина стола опускает глаза. Нэв обменивается многозначительным взглядом с Хардинг. Тааш крепче сжимает ложку, но вскоре, рыкнув что-то себе под нос, тоже пристыженно отворачивается. — Ладно, — согласие срывается с их губ не сразу. — Но лучше бы Эммрик вспомнил, как работать вилкой. — Я... — некромант прочищает горло, — немного отвлекся, — и взгляд его сам собой устремляется в сторону источника отвлечения. — Только и всего. — Все мы сейчас немного отвлечены, — непринужденно разбавляет беседу Даврин и, как настоящий герой, спасает в глазах Эммрика плачевное положение. Они снова обсуждают Вейсхаупт – кровоточащую рану, болезненную тему для всех присутствующих, – но Эммрик старается концентрироваться на еде и практически не вслушивается в разливающуюся по обеденному залу речь. У него теперь есть информация, чтобы переварить – тревожная, интригующая, желанная... Стоп, желанная?.. В краткий миг отсутствия здравомыслия, когда главенство разума уступает место нетерпению сердца, Эммрик с ужасом замечает, как же сладко звучит эта мысль – быть героем чужого взгляда, но не просто взгляда, его взгляда. Рук – золото среди меди, жемчужина средь песка – и это Рук смеет выделять его? Эгоистичное удовольствие заполняет Эммрика изнутри, прежде чем жгучая оплеуха стыда опускает некроманта с небес на землю. Каков наглец! Мнит себя центром мира! Да Рук периодически поглядывает так на всех. Это самое обычное, самое безобидное, самое естественное в мире действие, а Волькарин словно бы специально старается его извратить! В смятении Эммрик закусывает губу. К чему скрывать? Пожалуй, внимание такого бойкого храбреца, героя, не иначе как сошедшего со страниц одной из его любимых книг, в самом деле могло бы заинтересовать его. Пожалуй, даже больше, чем Эммрику хотелось бы себе разрешить... Нет, в бездну. Все же ему стоит проветрить голову. Он выходит из-за стола одним из первых, чем несказанно изумляет Нэв, скомкано желает всем удачного дня и, сославшись на неотложные дела, спешно ретируется в свою комнату. Высокие стены башни встречают его какой-то незнакомой, давящей пустотой. Манфреда нигде не видно. Эммрик беспокойно поднимается на второй этаж, устало припадает к балконным перилам и, медитативно потирая пальцами кольцо отца, устремляет затуманенный взгляд в бесконечную глубину Тени. Может ли ответ на загадку быть так очевиден?.. Нет, совершенно невозможно, чтобы самая поразительная персона, которую Эммрик только встречал на своем пути, вдруг проявила по отношению к нему интерес! Или?.. Да нет же, это Рук достоин всяческого изучения, это его жизнь полна отчаянных приключений! Это Рук коротает ночи под звездным небом и обходит Тедас от Ривейна до Андерфелса, а что Волькарин?.. Запутанные лабиринты переменчивого Некрополя ему роднее Неварры, обласканной светом солнца. И в сущности ему совершенно нечего о себе рассказать, нечем похвастать, чтобы впечатлить такого опытного не по годам авантюриста, ведь никак нельзя переплюнуть того, с кем Эммрик сам впервые по-настоящему вкушает внешний мир и его непритягательную изнанку за кулисами официальных командировок и сугубо деловых путешествий. Да, Рук просто не может интересоваться им. Эммрик скучен, как белый лист, и он не знает, способен ли вообще изменить это в будущем. Отведенный ему век уже давненько близится к завершению, а значит, время, чтобы быстренько наверстать упущенное, отсутствует по определению. К чему отрицать, и сам он больше не тот зеленоглазый юнец, полный амбиций и энергии для свершений, каким был двадцать, может, тридцать лет назад... Справедливости ради, даже со всеми ресурсами на руках, он, малодушный молодой человек, находил тысячу и одну причину уклониться, скрыться, сбежать от подвернувшейся вдруг возможности. И чем сильнее влекло его в далекое странствие, тем глубже, тем отчаяннее зарывался он в пучины Некрополя. Многие дозорные и по сей день не ступали там, где ступала его нога – экий храбрец, Волькарин! И только он один знал, какой нелепой трусостью было исполнено его воспетое льстивыми языками мужество. Уворот за уворотом, побег за побегом, отказ за отказом... И все равно он здесь, вдали от привычной зоны комфорта, в здравом уме и по доброй воле. Ха, как же изворотлива порой бывает судьба! Так жестоко одарить его на закате лет! Он помнит знакомство с Руком так же ясно, как вчерашний день: вот к нему подходит Беллара и сплетает их ладони в горячем рукопожатии; восторгом и восхищением пропитано каждое ее слово, и Эммрик, хоть и смущенный ее пылким чувством, ласково отзывается эльфийке в ответ. А рядом он, молчаливый, сдержанный, но отчего-то совсем не менее взволнованный этой встречей. Он хочет казаться серьезнее, чем он есть, но глаза – о, эти красноречивые полные жизни глаза!.. – предательски выдают его юношеское нетерпение. Умилительной кажется Эммрику его якобы строгая, вежливая отчужденность, ведь едва они представляются друг другу, мальчишка вспыхивает как свеча. И все живое в Некрополе вмиг стекается к его свету, и даже своевольные огоньки с любопытством тянутся за ним по пятам. Нет, совершенно неудивительно, что и Эммрик увлеченно вторит его шагам, что он, неизменно отказывающий себе во всяком удовольствии путешествия, свободный и смелый рядом с Руком как никогда, неожиданно для коллег сам горячо вызывается на эту роль – безнадежного романтика, консультанта по Тени или глупца, которому чужая страсть кружит голову?.. – не имеет значения. Ведь даже в самый презренный час своего смятения Эммрик благодарен тому единственному, выстраданному полувековым воздержанием порыву, что бросает его в круговорот безумных событий, произошедших с ним с момента той судьбоносной встречи. Когда он рядом с Руком, он чувствует себя на своем месте. Неважно, если к своим годам он проживает не настолько интересную жизнь, неважно даже, кем он предстает в чужих