Светлейшее и прекраснейшее

      Лия. Принцесса Лея. Моя неземная девочка, моя фея.       Все началось с того вечера в парке, когда мяч перелетел через забор теннисного корта и упал где-то в лесу. Она появилась, раздвинув ветки, белая-белая на изумрудном, помахала зажатым в ладошке мячом, и улыбнулась. Это было как сон. — Привет, — сказала она. — Ой, вы близнецы?        Самый распространенный вопрос, который задает каждый, кто впервые видит нас вдвоем (хотя мы совсем не похожи). Она пробралась на корт, села на лавочку рядом со спортивными сумками. Я не мог пошевельнуться. Ракетка в руке стала тяжелой, как гантель. Лия была ангелом, лесной ланью, вышедшей к нам из густой чащи. Я смотрел на ее ноги, длинные и тонкие, в расчесанных комариных укусах. На ее согнутые колени. Она была в белых кроссовках, белой теннисной мини-юбке со складками, белых спортивных носках с двумя тоненькими зелеными полосками на щиколотках и белой футболке с Куртом Кобейном, заношенной и явно на несколько размеров больше, чем нужно. Она была очень бледной, и волосы у нее были светлые, чуть ли не светящиеся, до плеч. Одно запястье перевязано эластичным бинтом.        Она бросила мяч — рассчитывая, что я поймаю. Я не поймал. Она рассмеялась. — Вы чего? — А потом спохватилась: — Ой, я отвлекаю?        Принцессой Леей ее стал называть ты. Она почему-то напоминала тебе героиню «Звездных войн» — франшиза, из которой черпают вдохновение поколения задротов. Хотя ты и был таким: угрюмым, замкнутым, до черта умным, повернутом на космосе задротом с прыщами на подбородке и хорошими оценками по математике. Обычный тихоня в толстовке с логотипом NASA. В руках все время или приставка, или толстый сай-фай в мягкой обложке с обтрепанными уголками. Ты сутулился, не мог знакомиться с девушками, потому что вечно мямлил, и порно смотрел исключительно анимешное, потому что оно вроде как имеет художественную ценность и духовно обогащает. А в старшей школе ты влюбился в астрофизику, и взрослые не сомневались, что тебя ждет блестящее будущее. — А ты… тоже играешь? — Ко мне наконец вернулся дар речи. — Вообще да, но сейчас у меня сейчас перерыв, — она вытянула правую руку, показав перевязку на запястье, такую же зефирно-белую, как и вся Лия. — Должно быть, жутко неудобно, — сказал ты. — Да. — Вообще, наше время уже почти закончилось, — начал я, направляясь к лавочке (хотя это у нас оставалось еще минимум минут двадцать), — ты ждешь, когда мы освободим корт, или… — Да нет, просто ваш мяч чуть мне в голову не попал, — еще одна улыбка. — А вообще, я часто прохожу мимо, смотрю, что тут происходит. Сюда каждый вечер приходит пожилая пара, мне так нравится наблюдать, как они играют, это так, знаете… трогательно…        У нее был мелодичный голос, мягкий и юный, как у исполнительницы инди-песен под гитару. Приблизившись, я смог разглядеть веснушки у нее на носу и на щеках. Ее маленькое, будто кукольное лицо. Ее серо-голубые глаза. — Тогда, может, прогуляемся?       Она закивала. Я почувствовал твой тяжелый, мрачный взгляд в спину, и злорадно его проигнорировал.        Ракетки закинуты в чехлы, мячи собраны, барахло спешно распихано по сумкам. Мы двинулись к воротам в сторону Парк-авеню. Оказалось, что ей нужно в ту же сторону, и что она даже живет неподалеку — приехала на лето к бабушке, пока мать решает личные проблемы. А вообще Лия жила в Монреале. И дома у них говорили в основном на французском.        Я не мог оторвать от нее глаз. Я даже шел задом наперед, чтобы все время смотреть на нее. Сумка болталась на плече с каждым шагом ударялась о голень. Ты плелся рядом, сердито поглядывал на меня из-под падавшей на лицо шевелюры. Мимо нас в сумерках парка проходили выгуливатели собак. А Лия говорила и смеялась — моим дурацким шуткам, моей неуклюжей походке («Осторожно, там дерево!»), в меня чуть не врезался велосипедист, а она все шла с нами, нежный мотылек в сгущающейся темноте зелени, изумруд и мох, периодически заправляя светлую прядь за ухо. Мое сердце неистово колотилось, и я думал — надо быть очень осторожным, чтобы не спугнуть, не сломать, не испортить.        Мы проводили ее до дома. Мне безумно не хотелось ее отпускать. Как будто если сейчас отпустишь, то больше никогда не увидишь, потому что такое является тебе всего раз в жизни. — Увидимся, — сказала она, уже стоя на крыльце. И улыбнулась.        Она оставила мне телефон. Засмеялась, когда увидела, что ты тоже записываешь — ты потом начал сам, втихую, строчить ей сообщения. Уже на следующий день. Пока я валялся в кровати, глядя в потолок, подкидывая телефон и роняя себе на живот, а потом снова подкидывая — я пытался придумать какой-нибудь интересный заход, не просто «привет как дела», а что-то оригинальное, — ты сидел в своем углу, затаился, как паук, угукал на мои рассеянные вопросы, а сам уже вовсю ей написывал! Я подкидывал телефон, и смотрел в потолок, и он был белым, как ее ноги, как ее футболка, как ее лицо. Она была феей, наша Лия.        Я увиделся с ней на следующий же день. Ты потащился со мной, якобы она и тебе тоже написала. Мы гуляли по парку. Он казался совсем не таким таинственным, как накануне вечером, когда стемнело. Купили мороженое. Сделали крюк, чтобы зайти в зверинец. Обычно мы туда не ходили, потому что от вольеров жутко воняло коровником. Но Лие нравилось. Она с детским интересом рассматривала животных, бегло читала таблички. У загона с капибарами она присела на корточки: «Смотрите, смотрите, какие милые! Похожи на морских свинок, правда?» — «А еще они очень социальные, ” — вставил ты. И развернул бы лекцию по зоологии на час, если бы Лия не переключилась на лам и не побежала бы к ним: «Ой, какие! Смотрите! Это они так фыркают или плюются?» От лам, правда, тоже сильно несло навозом, но ее это не смущало. — У тебя есть животные? — спросил я. — Нет. Но в детстве у нас была собака.        