brutus by the buttress
***
Люк молит: «Остановись». Эймонд, как бы ни хотел, не может. Он слаб, неволен над своим телом. Из глубины груди раздается задушенный слабый звук, протест, кажется, даже крик, но чей — разобрать попросту невозможно. Его руки, —
а его ли это руки?! — обвиваются цепкими лозами вокруг шеи племянника.
Испепеляющий пустырь души ревет бурей; волны накатывают, лижут сначала ноги, через секунду — грудь, и вот он уже задыхается, потому что соленая вода попадает в ноздри. С каждой тщетной попыткой хотя бы на секунду вынырнуть он оказывается затянут глубже, глубже. Все тело пронзает жгучая боль.
Я не хотел… Я
не хотел. Я НЕ ХОТЕЛ! Янехотелнехотелнехотел.
Дурная мантра стучит в голове набатом септонских наставлений. Тех самых бесполезных мычаний и исповедей, которыми заставляла все детство заниматься бездарная, бесполезная свиноматка, которая с гордостью зовет себя их матерью. Было бы
о ком гордиться.
Шея в руках его хрустит. Этот звук, Семеро, этот звук, то, с каким влажным хлюпаньем Эймонду так просто удается оторвать голову Люка…
Он не достанется никому.
Ни за что. У Люка есть один хозяин, он не более чем собственность, игрушка в коллекцию, даже не красивая фарфоровая кукла, а так, просто… что-то. Нечто эфемерное и уродливое, но возведенное в апогей красоты. В нем ничего особенного. Ни-че-го.
Гнев. Ревность. ЧТО ЭТО?! Желание. Обладать. Как же тяжело дышать, как тяжело, будто грудную клетку резко придавило многотонным камнем, нет, будто Вхагар встала на него и раздавила.
Нет, нет, нет, все не то. Гораздо хуже. Прозаичнее. Эта тянущая вниз тяжесть, к земле, ниже земли. Он уже тут. Уже под землей, закопан в глубокой яме, похоронен. Не так как полагается драконьему всаднику. Его жрут черви; изнутри и снаружи, чувствуется, как они прогрызают маленькие дырочки в его коже, как забираются внутрь, глубже, ползают под кожей и разъедают мясо; оставляют свое потомство, которое тоже, только вылупившись, разъедает его изнутри. Ему кажется, что прямо сейчас по нему ползают личинки, заползают под одежду, под повязку, в пустую глазницу где однажды,
до Люка, у него был глаз.
Плохо. Плохо, плохо, почему так?!
Эймонд ничего не сделал. Он не заслужил этого чувства. Он не хочет
это чувствовать, что это!? Что это такое, почему в голове так громко и так неприятно жужжит, почему сердце будто наливается кровью, становится тяжелым, по рукам почему-то тянет дрожь, и не от нервов... Он по праву единственный кто может владеть этим животным, этим Веларионом; в Пекло, этим Стронгом! Безродной шавкой которой даже нет места в Вестеросе; разве что в Лисе, в доме блаженств. Кто дал ему право ходить по одному и тому же камню вместе с Эймондом!? Почему ему было позволено
ЖИТЬ так долго, почему он так долго находился у Эймонда на глазах, нет, нет... что-то не то... не-е-ет... тут все гораздо сложнее.
Невозможно дышать. В секунду, его накрывает, и больше Эймонд не подвластен сам себе, нет. Животное, настоящее, скрытое глубоко за множеством цепей и замков вырывается наружу приступом гнева; да, ярость. Ярость приходит на смену завести. Завести, что улыбки Люка принадлежат другим. Недостойным. Уродливым. Тварям.
Да как он мог? После всего? После помилования, хотя он заслуживал смерти, он явно заслуживал - малолетний предатель и интриган, вот кем был его племянник Люк.
Красивый. Стройный. Высокий. Кудрявый. Пахнущий морской солью оттого, что часто в Дрифтмарке.... Да. Да. Таким он был, до того как стал распутным. Вертеть своим задом как не попадя, а ведь чего только Эймонду стоило... Просто оставить его. Да. Надо было сбросить его со стены. Или четвертовать. Заколоть, в конце концов, или сморить...
Руки немеют; эта… злоба, слепая досада, как яд расходятся от сердца, перекрашивая кровь в черный.
Тук-тук; тук-тук.
С каждым стуком сердца становится хуже; больнее,
приятнее, и восприятие наконец искажается в кривую неизвестных последствий. Столь же непредсказуемо, как течение времени и последствия решений, казавшихся верными. Нет ничего верного. Есть только то, что имеет последствия сразу, и то, что потом.
Исключение — только это. Или это не исключение? Эймонд не уверен точно, но под ногами хлюпает кровь; ему не важно. Не важен запах, не важно что чувствует его племянник; хотя, какой из него племянник. Так, грязь. И сдохнет он как грязь, как свинья в загоне. Потому что кому нужен этот стронг, кроме Эймонда. Его семья вся выдохла — весь отросток Королевы-Шлюхи Рейниры, как тому и было положено изначально.
Дрянь. Противная дрянь.
Мало удушить. Мало заставить его наконец приклониться, мало, БОЛЬШЕ, Эймонд заслуживает большего, поклонение, раболепие, Люк должен целовать его ноги за то, что он оставил в живых недостойного.