глазах, Эммрик знает, что поступает верно. Впервые в жизни с ясностью, пробужденной от дурмана слащавых грез, он понимает, что делает что-то особенное. Не менее особенное молодое дарование во всем покровительствует ему. Какая честь, должно быть, выпадет тому, кто и сам станет кем-то особенным для Рука в далеком будущем... Да, это не Эммрик. Это точно не он. Если углубиться в детали их первой встречи, станет очевидно вдвойне: тот Рук абсолютно ничем не отличается от сегодняшнего. Та же лукавая искра любопытства в глазах, тот же блеск, усиливающийся всякий раз, как профессор заводит с ним прямой разговор, та же деликатная сдержанность, балансирующая на грани волнения и уважения, та же мягкая улыбка, иногда подолгу застывающая на его губах. Это очевидно, как божий день – Эммрику показалось. Рук точь-в-точь, как прежде. Это его обычное состояние. Вожделенная тайна больше не является таковой. Падкий на загадки, но совершенно равнодушный к ответам, профессор было теряет к ней интерес, как вдруг в закрытую дверь его комнаты робко стучат. Застывают пальцы, компульсивно теребящие золотое кольцо. — Профессор? — глухо доносится с первого этажа. Почему он, Андрасте? Почему это именно он?.. В нетерпении Рук заглядывает внутрь и, очевидно, проходит дальше, когда обнаруживает, что первый этаж башни пуст. Его осторожные шаги эхом отскакивают от стен, достаточно громко для того, чтобы определить – юноша приближается. Эммрик лихорадочно отталкивается от перил и спешно покидает свое пристанище. Едва сдерживая себя от того, чтобы перейти на бег – право, Рук не должен заметить его волнения! – с трудом добирается он до большой винтовой лестницы, но замирает на ее последней ступеньке – не менее торопливый Рук уже доходит до середины. Оба они останавливаются, словно от неожиданности, оба первую секунду не смеют завести разговор. — Профессор! — выдох облегчения срывается с озаренных улыбкой губ. В порыве трогательного беспокойства, почти инстинктивно, юноша делает шаг навстречу, но, осознав это, цепляется за перила пальцами, как бы останавливая себя, точно якорем. И снова эта подчеркнутая учтивость! Дистанция, которую Рук не решается сокращать... Хотя слова «Рук» и «нерешительность» в одном предложении уже звучат нереалистично, Эммрик в который раз подмечает в нем это загадочное противоречие: неважно, какой эмоцией сверкают его глаза, рядом с Эммриком Рук всегда ведет себя с особым благоговением. Оно не похоже на то, что испытывают по отношению к нему влюбленные в некромантию ученики; оно и отдаленно не похоже на то восхищение, с каким, что в письмах, что вживую, беседует с ним Беллара. Это нечто иное, смутно знакомое и, чего уж там, приятно тешащее его самооценку. Разве что быть «профессором» в чужих глазах как-то не хочется. — Эммрик, мой милый друг, просто Эммрик. — Я знаю, знаю, — отмахивается Рук шутливо, — но иногда вы выглядите так, что назвать по-другому просто не получается. — О, в самом деле? — Да, вот как сейчас, когда вы надеваете на себя эту маску «чопорного короля драмы». — Что? Я никогда... — экспрессивно прижав к груди ладонь, Волькарин шумно давится возмущением. Нет, погодите-ка, Рук просто, как всегда, скрывается от ответа за своей несерьезностью! Абсурдный мальчишка! Эммрик откашливается и добавляет строже: — Вы что-то хотели, Рук? — Да... Нэв показалось, вы были рассеяны. Она редко ошибается, так что я хотел убедиться, все ли у вас хорошо. Интересно, Нэв действительно переживает или это только предлог?.. Так, Волькарин, отставь размышления! Наверное, брови Эммрика невольно взлетают ко лбу, или Эммрик на секунду отводит в сторону взгляд, но Рук, расценив этот жест как подтверждение своего беспокойства, взбирается на добрую тройку ступеней выше. Растерянный некромант инстинктивно отступает на шаг назад, и только это, надо полагать, останавливает Рука от дальнейшего приближения. Точно порицая себя за несдержанность, юный гость скромно прибирает свои движения. — Это из-за того, что случилось за столом, я прав? Нет, ну разумеется, нет! То есть, в каком-то смысле, конечно, да... Но как же объяснить Руку истинную причину того смятения?.. Создатель, лучше уж не говорить про нее ничего – да, так намного лучше! – и Эммрик, сомкнув ладони, цепляется за подкинутую Руком тему, как за спасение. — Ох, Рук, об этом... Спасибо, что встали на мою сторону, однако не стоило. Тааш и я до сих пор в поисках точек соприкосновения. Боюсь, ваше публичное заявление могло пошатнуть хрупкий мост, образовавшийся между нами. Я глубоко признателен, и все же... — Эммрик, — мягко, но в то же время беспрекословно обрывает его собеседник, с той же мужественной серьезностью, как тогда, в обеденном зале, когда ноги Эммрика определенно подкосились бы, не сиди он на стуле заблаговременно, — Тааш нужен кто-то, кто твердо скажет, когда им нужно остановиться, особенно теперь, когда мы все немного, как на ножах. Пока вы – часть этой небольшой команды, я никому не позволю вас притеснять. Несправедливо, по крайней мере. — Я бы не назвал это притеснением... — Тем не менее, если я вижу конфликт, как хороший лидер я обязан его решить. Знаете, для гармонии с собой, концентрации внимания в ответственный момент... вот этого всего, о чем вы как-то говорили, помните? — Верно, — коротко улыбается Эммрик. Приятно, что Рук взаправду прислушивается к его словам и, особенно, их поддерживает. Да, пускай он снова посыпает непростую тему щепоткой своей развязной шутливости – профессор уже привык, что таким неказистым способом юноша искренне пытается сделать любую ситуацию чуть приземистее. Само желание его произрастает отнюдь не из увеселительных побуждений, а Эммрику, честно говоря, хватает уже и этого. Вот и сейчас, смущенно проходя пальцами по перилам, поначалу не поднимая глаз, парнишка выдает очередную нелепицу: — К тому же я не хочу, чтобы из-за