Бобтейл. Она помнила его уже совсем стариком — теплым, пушистым, медлительным. Я представлял себе тяжелое собачье дыхание, нарушающее тишину дома. Она вообще любила больших собак. И кошек. И птиц. Но как-то отстраненно. Как если бы они были персонажами ее давних снов, ее воображаемыми друзьями. Она играла со спаниелями соседки, миссис Уэйн, но всего один раз, и потом ни разу о них не вспоминала. Трудно было представить ее в роли настоящей собачницы, выгуливающей пса в шесть утра под проливным дождем и собирающей дерьмо в пакетик.        Мы сделали круг по парку. Ты все время шел на полшага позади, как унылая тень. Лия хлопала на себе комаров, хотя меня они вообще не кусали (или я не замечал). Она держала нас за руки, и шла вприпрыжку посередине, как маленькая девочка, которую родители ведут на аттракционы. Потом посмотрела на часы — у нее были массивные электронные, как у пацанов в пятом классе — и сказала, что ей нужно домой. И купить кое-что к обеду. — Давай с тобой схожу, — сказал я. — Мне тоже нужно кое-что купить. Кетчуп закончился. — И майонез, — хмуро добавил ты.        Мы зашли в магазин на Ронси. Лия брела по нему, как по зоопарку. Глазела по сторонам и продвигалась медленно, осторожно, как будто ждала подвоха. Но при этом ее нельзя было назвать нервозной: руки покачивают корзину из стороны в сторону, взгляд неспешно скользит по полкам, рот слегка приоткрыт. Она вдумчиво изучала лотки с хлебом, словно решала сложное уравнение в уме, пока наконец не взяла пачку бубликов с кунжутом. Потом долго стояла перед прилавком с рыбой (колотый лед, или что у них там было рассыпано, напоминало кристаллы мета). Вообще, можно было подумать, что Лия оказалась в супермаркете впервые. И впервые видела все эти бублики, филе лосося, баночки крем-сыра, ванильные йогурты. — А что, у вас в Монреале нет сетевых супермаркетов? — попытался пошутить я. Но она так удивленно на меня посмотрела, что я почувствовал себя кретином.        Мы снова проводили ее до дома. Познакомились с бабушкой. Славная пожилая дама, чем-то напоминавшая сумасшедшую с голубями из «Один дома 2». Я хотел напроситься в гости, но она не пустила. — В другой раз, мальчики, Лие надо разрабатывать руку, — сказала она и закрыла дверь прямо у меня перед носом.        Я зло швырнул в тебя только что купленным кетчупом. — Угомонись. — Ты уронил кетчуп, потом поднял и швырнул в меня вместе с майонезом. — Мне угомониться?! Нахера ты вообще с нами пошел? — Я с ней договорился. — Нет, это я с ней договорился, а ты тупо приперся за мной! — Я договорился с ней, — настаивал ты, — мы переписывались вчера, и она предложила пойти в парк. — Она предложила?        Я швырнул в тебя кетчуп и майонез разом, а потом еще заехал локтем под ребра. Ты попытался дать сдачи, но эй, кто тут следит за физической формой? Я врезал тебе еще разок, а потом открылась дверь Лииного дома — мы все еще стояли прямо напротив крыльца — и высунулась ее бабушка: — Что за шум? Мальчики? Только не надо делать вид, что вы ни при чем. Я преподавала музыку в школе для детей с ограниченными физическими возможностями, у меня музыкальный слух! — Извините, — буркнул я, в последний раз кинул в тебя кетчуп с майонезом, уже вывалянными в грязи, и ушел.        Наш дом, дом моего (нашего) детства, был похож на застывшую бело-бежевую картинку из журнала. Модная прямоугольная архитектура. Панорамные окна. Плазменный телек. Кожаный диван цвета «слоновая кость», стеклянный туалетный столик. Ковролин, по которому мы иногда ходили босиком, и мелкие песчинки липли к подошвам и застревали между пальцами.Окна у нас выходили и на фасад, и на задний двор, от чего создавалось впечатление, что весь первый этаж залит сонным послеполуденным светом. Время в этой картинке не двигалось. Люди в ней не предполагались. Сверкающе-безликое фото из журналов про интерьер, стопкой сложенных на столике у дивана, вот что это было.        Когда я пытаюсь представить себе маму такой, какой она была в моем детстве, то кажется, что она тоже сошла с обложки журнала — какой-нибудь «Вог» или «Харперс Базар». Она была странным сочетанием солнечных восьмидесятых и героинового шика девяностых. Одно воспоминание особенно ярко впечаталось в память: знойный июльский день, мне шесть. Я отодвигаю дверь и выхожу на задний двор. Рядом с бассейном расставлены лежаки под зонтиками, на одном из них лежит мама — стройная и долговязая, как оставившая бизнес модель, в черно-желтом купальнике и с огромными солнцезащитными очками — это сочетание делало ее похожей на осу в макро-съемке. Она поворачивает голову и замечает меня. — Ты намазался кремом? — Не-а. — Иди намажься. А то будешь весь в веснушках, — и она снова откидывается на лежак, уставившись в зонтик, края которого легонько хлопают над ее головой.        Я «бомбочкой» плюхаюсь в бассейн. В ушах все еще звучит ее ленивый, лишенный жизни голос «Ты намазался кремом? Иди намажься, а то будешь весь в веснушках». Я открываю глаза, вижу термоядерную голубизну бассейна, и бегущие по стенкам электрические нити, и как у меня на локтях собираются микроскопические пузырьки, и ослепительный солнечный свет. Все еще не выныривая, я смотрю на лежаки сквозь поверхность воды, вижу переливающуюся волнами маму, ее желто-черные полосы, гигантские очки, пышную копну медных кудрей. А потом еще одна бомбочка падает в воду (это был ты), и воспоминание размывается.        То, что мы ходили на теннис, тоже было ее идеей. Когда нам было одиннадцать, мама решила найти благородный способ обуздать нашу гиперактивность (хотя гиперактивным был только я), и отдала нас в теннисный клуб при школе. По сути это была просто специализированная физра в дополнение к обычным школьным занятиям. Зимой мы занимались в крытом корте на территории школы, а летом ходили в Хай-парк (тренер говорил, что мы должны наполнять легкие свежим воздухом, и его не волновало, что мы все время отвлекались на комаров и закидывали мячи в лес).        Теннис мне никогда не нравился. Его однообразные, почти симметричные движения гипнотизировали меня, и я стремительно тупел. Это все-таки не футбол, где важна стратегия, командный дух и азарт, где есть адреналин и все постоянно движется, и это заставляет шестеренки в башке крутиться с бешеной скоростью. Сам мир тенниса выглядел однообразно: зеленый корт, белая сетка. Зеленый газон, белая сетка. Замученный тренер, командующий одновременно несколькими парами учеников, как робот. Зато маме нравилась наша форма. Белоснежная, всегда чисто выстиранная, с огромными желтыми цифрами на спине. И когда я шел с тренировки, девчонки, замечая у меня на плече ракетку, заинтересованно улыбались.        