Как же много крови, по локоть, нет, по сердце, или ему кажется и ее меньше. Нет. Вкусно. Приятно. Аромат разлетается по комнате ненавязчивой железной ноткой; также пахнет драконья упряжь. Так пахнет дом и все, что с ним связано. Люцерис, оказывается, не так сильно отличается от дракона.
Хотя, казалось бы, куда ему — недоростку-бастарду, — иметь благородный запах величественных существ, существующих уже так долго. Нет, нет. Все верно. Все живое едино.
Хотя бы внутри. Души у Люцериса, как оказалось, нет. Он не знает что это такое, —
удивительно ли?.. — и Эймонд даже жалеет что когда-то хотел понять, что же происходит меж этих ребер, что же сокрыто там, внутри, какие сакральные тайны он может отыскать.
Нет ничего сакрального. Только отвратное низменное. И в этом он схож с животными. Внутри Люцерис такой же темно красный, и его плоть мало чем отличается от того же оленя, которых так любят жрать все придворные. Такие же, как Люк.
Точнотакие же.
Но в отличии от оленей, на вкус плоть Люцериса попробует только Эймонд. Потому что мальчишка — его. Ни чей больше. Никому не будет позволено увидеть, насколько величественно выглядят выпотрошенные разорванные кишки, насколько глубокий у них красный. Мясники выкидывают такое.
Эймонд не мясник. Он изысканный. Утонченный. Человек со вкусом, который знает цену богатству и как оно выглядит. Внутренности Люка — его личное богатство, делающее его самым богатым человеком Вестероса. Никакие деньги знатных домов никогда не обогатят его так, как сердце в его ладонях.
Оно больше не бьется, но хотя бы еще теплое. Достаточно теплое, чтобы вгрызаться в него было приятно. Эймонд смакует каждый момент этого первого куска. Пористость, твердость сырой мышцы. Ничто и никогда не сравнится для него с этим вкусом. Повара могут называть любые блюда самыми изысканными, самыми вкусными.
Нет.
Сердце Люцериса — деликатес, который Эймонд может попробовать только раз в жизни, но он этим доволен. Все, что вело к этому моменту, стоило того. Даже потеря глаза. Ничто не сравнится этим с маслянистым, пряно-железным вкусом.
Никогда ему не удастся испить вина вкуснее, чем кровь Люцериса. Ничто не есть ближе к амброзии Семерых чем
этотнеповторимый вкус. Чем его сласть и горечь, которая неизведанными доселе нотами раскрывается на корне языка.
Как жаркое лето, сухое как в Дорне. Как волнующееся море близ Дрифтмарка. Цветы на полях Простора. Страсть, пахнущая сексом. Ненависть, захватывающая сердце как пожар. Страх, от которого кружит голову и не хватает кислорода.
Как все это может уместиться в одном жалком существе, Эймонд не понимает. Не хочет понимать, ему и не надо. Все, что ему надо — это вкусить, наконец, запретный плод так, как он изначально должен был быть растлен.
Пошлость белых незапятнаных простыней никогда не приблизится к этому. Такой эйфории, такого возбуждения, возможно достичь только верным поклонением фигуре недостойной. Люцерису Стронгу.
ЕГО Люцерису Стронгу.
О Семеро, Эймонд готов отдать все, только чтобы обладать им полностью и бесповоротно. Чтобы видеть это чудо мог только он сам, но никто боле, ибо в этом есть прелесть созерцания отвратительно-прекрасного. Только он по достоинству оценит то, на что смотрит.
Поднимаясь с колен, Эймонд облизывает все еще окровавленные губы.
«Действительно чавкает», — про себя думает он, проводя рукой по волосам. Слишком много грязи. Даже в восхитительном состоянии своей смерти Люцерис слишком… грязный.
На его лице запечатлена уродливая гримаса агонии.
Нет, нет… все же, несколько ошибок Эймонд допустил, хотя признаваться себе в этом не хочется. Надо было усыпить его— но в чем тогда был бы азарт, в чем смысл? Это наказание за непослушание, за то, что Люк вертел хвостом как похотливая сука в течку. Как можно было испортить что-то даже будучи полумертвым? Но что взять с бастарда — шавка сдох недостойно как и его матерь.
Жаль, правда, милую мордашку — но что с него взять. Стронг оказался не таким уж и сильным, к сожалению. Или слишком глупым и неумелым…
Эймонда неприятно передергивает, он качает головой. В брюках липкость, неприятно склеивающая ткань. Даже так, Веларионовская шлюха умудрился ему насолить, если не считать саднящие раны на шее и руках. Надо будет приказать слугам набрать ему ванну. А пока, он идет к кровати, чтобы взять свадебную накидку. Верно…
Эймонд хотел подчинить Люка и раздавить его волю таким до тошноты примитивным образом… брак. Идиотизм. Он небрежно кидает ткань поверх развращенного до неузнаваемости тела, закатывая глаза.
Пожалуй, завтра утром он прикажет забальзамировать голову Люцериса и поставить ему в комнаты. Люк, может, и забыл, кому принадлежит. Но Эймонд будет помнить это всегда.