накопившихся в команде дрязг Манфред съехал. Он очарователен. И это злосчастное «очарователен» окончательно выбивает Эммрика из колеи. Бесспорно, Манфред – тот еще очаровашка, но то, как Рук, кокетливо стрельнув глазками, произносит это Эммрику прямо в лицо, как неуловимо закусывает губу после... В общем, пальцы некроманта сами собой тянутся к вороту, отчего-то ставшему поразительно тесным. Эммрик точно сходит с ума – или сойдет, если продолжит об этом думать, – но неужели Рук с ним... флиртует? Дерзко, но в то же время невинно, скрывая свое истинное откровение за стыдливой личиной Манфреда. Смутно знакомым кажется это ненавязчивое поведение, легкая обольстительная улыбка, едва заметно отпечатавшаяся на чужих губах – да, Эммрик и сам, в бытность свою молодым студентом, прибегал к похожему поведению, когда, не представляя степени взаимности возникших между ним и кем бы то ни было чувств, деликатно обозначал желанному партнеру свои намерения. Или в этом-то и заключается вся проблема? Что он, привыкший пользоваться искусством тонкого соблазнения, теперь замечает его там, где его и вовсе не может быть? Или все еще проще, и просто Эммрик до сих пор находится под впечатлением от недавно произошедшего?.. Или все же Рук и тогда флиртовал с ним?.. Да что ж такое! Не выдает ли Эммрик желаемое за действительное? Отставим то, что он вообще внезапно начинает чего-то этакого желать, что произойдет, если он даст волю своим ощущениям? Не отпрянет ли Рук, испытав к нему отвращение? Старый извращенец зарится на молодую кровь... ага, как же. Поставив на кон все ради пришитой белыми нитками гипотезы, не потеряет ли Эммрик то, что имеет?.. Спасительная догадка, наконец, озаряет его: а ведь вся прелесть ненавязчивого флирта заключается в том, что он, собственно, ненавязчивый. Почему бы и не рискнуть? Так сказать, осторожно проверить свою теорию... Если этот комплимент Манфреду не значит ровным счетом ничего, Рук и не заподозрит, что ответы Эммрика подразумевают под собой что-то личное... Эта мнимая неуязвимость придает некроманту уверенности, и на его лице расцветает обворожительная улыбка. Да, в эту игру могут играть двое. — Уверен, Манфред считает вас не менее очаровательным. О, этот Манфред считает Рука самой невероятной личностью во всем Тедасе и с каждым днем только заново находит своему мнению подтверждение. Эксперимент увлекает его, и Эммрик опускается на ступеньку ниже, демонстративно сокращая и без того небольшую дистанцию между ними. — Ну не знаю. С тех пор как я девять раз подряд обыграл его в «камень, ножницы, бумагу», он, похоже, не горит желанием со мной общаться. Опять отшучивается, легко и непринужденно. Не замечает? Но в то же время и в глаза смотрит, и, отзеркаливая собеседника, навстречу ему шагает... Неясно. Ни в коем случае нельзя останавливаться. — Напротив, — расчетливый спуск на ступеньку вниз, — Манфред счастлив проводить с вами время. Как для духа любопытства, вы представляете для него большой интерес. — Правда? — беззаботный подъем на ступеньку выше и улыбка, проявившаяся чуть яснее. — Что же такого интересного во мне может быть? — Скажем, ваш неиссякаемый энтузиазм, — Эммрик дерзко преодолевает сразу две ступени. — Рядом с вами даже Манфред заряжается им. — Что ж, — Рук останавливается прямо перед Эммриком, с хозяйской наглостью поставив одну из своих ног на его дощечку, — тогда, возможно, Манфреду стоит почаще проводить со мной время. Ну, знаете, для зарядки. Юноша вызывающе глядит на профессора снизу вверх, так близко, что достаточно повести ладонью, чтобы невзначай запутаться пальцами в его волосах. Интересно, какие они на ощупь?.. Томный взгляд из-под полусомкнутых век, расслабленная улыбка, лучистая морщинка в уголках игривых глаз – Эммрик не может понять, кому из них принадлежит это выражение. Это все еще ничего не значащий диалог, верно?.. Его бессознательно клонит вниз, в глубину бездонных черных зрачков, и Эммрик почти проигрывает этому искушению, пока его злосчастная худая кисть не соскальзывает вниз по перилам. Подушечками пальцев натыкается он на что-то теплое и неподвижное – это чужая пясть с упругими голубыми жилками, – и прежде, чем он успевает понять это, он поглаживает кожу Рука ласковым неторопливым движением. Очнувшись, точно от миража, испугавшись нахальства своих же действий, Эммрик вздрагивает; болезненно резко гаснет его еще недавно сиявшая харизматичной уверенностью улыбка. Как ошпаренный, стыдливо прижимает он свои нетвердо сжатые в кулак пальцы к груди, и опускает взгляд, не смея даже заглянуть в чужое лицо и увидеть там... да что угодно увидеть. Рук откашливается и, насколько Эммрик может судить, отступает на ступень назад, тоже отворачиваясь. — Так, значит... у вас точно все точно хорошо? — Да, Рук, абсолютно. И если вы пообещаете, что впредь позволите мне говорить за себя самому, будет еще лучше. Наконец, Эммрик находит в себе смелость поднять глаза. — Хорошо, это я могу, — Рук одобрительно ему улыбается, но уже знакомая Эммрику таинственная тоска прозрачной пленкой застилает его очи. И снова эта натужная почтительная сдержанность, снова тяжело дающаяся дистанция!.. Почему вдруг так хочется его обнять?.. — Значит, еще увидимся? — Ну разумеется, Рук! До встречи. И Рук, разворачиваясь, уходит. Точнее он спускается с лестницы, а затем застывает в дверном проеме, так до конца и не открыв дверь. — Эммрик... — тихо обращается к нему юноша со спины. — Да, Рук? — Я собирался отправиться в Арлатан. Составите мне компанию? — К сожалению, не смогу, — Эммрику жизненно необходимо провести остаток дня в одиночестве. — Я должен отослать в Некрополь одно официальное прошение. Передавайте завесным странникам мои наилучшие пожелания. Голова Рука склоняется в кивке, и он покидает комнату. Эммрик застывает, не веря своим глазам. Рук такой же, каким был при их первой встрече.