Если бы не теннис, мы бы никогда не встретили Лию.        У нас не было нормальных семейных ужинов. Таких, когда все собираются за столом, едят курицу с пюре и горошком, а мама спрашивает: «Как дела в школе?» Когда мы возвращались домой, на столе было пусто. Мама, не желая брать на себя унизительную роль обслуги, лежала или на заднем дворе, или в родительской спальне с маской от морщин на лице. Или какими-то лепестками, которые кладутся под глаза. Патчами. Мы доставали из морозилки пиццу и разогревали в микроволновке, а потом утаскивали к себе и жевали, сидя на полу. Если было скучно, я включал что-нибудь на ноутбуке. Хотя лучше, конечно, было, можно было смотреть телек в гостиной (ты предпочитал Дискавери. По мне, это так же интересно, как телемагазин. И то, в телемагазине иногда мелькали обтянутые лосинами женские округлости, если рекламировался тренажер для похудения или супер-БАД. А по Дискавери шли одни тюлени и выхухоли).        Иногда мы ходили к Кайлу и Коди Куперам. Одноклассникам из неблагополучной семьи, жившим на соседней улице. Их отец все время валялся пьяный в зюзю, мать вообще куда-то свинтила, и они устроили в гараже рай. Старый ди-ви-ди, раздолбанный диван с креслами и куча таблеток. Валиум, клонопин. Грибы. Травка. LSD. Вообще любые школьные наркотики. И алкоголь, который они подворовывали у папаши, пока тот храпел наверху, роняя слюни. Кайл и Коди были отличные парни. Со временем их гараж стал основной точкой притяжения. Посрался с родителями? Идешь к Кайлу и Коди. Не знаешь, чем заняться? Идешь к Кайлу и Коди. У них всегда было пиво и тупые шутки, а иногда, глядя на них, я часто думал, что мне повезло. Что я не такой, как они.        Но после встречи с Лией гараж Куперов отошел на второй план. Я без конца думал о ней. Когда сидел на уроках. Когда играл в теннис. Когда разогревал пиццу. Невзрачные треугольники. Кружки колбасы с подсохшими и потемневшими краями поверх сыра, присохшего к тесту, как заветренный пластилин. Вялые помидоры, не жаренные, а только противно теплые, едва живые. Человек, живший двести лет назад, не распознал бы в этом куске пиццы еду.        Я строчил ей бесконечные смс-ки. Пытался быть интересным. Хотел впечатлить. Ее, казалось, это смешило. Она всегда писала так просто, честно и без вот этих типичных девчачьих штук, типа «оставайся загадочной, отвечай вопросом на вопрос». Ее флирт был настолько прозрачным, что я иногда его даже не улавливал. Естественно, мне было любопытно, что она пишет тебе, и я не раз пытался отжать у тебя телефон и посмотреть, но ты каждый раз успевал его заблокировать, а для разблокировки нужно было ввести код. И это был сложный код, не дата рождения или что-то в этом духе. Так что я не знал, о чем ты там с ней трепался. И от этого начинал стараться еще сильнее.        Звонить ей она запретила. Сказала, что ей это неудобно. Бабушка может заметить, начать расспрашивать, что да как. Мне это не очень нравилось. Вообще, я был мастером соблазнения по телефону, и обычно болтал с девушками часами. Знал парочку хороших приемов, благодаря которым разговор уже на третьей минуте сползал к игривому кокетству, а там и до чего поинтересней недалеко. Но то было с обычными, земными девчонками. Лия была другой. Применять мои таланты к ней было как-то… кощунственно, что ли. А, даже когда я все-таки осторожно предложил созвониться, она нахмурилась и помотала головой — «Нет, лучше не надо». И больше я эту тему не поднимал.        Из-за того, что мы не могли ей звонить, каждая минута проведенная рядом с ней становилась особенно драгоценной. Я всматривался в ее лицо, ее улыбку, ее тонкие губы, асимметрично улыбавшиеся, когда она бывала неуверенна или смущена, в ее тонкие, полупрозрачные волосы, небрежно подхваченные шпилькой у виска или просто заправленные за уши, в ее сизые глаза, вокруг которых под кожей виднелись нежно-голубые жилки. Я любовался ею, как любуются закатом, зная, что с каждой минутой эти цвета гаснут, и другого такого больше никогда не будет. И даже твоя кислая рожа, постоянно маячившая где-то рядом, не напрягала. Лия должна была быть моей. Мы были просто созданы друг для друга.        Но и в тебе, в твоем тихом омуте, назревало что-то похожее. Ты втрескался в нее, как ребенок. Мне это веселило — до того момента, как Лия начала это поощрять. Она улыбалась тебе. Заигрывала с тобой, шутливо называла джентельменом. Она держала тебя за руки. Ей нравились, когда ты рассказывал факты про космос и помогал с домашкой на лето. И она писала тебе. Судя по тому, сколько ты торчал в телефоне. Меня это подбешивало. Но она должна, должна была быть моей, без вариантов. А то, что она с тобой флиртовала, так это только чтобы подразнить меня. В конце концов, так даже интереснее.        Спустя какое-то время мы стали приходить к ней в гости. Когда ее бабушки не было дома. Было странно видеть Лию в стариковском жилье: все вокруг душное, пыльное, грузное. И она — легкость и трепет, нежность и беззаботность. Ее белая одежда, ее белый эластичный бинт на запястье.        Однажды она не услышала, как мы зашли. Из недр дома доносилась слабая, едва уловимая мелодия. Там, в окружении стопок старых журналов и допотопной мебели, стоял рояль. Вскоре музыка стихла. Из-за крышки показалась голова Лии: — О, привет! Я тут отрабатываю одну штуку.        Мы подошли ближе. Рояль был старый, очень пыльный и явно не настроенный (это было странно, учитывая, что у бабули, «преподававшей в школе для детей с физическими особенностями», был музыкальный слух). Я навалился локтями на крышку рояля. Ты сел на диван. — Что именно? — Кое-что из Шопена. Но я пока могу только одной рукой, так что получается не очень.        Она ссутулилась, обхватила круглое сидение табуретки и начала медленно прокручиваться на нем туда-сюда, глядя то на меня, то на тебя. — Сыграй что-нибудь, — попросил ты.        