***

Волькарин и сам не знает, как мог он, давно переборовший свою неугомонную жажду любви человек, столь некстати увлечься Руком до такой, мягко скажем, абсурдной степени. В какой момент произошло это непоправимое? Когда он в бескорыстном стремлении познакомиться со своим командиром ближе в мельчайших подробностях распланировал их короткую прогулку среди могил и несколько часов перед тем, повинуясь внезапному порыву сделать все максимально качественно и красиво, дегустировал лучшие сорта чая? Когда однажды Рук спонтанно огорошил его своим ни к чему не обязывающим комплиментом? Или когда Рук, посмотрев на него с той взрослой, рассудительной серьезностью, приоткрывшей Эммрику всю глубину его закаленной огнем души, подарил некроманту самые величайшие из даров – силу, надежду, стремление? Нет, наверняка все куда плачевнее, и Эммрик пропал уже тогда, когда впервые узрел Рука в деле, еще там, в Некрополе, где он, красивый и гордый, как сама жизнь, затмевал собою торжество смерти. Создатель милостивый, а ведь Волькарин вполне способен на это. Нелепыми теперь кажутся Эммрику те хлипкие оправдания истинной природы своих чувств по отношению к Руку перед самим собой. Неужели то, что он ни разу не задумывался о его плоти, автоматически делает эту привязанность исключительно «одухотворенной» и «возвышенной»? Ха, какое самоуверенное заблуждение! В суете быстротекущих лет Волькарин совершенно упустил из виду, что его тонкая и романтичная душа всегда мертвой хваткой вцепляется в первую очередь в саму персоналию, а не образ, и, вспыхнув однажды, горит до конца, пока те дрова, что разожгут это пожарище, полностью не исчезнут. В случае с Руком... что тут скажешь? Им просто невозможно было не увлечься. Эммрик падок на обладателей горячих голов, сердец и, чего уж там, горячих тел тоже, а Рук как назло сочетает в себе все вышеперечисленное. Это какое-то возмутительное преступление! Прекрасный юный эфеб, ну разумеется, он не мог не заполонить собою чужие мысли, медленно, но уверенно овладевая новой каждый день. И вот, с подачки нелепого случая, теперь он их единственный и полноправный владелец. Не то чтобы Эммрик жалуется. Для него, подзабывшего все прелести романтической окрыленности, это свежее и волнующее ощущение – что глоток добротного антиванского вина, внезапно обнаруженного в самом дальнем и пыльном углу кладовки. Настоявшееся за несколько долгих лет, теперь оно пьянит его и дурманит голову с большей силой, и все бы ничего, но, к несчастью, Эммрик с детства отличается от других людей особой чуткостью и впечатлительностью. Точно оголенный нерв, остро воспринимает он каждое эмоциональное потрясение и, подобно коллекционеру, сохраняет в памяти, сколько хватает силы. Стоит ли говорить, что идея «интересующегося Эммриком Рука» входит в разряд наиогромнейших потрясений?.. Так что да, Эммрик нечаянно загоняет себя в глухую западню из растерянности и бессознательных переживаний. И, как и любое другое сильное чувство, Эммрик трусливо топит его в работе. Правда неизвестна, а Рук достаточно мил, чтобы не указывать на их непомерную разницу в возрасте или прямым текстом говорить, что любое отличное от того, что уже есть, внимание на самом деле ему безразлично. И это еще не говоря о том, что отношения Эммрику сейчас вообще не нужны! Не тогда, когда на горизонте маячит исполнение его давней мечты... Так зачем искушать судьбу? В тот же день Эммрик отправляет вышестоящим некромантам запрос на выдачу трупа одного из жертв загадочного некроманта, пособника проникнувших в Некрополь тевинтерцев, и уже к концу этой недели с головой погружается в привычную ему деятельность. Медитативность работы с усопшими на краткий миг привносит мертвецкий покой и его собственной душе. Изучая хитросплетения следов чужой магии, невольно вспоминает Эммрик времена начала своей официальной службы. Тогда большую часть времени он проводил в компании Йоханны Хэзенкосс, своей давней подруги, и подчерк этого таинственного некроманта чем-то напомнил ему ее нестандартный подчерк. Было в нем что-то столь же дерзкое и нетерпеливое, талантливо и лаконично пробивающее себе путь к главной цели. Но, что куда хуже, он, как назло, напомнил Эммрику и то, какие парадоксальные дружеские отношения царили тогда меж ними – точнее, то обстоятельство, что и делало их таковыми. Она, по натуре своей более грубая и волевая женщина, всегда считала Эммрика тюфяком, и всякий раз, когда все в нем как впервые трепетало от нового романтического интереса, того самого, единственного и вечного – вечности которого, правда, к несчастью и не по его воле, хватало в лучшем случае на пару месяцев... – Йоханна громогласно поражалась широте его затуманенной чувствами глупости. Меж тем всегда она утешала его, когда очередной человек бесцеремонно разбивал его открытое для любви сердце, и, какой язвительной бы ни была большую часть времени, беспрекословно оставалась на его стороне. Множество ночей проводили они, обсуждая его непутевых бывших, прежде чем Эммрик снова приходил в себя, а Йоханна прекращала дарить ему свою странную прямолинейную нежность. Может, потому и была она к его новым пассиям всегда строга, придирчива и скептична, ведь лучше всех понимала, что любовь творит с ее бедным мягкотелым мальчиком. Но как бы ни топталась по нему жизнь, отказы не сумели ужесточить его. Каждый раз Эммрик находил утешение в Йоханне и общении с дружелюбными духами. Она одна знала все его печали и страхи, одна с готовностью – и да, не без раздражения... – всегда смиренно выслушивала их. Подбадривающим ощущалось ее грубое слово, ведь никто не может латать душевные раны вернее лучших друзей. С ней одной делил он и свою радость, и самые сокровенные желания... Оттого больнее было потерять Хезенкосс за ее же гордостью и амбициями. Наверное, как раз тогда Эммрик и прекратил раскрывать другим свое сердце. Он закрылся для любви, надолго, наглухо, пока Рук не отыскал ключи к его затянутой паутиной двери. ...И снова Эммрик, как тот глупый и влюбленный молодой человек, думает о каком-то вздоре, вместо того чтобы продолжать исследование! Сколько можно? Ох, нужно попросить Манфреда заварить ему крепкий чай... Желательно тот, что точно успокоит нервишки. Нельзя взывать к душам, когда собственная в раздрае. Эммрик делает небольшой перерыв, чем совершает неосознанную ошибку – полчаса спустя, когда он, отдохнувший и посвежевший, заново погрузившийся в процесс с головой и практически не замечающий ничего более, возвращается к телу, к нему в комнату неслышно заходит гость и дарит привет, полный замешательства и удивления. Рук, ну конечно. Кто ж еще в целом Тедасе это мог быть?.. Самое поразительное во всей ситуации даже не то, что Эммрик, находясь в одной комнате с тем, из-за кого, собственно, и перепутаны его мысли, проводит сложнейший сеанс заклинания трупа без сучка и задоринки, а то, что Рук как ни в чем не бывало просто берет и говорит после, что Эммрик довольно хорош собой за работой, будто бы это не выбьет из-под ног некроманта почву, будто бы не лишит сна на весь ближайший остаток месяца. И – экая неожиданность! – Эммрик теряет сон. Может, не на такой долгий срок, конечно, но на одну конкретную ночь так точно. Вначале потому, что его спонтанная догадка о Хезенкосс подтверждается – чему Волькарин не рад ни в коей степени, – затем потому, что боль заточенных ею душ до сих пор отзывается в теле неприятными ощущениями. Безрассудная женщина! Кто в своем уме пойдет на такое? Проводить ритуал по превращению в лича на самой себе, в неконтролируемых условиях, без практического опыта да еще и вовлекать в это ни в чем неповинных существ! Совсем неудивительно, что даже при всех ее знаниях и умениях она загоняет себя в эту неправильную, неполноценную оболочку – чудо, что она вообще в процессе своей безумной выходки выживает. И для чего? Чтобы в очередной раз показать Эммрику, какую опасную для окружающих форму может принять ее напыщенная гордыня? Эх, Йоханна... Эммрик бы искренне порадовался за тебя, если бы ты соблюдала непреложные правила и держала свой талант в рамках гуманности и приличия. Тебе одной известно, как много значит для Эммрика этот переход в состояния бытия между жизнью и смертью – не только его собственный, но в той же мере и чей-то. Не оттого ли новое появление Хэзенкосс в его судьбе смахивает на жестокую насмешку кого-то свыше? Как напоминание, что он-то, сделавший для изучения личей больше, чем она, до сих пор топчется у порога, пока его бывшая подруга вовсю стремительно перескакивает его. А ведь Эммрик вполне готов: он избавляется практически от всего, что в той или иной степени тяготит его. От всего, кроме панического страха неудачи, конечно же, цена которой – потеря жизни. Теперь еще и новая напасть – красивая, юная, непринужденно отсыпающая ему комплименты, заглядывающаяся на профессора дольше приличного... Неужели в конечном счете придется отказаться и от нее, так и не распробовав на вкус, не прикоснувшись?.. Забавно, между ним и Руком еще даже нет романтических отношений, а думать о разлуке с ним уже практически невыносимо. Когда Эммрику все же удается продраться сквозь тернии рассуждений и безмятежно закрыть глаза, покой так и не настигает его – на обратной стороне век он видит прекрасное молодое лицо, с ободрением улыбающееся Эммрику. «Я рядом, чтобы вас поддержать», «вы так восхитительны в своем деле» – ну не могут же эти слова значить что-то другое? Если случайный взгляд еще можно интерпретировать как-то не так, то это? Увольте. Рук явственно выказывает ему ненавязчивые знаки внимания, но все равно природа данного интереса по-прежнему остается для Эммрика неизвестной. Он достаточно зрел и честен с самим собой, чтобы признать: да, с недавних пор при мысли о романтических отношениях с Руком трепещет сердце, но... трепещет ли сердце Рука? Может ли весь этот интерес быть учтивым проявлением вежливости? Может ли Рук быть так мил, просто наблюдая его смятение? Может ли его внимание доставаться Эммрику как жестокий утешительный приз?.. Горько раненый множественными отказами, боится Эммрик обжечься вновь. Кто знает? Может, в этой обреченной на недопонимание от второй половинки жизни он влюблен в свой последний раз, и эта финальная лебединая песня в случае провала обернется для него неким подобием катастрофы?.. Эммрик чувствует, что