Она засмущалась и стала отнекиваться. — Ну давай, — подключился я, — Ты же прекрасно играла, даже одной рукой! Мы вот вообще ничего не умеем, минор от мажора не отличим.        Она засмеялась. — Это одно и то же.        В этот момент на диване, рядом с тобой, высветился экран мобильника. Я только сейчас его заметил — это был Лиин телефон, простенькая серебристая Nokia. — У тебя пропущенные, — сказал ты и взял телефон. — Ого, четырнадцать пропущенных! Лия, кто тебе…        Но она уже вскочила (круглая тумба на колесиках со стуком ударилась о стенку рояля и рикошетом отъехала в сторону), вырвала у тебя из рук телефон, мельком глянула на экран, и сразу заблокировала. Я в жизни не видел ее такой перепуганной. — Да ты чего, — оправдывался ты, — я же не…        Но она уже бросила «Одну минуту» и умчалась на второй этаж, прижимая телефон к груди. Вернувшись, она выглядела более собранной и какой-то натянуто-дружелюбной. — Любовник? — попытался пошутить я. — Мошенники, — пожала плечами она. — Достали.        Почему-то мне показалось, что это объяснение она придумала, пока спускалась к нам. — Добавь их в черный список, — предложил ты. — Я пробовала, не помогает. Они каждый раз звонят с другого номера. — Тогда поменяй свой номер. — Не могу. — Она подвинула круглый табурет, села на него и нервно улыбнулась — сначала тебе, потом мне. Потом повернулась к роялю. — Давайте я вам лучше что-нибудь сыграю.        Она выпрямила спину, резко посерьезнела, занесла пальцы левой руки — светлые, полупрозрачные — над клавишами, похожими на облитые белым и черным шоколадом батончики, — и заиграла что-то тихое, волнующееся, беспечное, и я удивлялся, с какой легкостью она может своими тоненькими пальчиками извлекать звуки из этой гигантской дряхлой штуковины. Мы ведь как только зашли, даже не заметили ее из-за рояля.        Она играла спокойно и с упоением, будто пианистка с мировым именем, дающая концерт в провинциальном городке. Хотя рояль был расстроен — я не эксперт, но даже мне было ясно, что он в ужасном состоянии, — ее пальцы двигались живо и свободно; они знали, где клавиши залипают, где надо нажать посильней, и из-под крышки взлетала щербатая, искалеченная, но по-своему очаровательная музыка.        Я смотрел на ее пальцы.        На ее тонкие белые локти.        Смотрел на ее лицо.        Она была чудом.       В тусклом свете кружились пылинки. Белая футболка с растрескавшимся Кобейном спереди. Белая теннисная мини-юбка в складку.        И вдруг я понял, что меня поражало в ней: она делала все вокруг себя совершенным. Без малейших усилий. Ее собственное совершенство как бы распространялось на другие вещи. Даже в этом пыльном захламленном доме, за роялем, которому давно пора на свалку, она оставалась небесным созданием, светлой феей. Из-под ее руки даже в самом негодном инструменте рождалась музыка, и само ее присутствие превращало неубранную гостиную в концертный зал.       Я не мог понять, как ей удавалось. И до сих пор не понимаю. Но она была светлейшим и прекраснейшим, что случалось со мной за всю жизнь. ***        Вскоре ей сняли повязку. Лия радовалась; ей надо было разрабатывать руку, так что несколько вечеров мы провели в парке на корте. Она неплохо играла, но от любования ею я становился медленным и неуклюжим, как ты, и упускал даже самые простые подачи. — Чем ты еще увлекаешься? — Мяч летит к ней.        Ракетка — хлоп! — Фотографией, — мяч летит к нам.        Я отбиваю. — Хочешь быть фотографом? — Мяч перемахивает через сетку. — Вообще было бы неплохо, — Лия отбивает мяч, он попадает в сетку. — Но ничего не получится. — Почему?        Она тяжело дышит, заправляет прядь за ухо, подкатывает ракеткой мяч к себе и поднимает. — Бабушка не разрешит.        Ее лицо разгорячено, взгляд сосредоточен; она подкидывает мяч, взмахивает ракеткой — хлоп! — мяч снова летит к нам. — Почему?        Ты мажешь и бежишь за мячом в конец корта. Хорошо, что мы не носим с собой целую корзину этих мячей. — Она хочет, чтобы я занималась чем-то практичным. Медициной там. Или экономикой. — Лия снова заправляет за ухо выбившуюся прядь.        Ты возвращаешься с мячом. — Готова? — Да, только давайте еще две подачи, и все. У меня рука устала.        Самое главное, мне наконец удалось заманить ее в гости. К нам домой. Наблюдать за ней в этих, новых для нее и осточертелых для меня, обстоятельствах было невероятно. Она бродила по комнатам, зачарованно, очень осторожно — лань, которая из любопытства (или просто случайно) забрела в человеческое жилье. Медленные шаги ее ног, приподнятый подбородок, — она смотрела по сторонам, как если бы ее окружали сказочные джунгли. Она брала в руки случайные вещи. Мамину фотографию на тумбочке, бело-синие керамические домики от КЛМ, энциклопедию пород лошадей — подарочное издание — и спрашивала: «откуда это»?        Мы ходили за ней по пятам. На цыпочках. Я готов был заглушить любой посторонний звук, на который бы она тут же отреагировала — замерла, резкий поворот головы, приготовиться к бегству. Я был готов не дышать, чтобы только ее не спугнуть.        Осмотрев весь дом, она как будто успокоилась. Решила, что у нас безопасно — повернулась и с улыбкой сказала: — Может, поедим? Я жутко голодная. — Пойдем, — сказал я. — В холодильнике точно что-то есть.        Меня поражала ее всеядность. Обычно такие девочки или сидят на диетах, или имеют кучу аллергий пополам с пищевыми расстройствами. А Лия ела все. Картофельное пюре. Банановые йогурты. Хлопья с молоком. Бублики с кунжутом. Пирог с курицей. Спагетти Альфредо, посыпанные горстью сырных опилок. Песочное печенье. Груши. Вафли.        Мы сидели на кухне, достав из холодильника остатки вчерашнего ужина — подсохшие роллы и крылышки в кисло-сладком соусе. Ели прямо из контейнеров — заляпанный соевым соусом пластик, пропитавшийся жиром вощеный картон. Лия сидела, поджав одну ногу под себя так, что колено торчало над столом, а второй болтала внизу. Я сидел напротив, ты — рядом с ней, злой, нахохлившийся, глаза в тарелке. Было часа четыре. Я сказал что-то забавное, Лия засмеялась, не успев прожевать, и вдруг начала икать. Ты налил ей стакан воды, она отпила половину, но икота не прошла. — Есть лайфхак, — сказал я, — как остановить икоту. — А потом серьезно и внимательно посмотрел на Лию: — Помни, что ты не рыба.       