должен пройтись. Хотя в Тени и невозможно определить точное время суток, прямо сейчас по обговоренному расписанию все его сопартийцы спят – и, что самое главное, Рук, скорее всего, отдыхает тоже, – а значит, Эммрик вряд ли кому-нибудь помешает. Главное не потревожить Манфреда, его вечно бодрствующего товарища... Если Манфред и слышит, как приоткрывается входная дверь, то точно не идет за некромантом следом. Эммрик неспешно поднимается на балкон, залитый ярким светом. Он часто приходит туда подумать, окинуть взором открытую местность. Иногда он замечает, как внизу то тут, то там гоняет Рук и, опираясь локтями на перила, с улыбкой засматривается на его подтянутую... Так, стоп. Конечно же, в первую очередь он приходит сюда, чтобы полюбоваться Тенью. Для того, кто изучает ее большую часть жизни, оказаться в ней физически – невероятное везение. Надо быть абсолютным дураком, чтобы не использовать это обстоятельство в своем деле. Все здесь чувствуется сильнее: и течение магии, и присутствие духов... И отравляющая тяжесть божественного вмешательства, прозрачная тонкость Завесы – давление ответственности, которое никому не хочется ощущать. И сегодня это острое беспокойство окружающего пространства как назло пронизывает собою воздух. Резонируя с собственным беспокойством Эммрика, оно, разумеется, не помогает ему придти в чувство. Может, занять себя чем-то? Монотонная рутина порой отвлекает от назойливых размышлений. Эммрик дарит пустоте свой глубокий вздох и задумчиво спускается к кухне. Так, что тут есть? Раз уж он все равно не забудется сладким сном, стоит ли приготовить команде завтрак? И заодно сделать что-нибудь особенное для... Черт! Почему мысли неустанно возвращаются к нему? Надоело! Эммрик придвигает к камину стул и понуро опускается на него следом. Блики рыжих всполохов играют в его серебряных волосах и обрамляют теплым светом нежную блеклую кожу. Забавно, но этот огонь никогда не гаснет – что-то в Тени без устали поддерживает его горение. Рядом с ним никогда не бывает холодно и, поразительно, одного его сияния хватает целой огромной комнате. Прямо как... Эммрик роняет лицо в ладони, даже ими ощущая всю теплоту и румяность своих заалевших щек. Устало помассировав переносицу, находит он силы выпрямиться и, чтобы окончательно отвлечься, придвигает к себе стоящий возле камина ящик. Ну-ка, что там у нас? Клубни картофеля?.. Сгодится! Если руки Эммрика будут заняты хоть чем-то, он, вероятно, сконцентрируется на этом действии, а не на том, на ком не надо концентрироваться. Вначале Волькарин отрезвляет себя холодной водой, когда сгоряча перемывает все содержимое деревянной коробки, затем, посчитав, что такого количества овощей с головой хватит на званый ужин для всех друзей и союзников, решает нагрузить себя чуть менее бесполезным занятием. И, как когда-то в далеком детстве, для своего же спасения Эммрик заставляет себя внимательно срезать кожуру одной непрерывной полоской, а приземлившиеся на пол очистки щедро скармливает жадному пламени. Первая картошка, вторая, пятая, девятая... На какое-то время Эммрик действительно обретает долгожданный покой, пока нечаянный порез пальца не возвращает его к мыслям об очевидном. Эммрик прислоняет кровоточащую ранку к губам. А вот Рук... Рук обращается с любым лезвием аккуратно и утонченно – с кинжалом Соласа, скажем, в частности. Эммрик и представить себе не мог, чтобы кто-то на всем белом свете мог похвастаться той же грациозностью и изяществом. Можно ли завидовать неодушевленному предмету? Эммрик тоже хотел бы, чтобы эти крепкие мужские ладони плотно сжали его и... А, собственно, и что дальше? Разве нужен необузданному жеребцу нежный хилый старик?.. Потерявший всякую надежду заинтересовать кого-либо, уже давно обретает Эммрик смирение со своим нескончаемым одиночеством. Разве есть еще в мире безумных любовных страстей для него местечко? Для того, чья молодость неотвратимо оттекает, как речная вода. Для того, кто усыхает день ото дня, жалко и медленно, чья пьеса давным-давно сыграна... Почему на ее сцену выходит Рук и смело шагает на иссохшую землю? Почему там, где проходит он, восходят диковинные цветы, и жизнь сквозь сухие трещины ключом пробивается в тщедушном теле?.. Почему, Рук? Что такого в своей скромной жизни сделал Эммрик, чтобы вас заслужить?.. Почему сейчас? Именно в тот момент, когда прошлое настигает его, а давняя мечта о бессмертии как никогда близка к своему осуществлению... Подло, жизнь, очень подло! Йоханна делает из себя лича – пока на половину, конечно, но тем не менее, – и Эммрик чувствует свою косвенную вину за это. Может, не прожужжи он ей тогда все уши о великих магистрах Некрополя, может, сохрани он сокровенное при себе... В общем, Эммрик не имеет права допустить ее полного превращения. Уникальный случай Хезенкосс вновь напоминает Эммрику о своем будущем обращении. Последние годы он только и делает, что готовится к сакральному перерождению: очищает разум, завершает земные дела, худо-бедно учится примиряться со своей вероятной смертью. И если... то есть, когда он, наконец-то, решится пойти на риск, рано или поздно он будет вынужден отказаться от своих смертных привязанностей. Так разумно ли заводить их теперь? Ведь в конечном счете Эммрик не сможет и любить Рука, и быть личем одновременно. Не проще ли, защищая их обоих от боли, продолжать выдерживать с юношей почтительную дистанцию?.. Да, и изнывать долгими ночами после. И закусывать губы всякий раз, как они, своевольные, снова захотят отведать вкус пока еще незнакомого запретного поцелуя. С другой стороны, до этого времени еще далеко. Не первый год Эммрик откладывает щедрое предложение, так с чего бы ему принимать его теперь? Безусловно, сейчас обстоятельства в виде двух сбежавших на свободу богов переворачивают правила игры с ног на голову, но в остальном, если подумать, за все то время, что Эммрик здесь, после встречи с Гиланнайн и кошмара в Вейсхаупте, он как-то так и не бежит вымаливать у великодушных личей спасения. Потому что он трус или потому что рядом с Руком Волькарин, наоборот, чувствует себя храбрее, чем прежде? Под его началом Эммрик, не кривя душой, готов схватить этот кухонный нож и вонзить его Гиланнайн или Эльгарнану в сердце. Кто знает, может с Руком за его плечом, Эммрику достанет мужества взглянуть в глаза даже самой смерти... Ха, как наивно. Да ему недостает мужества даже для того, чтобы сказать Руку в глаза о том, кем Эммрик на самом деле видит его и в дальнейшем желает видеть. В тишине обеденного зала протяжно скрипит дальняя дверь. — Эммрик?.. — голос с выразительным антиванским акцентом прерывает череду скачущих с темы на тему размышлений. Черноволосая голова его обладателя озадаченно выглядывает из дверного проема. — Луканис! — прекращая чистить овощи, сердечно улыбается ему Эммрик. — Какая встреча. Что вы здесь делаете? — Я здесь живу. — Ах, — мужчина сконфуженно сводит брови, — верно... — Эммрик, что вы здесь делаете? — Подумал, что вам не помешает помощь в приготовлении завтрака. Ворон красноречиво выгибает бровь. — Ночью? Андрасте, что же ему сказать?.. — В Тени проблематично следить за временем... Помимо прочего я всегда встаю спозаранку, — поспешные оправдания некроманта не производят на Луканиса должного впечатления. Тогда Эммрик добавляет, откашлявшись: — Знаете, еще учеником, если какая-то задачка не давала мне покоя, я всегда размышлял над ней во время повседневной рутины: пока мыл склепы или, скажем, — он чуть приподнимает руки, — чистил картошку. Понимаете, эта монотонность помогала отвлечься. Луканис хмыкает. — Если она помогала вам отвлечься от чистки картошки, то поздравляю – из вашей картофелины получилась маленькая соломинка. Стильная, но бесполезная. — В самом деле?.. — Эммрик недоуменно опускает голову вниз. И действительно, в потоке мыслей он совсем не замечает, как проворачивает одну и ту же картофелину вокруг своей оси уже несколько раз. Как неловко! — Ах, прошу прощения. Наверное, только слепой не обратит внимания на смятение, едва ли не физически окружающее профессора. Скованная поза, сведенные вместе ноги – Эммрику не хватает только кричащего плаката над головой: «Привет, я чувствую себя растерянно». Луканис не дурак и, хоть и молчит, наверняка подмечает нервное состояние своего собеседника. Даже Злость, в любопытстве склонившись над некромантом, шипит: — Пахнет. Тоской. И сожалением. Сердце. Горячее! Хочет говорить. Но молчит. Какой вредный дух! Поучиться бы ему приличиям у Манфреда. Какая разница, чем там от кого несет? Такие вещи – личное дело каждого, и Эммрик не намерен ни с кем их обсуждать. Не сейчас, по крайней мере, не тогда, когда он и сам ни в чем до конца не уверен. Но Луканис, этот наблюдательный и понимающий человек, не наседает на него с расспросами, не дает неуместных советов, а просто, оперевшись ладонью на спинку стула, осведомляет приятеля деловито: — Эммрик, недавно Виаго передал мне бутылку красного полусладкого. Я проверил, оно не отравлено. Если вы хотите ее распить... — Ох, мой милый Луканис, не стоит беспокоиться обо мне. — Я беспокоюсь за сохранность своей картошки. Спонтанный короткий смех вырывается у Эммрика из груди. Ненавязчивая забота Луканиса трогает профессора до глубины души. Как же тут останешься равнодушным? — Пожалуй, я бы мог пропустить бокальчик. — Замечательно, а работу с ножом оставьте этому ассасину. Ворон деликатно вынимает из рук некроманта остатки картофелины и кухонный нож. Без сомнения, замечает он и маленький свежий порез, алой полосой красующийся на чужом пальце, но тактично выбирает не упоминать о нем между делом. Вместо этого он берет два стула, один ставит напротив огня, по соседству со стулом Эммрика, другой, как своего рода столик, располагает меж ними. Ничейную сидушку занимают два бокала и вино, и остаток того времени, что теоретически зовется в Тени ночью, проходит за размеренной дегустацией урожая сорок седьмого года и неспешными разговорами ни о чем, но в то же время обо всем на свете. И почему только Эммрик раньше не подумал, что приятная компания отличающегося от тебя во мнении человека, да еще и за бокалом расслабляющего напитка, так хорошо помогает собирать воедино мысли? Или это алкоголь потихоньку начинает туманить его мозги?.. Как бы то ни было, в какой-то момент Эммрик даже решается