Она удивилась. Ты одарил меня «дебил, что ли”-взглядом. Но я продолжал: — Ты не рыба, Лия. Помни об этом. Ты. Не. Рыба.        Выражение ее лица стало еще более удивленным, а затем недоверчивым. — Заткнись, — наконец бросил ты и повернулся к ней: — Принести еще воды? — Нет, не нужно, — она все еще смотрела на меня. Удивленно, непонимающе. — Вроде… вроде прошло. — Ну вот, видишь, — я довольно закинул руки за спинку стула. — А как это работает?       Я включил эксперта. — Нужно напоминать себе, что ты не рыба. Потому что когда ты икаешь, твой организм думает, что ты рыба, и пытается дышать жабрами.        Она захихикала. Тебе это не понравилось: — Придурок, что ли? — Сам ты придурок, это работает! — Да, правда, это работает, — Лия наконец повернула голову в твою сторону (ты так и торчал у нее за спиной), и то не до конца. — Организм не может пытаться дышать жабрами, это абсурд, — ты отнес пустой контейнер из-под крылышек в мусорку и поставил стакан в мойку. — Да пофиг! — Я совсем развеселился. — Меня Коди научил. Его приемчики, даже самые бредовые, всегда работают. Вот слушаешь — и думаешь: блин, что за шизофрения? Он это сам придумал, что ли? Но потом проверяешь — а оно работает… — И вдруг, резко подавшись вперед, я заглянул прямо Лие в глаза и сказал: — Слушай, может, останешься?        Она взяла ролл двумя пальцами. — До вечера? — До утра.       Я увидел боковым зрением, как ты замер на секунду, над раковиной. И, кажется, подавился воздухом. — Ну-у, не знаю, — Лия мечтательно положила ролл в рот. — А ваша мама не будет против? — Ой, у нее свои дела, — я откинулся на спинку стула, но тут же снова навалился на стол, чуть не вступив локтем в контейнер от соуса.       Где-то справа ты медленно повернулся, держа в руке стакан, как орудие назревающего убийства. (Не-а. Даже не надейся). Я смотрел на Лию в упор, и хитро улыбался. — Посмотрим, — она опустила взгляд, почти надменно, и вытерла пальцы салфеткой.       И мы посмотрели. Фильм, который она выбрала. «Мечтатели». Пришлось его скачивать, и потом смотреть на телеке. Все это время ты сверлил меня ненавидящим взглядом, как будто ждал, что я дам заднюю, а я делал вид, что не замечаю. Это было чертовски весело.        Мы все втроем сидели на полу, как в детстве, прислонившись к дивану. Это было даже романтично. Окна задернуты занавесками, солнце садится. Я все время косился на Лию. На ее ноги. На крошечные царапины, расчерчивавшие перламутровую кожу. На ее ступни с налипшими песчинками (неизбежное следствие босоногости на нашем ковре). Она не пользовалась ни лаком для ногтей, ни блеском для губ, и если не считать периодических шпилек и заколок с ромашками, немного детских, кстати, можно сказать, что она вообще никак себя не украшала. Это было даже странно: девчонки из нашей школы делились на две категории: цыпочки, повернутые на моде и макияже, и задротки, как будто специально выглядевшие максимально непривлекательно (вот сидишь на уроке, смотришь по сторонам и думаешь: такую бы умыть, причесать и переодеть — и была бы славная девчонка. Почему ей самой этого не хочется?) У Лии же естественность сочеталась с красотой. Она грызла ногти, ее губы были обветренными, голые ноги и руки пестрели красными точками комариных укусов, которые она расчесывала до крови, но все это делало ее только лучше.       Прошло уже где-то две трети фильма, как вдруг кто-то нажал на паузу. — Я сейчас вернусь, — сказала Лия и ускользнула.        Как только она скрылась в ванной, ты набросился на меня, опрокинул и злобно зашипел в ухо: — Ты что творишь?       Мне стало смешно. — Слезь с меня, дебил. — Ты что творишь?       Мне наконец удалось извернуться и сбросить тебя — пыхтящее, раскрасневшееся существо, физическая подготовка на нуле, зато в глазах — адское пламя. — Ты, — ты оглянулся в сторону ванной, — ты… ты хоть понимаешь? — Иди в жопу. — Сам туда иди! — И снова свирепым шепотом: — Чего ты хочешь? — А ты ничего не хочешь?        От тебя исходил праведный гнев, из носа вот-вот пар пойдет. Меня это так веселило, и вообще настроение было игривое, так что я даже не мог по-нормальному тебе врезать. — Ты гребаный урод!       Я начал смеяться, ты предпринял еще одну попытку — прыгнул на меня, снова опрокинул, залепил хук под ребра. Типа бросок мангуста. Смех меня одолел, и я полностью потерял способность сопротивляться. — А ты дебил, бить надо не туда. Ты мне по поджелудочной попал. Селезенка выше. — Не смей лезть к ней! Слышишь? — Что-то не нравится — проваливай, — огрызнулся я.        Лия вернулась, а я все никак не мог перестать ржать. Ты так и сидел на мне — свирепый, беспомощный. У-тю-тю. — Ой… что происходит? — Она выглядела растерянной. Я видел ее силуэт, белый в сумеречной комнате — призрак — я лежал, прижатый щекой к полу, твоя ладонь балансировала на моем виске, я чувствовал запах пыли, ощущал шершавость бежевого ковра. На секунду в мозгу что-то мелькнуло, мне захотелось схватить ее за лодыжку и дернуть на себя, чтобы она упала, впиться когтями, зубами, и подтащить к себе. Чтобы разом схлопнулась эта ее недосягаемость. Но ты снова мне врезал, уже в живот — по-прежнему довольно слабо — и я спихнул тебя, сел сверху и попытался обездвижить. Ты схватился за мой подбородок и толкал — не представляю, чего ты хотел этим добиться. Шею свернуть, что ли? — Ребят, а можно… я возьму чего-нибудь попить? — Она переминалась с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе. — Угу, там персиковый сок в холодильнике, — с натугой процедил я, пытаясь одновременно отворачиваться, чтоб ты мне глаза не выцарапал, и как-то эффективно зафиксировать твои грабли. Ты брыкался и сопел, от тебя несло жаром, и от напряжения на шее появились складки. Я наконец поймал вторую руку, вытянул и прижал к полу. — Лежи, сука, и не возникай — шепотом пригрозил я. Еще не хватало, чтобы ты спугнул ее. Это чудо, это неземное создание, являющееся человечеству раз в тысячу лет — только попробуй мне ее спугнуть.       