заговорить о своей проблеме, не напрямую, окольными путями, но тем не менее: — Луканис, чисто гипотетически, если бы год назад вы знали, что станете узником Костницы... или знали бы, что какое-то другое аналогичное по тяжести обстоятельство разлучило бы вас с внешним миром... и тут, я, конечно, говорю чисто гипотетически, и тут вы бы встретили человека, с которым... с которым отчаянно захотели бы провести остаток лет, вы бы пошли на это? Зная, что это невозможно, что вам достанутся от силы жалкие месяцы, что в скором времени вас разлучат, а оба ваши сердца будут разбиты. Чисто гипотетически. Мужчина задумчиво чешет подбородок. — Начнем с того, что я не любовных дел мастер, в отличие от Илларио, и никогда никем так сильно не увлекался. Но чисто гипотетически... наверное, да, пошел бы. Жизнь, Эммрик, всего одна, и, как говорят у нас, никогда не знаешь, чья оборвется сегодня – твоя или твоей цели. И что теперь, весь остаток своих дней сидеть и трястись? Нет! Нужно забирать все, пока есть возможность, и если бы завтра кого-то из нас не стало, я был бы благодарен тем мгновениям, что мы пережили, пока могли, — Луканис отпивает глоток. Потом, заглядываясь на огонь, добавляет тише и мрачнее: — Мне было к кому возвращаться оттуда, из Костницы – к моей семье, к моему Тревизо. Думаю, такие маленькие слабости придают нам силы, как бы противоречиво это ни звучало. — Истинно так, — Эммрик поднимает бокал, оглашая тост, — за наши персональные слабости. По обеденному залу разносится хрустальный перезвон стекла. Через минуту тишину снова нарушают, на этот раз скребущие деревянную дверь коготки. Это Ассан просыпается ото сна и по обыкновению пытается проникнуть на кухню, чтобы, пока Даврин не видит, поклянчить у Луканиса чего-нибудь вкусненького. Вот оно, утро. — Похоже, мне пора, — Эммрик встает со стула. — Спасибо за приятное времяпрепровождение. Они обмениваются прощальными кивками, прежде чем Эммрик с опасением быть опрокинутым открывает дверь и впускает внутрь маленький грифоний ураганчик. Нужно добраться до своей комнаты, пока никто другой не видит. Пока капитан не видит. Он-то по-любому перехватит его и начнет задавать вопросы, и – кто знает? – в этот раз Эммрик может не удержать язык за зубами и обо всем ему проговориться. Профессор доходит до своих покоев без приключений и, довольный этим обстоятельством, задумчиво усаживается на письменный стол. Под руки ему попадается позабытая с прошлого вечера черепушка, и он, улыбаясь своей рассеянности, ласково поглаживает ее пальцами. Простодушный ответ Луканиса прочно заседает у Эммрика в голове. Есть в нем неопровержимая и в некотором роде пристыжающая его доля истины – Эммрик не добьется ничего, если будет просто «сидеть и трястись», ни в случае становления личем, ни в случае гипотетических отношений с Руком. Кто из них двоих взрослый и состоятельный, в самом деле? Это ж просто смешно, который день убегать и прятаться от сердечных чувств, будто бы это не Рук, а Эммрик только-только разменивает свой третий десяток! С его-то опытом Волькарину вполне хватит мужества, чтобы одним односложным вопросом окончательно прояснить ситуацию между ними. С его опытом отказов так точно. Хотя пойди еще разбери, что страшнее: холодно отвергнутые чувства или горячо принятые... С его грандиозными планами на будущее отношения – это балласт, а не благоприятный исход событий. Наверняка известно одно – настрой Рука ни в коем разе нельзя назвать нейтральным. Всю глубину симпатии еще предстоит как-то выяснить, пройти вброд, борясь с разрушительным желанием захлебнуться, а пока на первых порах достаточно будет и этого. Много ли надо, чтобы просто задать вопрос? Как минимум Эммрику точно есть на что надеяться. Что бы сделал на его месте Рук? Он-то точно не зацикливался бы на всех этих «а что, если». Он бы не раздумывал о том, что произошло с ним в прошлом, сколько людей до этого отказались от его любви. Он бы просто пошел и сделал все, что в его силах – да, определенно сделал бы, так что... чем Эммрик хуже? И вообще, все те же двадцать, может быть, десять лет назад – с годами все сложнее уследить за временем... – Эммрик и сам мог похвастаться завидным навыком обольщения. Улыбнись тут, улыбнись там, делай все от чистого сердца – интересно, работают ли те же приемы, как прежде? Может, это только вино, но после того, как Эммрику удается криво-косо выговориться, появляется какая-то толкающая на безрассудства легкость в душе. А почему бы и не рискнуть? Что, собственно, он теряет? Спустя сотни бессмертных лет он даже и не вспомнит об этом маленьком, но кажущимся архиважным в моменте инциденте. Только надо сделать все по красоте: в очередной раз прибраться в комнате, обдумать правильные слова, уложить волосы, подравнять усы, попросить Манфреда не мешаться... Стоит ли поделиться с Руком чем-нибудь откровенным? Скажем, доступной лишь чуткому взору некроманта красотой окружающей их Тени... Стремительный внутренний порыв поднимает Эммрика со стола. Решено, он расскажет Руку о своих наблюдениях. Сегодня же.

«Если ваши знаки внимания ко мне не ограничатся дивными комплиментами... меня это весьма заинтересует».

— Эммрик