Мышцы на руках дрожали. Ты мог плюнуть мне в лицо — последняя месть бессильного проигравшего. Но ты не плюнул. Не знаю, кстати, почему. Кодекс чести? Я бы плюнул. Это могло бы высвободить возможность для какого-нибудь нового маневра.        Лия ушла на кухню. Я слез с тебя, сел на диван, откинулся на подушку. Ты еще какое-то время валялся на полу, но потом тоже поднялся — медленно, тяжело — и сел на диван. Злой. Красный. Мне опять захотелось ржать.        Позади хлопнула дверца холодильника. Послышался пластиковый звук отвинчивающейся крышки, затем приглушенное бульканье. Лия вернулась со стаканом сока. — Все в порядке? — спросила она. — Все супер, — сказал я, переводя дух.       Она переложила стакан в левую руку, обхватила его своими миниатюрными пальчиками, и принялась пить, так забавно, как маленькие дети иногда пьют, низко наклонив голову, почти ныряя в стакан. Я неотрывно смотрел на нее. Смотрел, как по внутренней стенке стакана сползают пюреобразные подтеки, а между ними остаются прозрачные трещины.        Холодный сок. Господи. — Я тоже буду.        Она сделала еще пару глотков, и протянула стакан мне — я схватил ее за запястье и дернул на себя. Она даже не вскрикнула — только всхлипнула от неожиданности, глаза округлились — и выронила стакан.        Я поцеловал ее.        Ее язык был прохладным, влажным и сладким, как персиковый сок. Она все еще была растерянной — не знала, сопротивляться или нет — и мне нужно было переубедить ее. Я обхватил ее затылок, ощутил сквозь шелковистые волосы, какая маленькая у нее голова — и успел только совсем чуть-чуть подтянуть к себе, но ты опять (ничему жизнь не учит) налетел на меня, отпихнул ее, дал мне в челюсть (вот это было уже неплохо, кстати), прижал к дивану и собирался залепить еще раз.       Лия сдавленно вскрикнула. Это снова был не вскрик, а скорее всхлип, как у тонущих, когда они глотают воздух.       Ты замер. Надо было хорошенько тебе врезать, но я не смог — я смотрел на нее. Она была по-настоящему испугана.        Несколько мгновений мы так и провели, не двигаясь: я — ничком на диване, вопросительно глядя на нее, ты — сверху с занесенным кулаком, вопросительно глядя на нее, она — растерянно таращась на нас. Стакан, который она выронила, не разбился, а покатился по ковру и остановился у самого дивана. Прямо рядом со мной запахло персиковым соком. Этот же вкус я все еще чувствовал у себя во рту. — Нет, не надо… — наконец заговорила она, успокаивая то ли себя, то ли нас. — Не надо.        Никто не шевельнулся. Я чувствовал себя максимально глупо. Как будто это была какая-то библейская постановка в школе — прекрасная дама, чувак заносит меч над змеем. Кем ты себя возомнил, кретин? Святым Христофором?       Но тут она подошла — все еще опасаясь — и, закрыв глаза, поцеловала тебя в губы. Целомудренно, как в школьной постановке. Я обомлел. Рука опустилась. Это было нечестно. Это было космически несправедливо! Она поцеловала тебя. И когда она отстранилась, ты выглядел не менее очумевшим.       Она совсем чуть-чуть улыбнулась, заправила переднюю прядь за ухо. Я воспользовался моментом — ее очаровательного смущения, твоего временного отупения — сделал рывок вперед, поймал ее за плечи, и потянул на себя — уже сильно — быстро прижал к груди, к животу, крепко-крепко, чтобы ощутить наконец ее, вес ее тела на себе, — и поцеловал так жадно и глубоко, как только мог, шумно втягивая воздух.       Ты дернул меня за ногу, Лия выпрямилась — я не хотел отпускать — и снова сказала «Нет», но уже уверенно, твердо, и на секунду все во мне умерло. «Нет»? Что значит «нет»? Она уйдет? Я все испортил? Ты все испортил? Но она не ушла. Она выпрямила спину, мягко отстранила тебя; не с отвращением, а скорее с любопытством; ты наконец отпустил мою ногу, и мне не хватило наглости тебя пнуть; усадила на диван; ты подчинялся ей, как зачарованный, как в танце, в котором она вела — все еще офигевающий, не способный поверить, что она спустилась к тебе, что она снизошла до тебя (еще бы, я бы тоже на твоем месте не верил). Но она действительно снизошла: одним медленным непрерывным движением она усадила тебя на диван, а потом опустила колени в подушки по обе стороны от твоих ног, подалась вперед, обхватила руками за плечи и поцеловала — так же жадно и глубоко, как я целовал ее.        Я был в шоке. Это ведь было предательство. Демонстративное предательство. Разве нет? И когда ярость и обида уже вскипели во мне и вот-вот должны были выплеснуться, она наконец оторвалась от тебя, повернулась и посмотрела прямо мне в глаза — ее взгляд был затуманен. Я ждал, что она сейчас скажет, как прорицательница, из глубин своего сознания: «Уйди», но она опустила руки на диван и начала медленно подползать ко мне, тянуться ко мне, не моргая, и диван сильно продавливался под ее руками и коленями.       Ком в горле растаял. Я схватил ее, впился в нее, и уплыл в тот потусторонний мир, где уже находилась она. Я скользил по ее коже, проводил ладонью по ее позвоночнику, трогал хрупкий рельеф ее лопаток. Ее волосы пахли волшебно и как-то невинно — ванильное мороженое, цветочный мед, шампунь для фей. Мы вместе выпили яд и уплыли в потустороннее. Мы нырнули во мрак, захлебнулись воздухом, и сошли с ума.        Я целовал ее так, будто хотел языком дотянуться до ее души. Оголенные нервы, оборванные провода; я — обнаженный и наэлектризованный, я — не здесь, я — не я, вместо меня кто-то другой, кто-то сильный, голодный, голодный. Мне хотелось сожрать ее. Разорвать на куски. Наблюдать, как по ее чистой, бумажной коже течет клюквенный сок, и оболочка ее лопается, и плоть разделяется на волокна. Мне хотелось уничтожить ее, и это желание выливалось в чрезмерную порой жестокость — как будто я глубинно чуял, что достичь истинного катарсиса смогу только тогда, когда от нее ничего не останется, когда я растворю ее в себе, и сам растворюсь в ней. Я хотел, чтобы мы сожрали ее, пока она лежит, истекая своей волшебной кровью — единорог, белый призрак в лесной чаще; я хотел слышать хруст ее костей, я хотел проглотить ее сердце. Она дышала быстро, прерывисто, ее вздохи заполняли воздух, она стонала мне в рот, мои пальцы были в крови, кровь размазывалась по ее полупрозрачной коже; я вжимал ее в себя, втирал в себя, разрывал ее собой; она была помешательством. Но я был безмерно голоден. Настолько, что даже под тяжестью двух тел этот голод бурлил и неистовствовал, и хотел больше крови, больше костей, больше мяса, больше криков, ужасных криков.        Мне было безумно стыдно потом. Даже не так: мне было жутковато от того, что я с ней сделал. Что мы с ней сделали. Я злился — но в то же время чувствовал разочарование от того, что все закончилось. Вернее: это должно было закончиться иначе. Кровавыми подтеками, растерзанным телом, тяжелым, глубинным удовлетворением — естественным, настоящим. Не понарошку, не метафорически, а как показывают в документалках про маньяков и каннибалов.        Но все закончилось, как закончилось. Я вынырнул из безумия, остыл, и отступил на шаг — я увидел Лию, как будто мы только что встретились; она была в ссадинах и царапинах, губы растрескались, из трещин идет кровь, волосы спутаны. Еще бледнее, чем обычно. Я не вполне понимал, что произошло, и в панике заглядывал ей в глаза — простила ли она меня? Два озера, но не сизых, как раньше, а бледно-серых. Расширенные зрачки. В них еще проступал испуг, угасающий испуг; но было и что-то еще; удивление, может быть. Она… улыбалась. Игриво, заговорщицки. Натянула футболку на голое тело, плюхнулась между нами на диван, в самую середину, в разъехавшиеся в стороны подушки сидения, заправила прядь волос за ухо, потрогала языком губы. На ковре валялся перевернутый стакан. Ее заколка упала куда-то в подушки и мы не могли ее найти.        Я хотел ее. Я хотел ее разорвать, уничтожить, поглотить. И если бы ты тоже был, как я, от нее бы ничего не осталось.        Но все закончилось. Молчаливое одевание, шорох натягиваемого белья, никто друг на друга не смотрит. Где-то глубоко внутри я остался голодным. Но этот голод не смогли бы удалить и сутки сношения напролет. Ненасытность болезненно пульсировала во мне: все должно было закончиться не так. Все должно было закончиться не так. Все должно было закончиться, как в документалках про маньяков и каннибалов.        Я хотел проводить ее, но она заверила, что дойдет сама. Я потянулся поцеловать ее, но она увернулась, засмеялась и, оглядываясь, пошла прочь. Мы стояли на крыльце, я глядел ей вслед, пока она не скрылась, а затем повернулся и резко врезал тебе локтем в живот (ты согнулся пополам). Не знаю почему. Потому что на душе было как-то паршиво. Потому, что она ушла. В конце-концов она все-таки ушла. Улетела. ***        Я боялся, что эта ее прощальная легкость была обманчивой. Что то, что мы сделали, напугало ее, и она больше не захочет нас видеть. Но я ошибся. И по-настоящему легко мне стало, когда на следующий день я написал ей — прощупывал почву — и предложил увидеться. Она согласилась.        Мы тогда снова подрались. Я чуть не высадил тебе глаз. Если бы меня случайно не приложило виском о ножку кровати, все могло плохо закончиться. Но это был примирительный нокаут, потому что голова у меня кружилась, в глазах темнело, и сраная ревность, казалось, испарялась в нас обоих. — Ты сраный псих, — сказал ты. — Заткнись. — Ты ее чуть не убил. — Заткнись, а то получишь еще! — Лежи лучше. Пойду лед принесу.       Не смотря на то, что выглядел я в тот день неважно — Лия в ужасе закрыла рот ладонями, увидев меня с косой, как у пирата, повязкой из бинта через всю морду, — это были пустяки. — Что с тобой? — Ничего. — Дети в Макдаке избили, — хмуро ляпнул ты, уже начиная таять при виде ее. Мне хотелось огрызнуться, но было поздно. Она взяла нас за руки и потащила в парк, в густую массу, состоящую из тысячи оттенков зеленого.        Мы проводили вместе целые дни. Делали вместе с ней бесконечные проекты, которые им в школе задавали на лето. Смотрели фильмы. Ей нравилось французское кино и вестерны (“Потому там полно страсти и стойкости духа” – “Правда? А я думаю, тебе просто нравятся крутые парни с ковбойским прищуром”.) Когда ее бабули не было дома, мы приходили в ее сад — запущенный, но с розовыми кустами и пионами. Там была качель-шина. Лия иногда раскачивалась сама, иногда я толкал ее сзади, и она взлетала высоко-высоко, и ее ноги свободно болтались в воздухе, и ее волосы спутывались и падали на лицо. Она смеялась и кричала «Сильнее!», я толкал шину со всей дури, она вскрикивала, я даже начинал немного волноваться, что она упадет, но она крепко держалась за веревки качели, и иногда на лету спрыгивала прямо на тебя — ты ловил ее, как будто тебе бросали хрустальную вазу. Ты всегда стоял или сбоку, или спереди — выжидал. Типа страховал. Но на самом деле ты просто хотел ее поймать. Ты хотел, чтобы она впорхнула тебе прямо в руки.        Эти вечера были по-особенному волшебными. Сад наполнялся светом катившегося к закату солнца. В его лучах просвечивались изнанки листьев. Лия, когда на нее находила задумчивость, покачивалась совсем чуть-чуть, свесив одну ногу, а другую сложив под себя. Мы стояли по обе стороны от качели. Ты ковырял кору дерева.        Лия рассказывала о школьных подружках (она училась в католической школе для девочек, и я сразу представлял себе закрытый пансион с кучей школьниц в мини-юбках, и как их там муштруют, в симпатичных розовых казармах). Деталей не помню. Что-то про ее одноклассницу Катрин, которая разболтала про какую-то их общую знакомую, что та беременна, и поднялся скандал. Вызвали родителей, привлекли копов. А я все смотрел на нее, на ее длинные тонкие голени. На ее высокую грудь, едва различимую под застиранной футболкой с персонажами из Скуби-Ду. На ее белые джинсовые шорты с ободранными краями и аппликацией из кружева на заднем кармане. Солнце, просвечивавшее сквозь густую листву, бросало на ее лицо золотистые лоскутки. — Вообще у нас довольно консервативная школа, — призналась Лия. — Нас там больше воспитывают, чем учат. Нельзя пользоваться телефонами на территории. Наушниками тоже. Эрика шутит, что из нее там делают циркового пуделя. — Строгие учителя? — Ага. Их больше волнует, что ты сутулишься за столом, чем твои оценки по геометрии. — Тебе нужна помощь по геометрии? — Спросил ты почти с надеждой. Лия пожала плечами. — Это все равно не так важно. До диплома с отличием я все равно не дотягиваю, так что… — А за что выдают диплом с отличием? — спросил я. — Это типо надо участвовать во всяких школьных соревнованиях… — Нет, его выдают, если у тебя нет замечаний. Не помню, это считается за все время учебы, или только за старшие классы. Но у тебя просто должны быть хорошие оценки и ни одного замечания. — И что, у вас есть такие? — Мне сразу же представились девочки-куклы с голубыми и розовыми париками, которые не сутулятся, потому что спина у них пластмассовая. — Ну, есть несколько человек. — Лия копнула носком балетки песок под шиной, слегка оттолкнувшись. — Но они не такие хорошие, как может показаться. Для взрослых они строят из себя пай-девочек, а на самом деле они мелочные и жестокие. Могут накидать битого стекла в туфли, или что-нибудь такое. Но только если уверены, что никто не узнает, и им за это не прилетит.       А феи там, оказывается, клыкастенькие, подумал я. — Ты их боишься? — спросил ты.        На лице Лии появилась ухмылка. — Вот еще. Я их презираю.        По мере таких откровений картинка в моей голове менялась. Я представлял себе уже не замок, в котором живут небесные существа, а что-то вроде хорошо обеспеченного детдома, где у воспитанников вроде есть конюшня и уроки тенниса, но воспитатели ходят с плетками и применяют к провинившимся электрошок. — Иногда я жалею, что не учусь в нормальной школе. — Поверь, в нормальной школе ублюдков не меньше, — сказал я. — У нас учится один парень, из нормальной семьи, но с приветом. Он все грозился колумбайн устроить, если мы не будем срывать испанский. Наша испанка его ненавидит. Не знаю, почему. Может, он к ней приставал. — Наверное, так везде. — Лия грустно улыбнулась. — Но зато у нас есть Дюваль. Наш тренер по теннису. — Это он тебя научил так хорошо играть?        Она закивала. — Он очень понимающий. Знаете, он как бы… мой единственный союзник там. Что бы ни случилось, к нему можно прийти, рассказать. И он не пойдет рассказывать другим взрослым, что с тобой что-то не так, или обсуждать это с другими девочками, знаете, вроде воспитательных бесед… Я это очень ценю. Он видит во мне человека, а не просто, ну…        Она еще немного помолчала, глядя в землю, а потом как бы стряхнула с себя эту задумчивость и бодро потребовала: — Покачайте меня еще!       ***       Не смотря на обычную веселость Лии, в ее мировоззрении иногда проступало что-то трагичное. Как-то раз мы гуляли по парку, а навстречу нам — женщина, выгуливавшая двоих детей (заготовок для человека, которые уже кое-как могут ходить, но разговаривать еще не умеют). Один из них неуклюже притопал к Лие и внезапно обнял за ногу чуть повыше колена. — Ой, какой! — Она сразу умиленно заулыбалась и присела на корточки. — Привет, малыш! — Ники, скажи девочке «привет»! — детовладелица тоже перешла на фальцет. — Ю, — выдавила Ники. — Приве-е-ет, — замахала ей Лия. — При-и-и-ве-е-ет! — Ники, поздоровайся с девочкой!        Но Ники, похоже, итак была довольна собой. (Или был. Я не сильно разбираюсь в детях).        Когда малышню от Лии отклеили и увели, она выпрямилась и поправила заколку на виске; выражение умиленной очарованности таяло. — Иногда я думаю, что хотела бы завести парочку таких, когда-нибудь. Но вообще это вряд ли. — Почему? — Спросил ты. — Не хочу приносить в этот мир еще одно существо, обреченное на страдания.        Я, услышав это (что-то из стоиков?), удивился. — Так обычно говорят люди, которые сами много страдают. Разве ты много страдаешь?        На секунду она задумалась. — Нет. Но вокруг меня полно людей, которые страдают. Ссорятся, мирятся. Портят друг другу жизнь. Как мои родители, например. И я не хочу, чтобы… В общем, это все сложно.        И она впала в печальную мечтательность, которую я часто наблюдал, когда Лия говорила о своих желаниях. От этого всегда становилось жутковато, а в тот день я понял, почему: рассуждая о том, чего бы ей хотелось, Лия как будто не видела перед собой будущего, как будто знала, что ее мечтам не суждено сбыться. Она говорила, как неизлечимо больной человек, считающий последние дни.        Еще были моменты, которые я не мог объяснить. И не мог заставить объяснить Лию. Например, ей постоянно кто-то названивал. Она отмахивалась — «Мошенники, хотят оформить на меня кредит». Но это не было похоже на мошенников. Если только Лия — не дочь миллионера (а это вряд ли, иначе она не ходила бы в стоптанной обуви, и телефон у нее был бы получше).        Она увлекалась фотографией, снимала на винтажную зернистую пленку (фотоаппарат ей достался прямиком от бабушки — не удивлюсь, если просто однажды она нашла его в завалах где-нибудь в бабулином гараже, и попросила оставить его себе). Но от нас она свои работы практически скрывала. Только один раз ты уговорил ее показать пару снимков — там были хвойный лес и веревочная качель; муха, сидящая на ржавом почтовом ящике; сломанная теннисная ракетка в траве; Лиина рука в эластичном бинте, по которому ползет божья коровка. Фотки напоминали обложки для хоррор-рок-группы.       Как-то раз мы нашли конверт с фотками в ее рюкзаке. Это случилось в торговом центре – мы зашли в Тиммис на фудкорте (Лия с прозрачным пластиковым стаканом, потягивающая латте через трубочку напоминала цветочную фею, пьющую нектар). Потом она отлучилась в туалет а рюкзак оставила с нами, на длинной мраморной лавке вокруг фонтана. (Из-за акустики ТЦ фонтан навязчиво шумел, и чтобы слышать друг друга, нам приходилось кричать). Точнее, она его забыла – она итак редко ходила с рюкзаком, но если уж и брала его, то везде таскала с собой, даже в туалет. Я аж обижался – она нам не доверяет, что ли? Думает, мы ее грабанем? Схватим рюкзак и сбежим? Там самое ценное – наушники “Сони” и проездная карточка монреальского общественного транспорта.       Короче говоря, рюкзак она забыла, и как раз в это время внутри него завибрировал телефон.       Мы переглянулись.       Я тут же полез в рюкзак, но ты схватил меня за руку. – Я только посмотрю, кто это! – Не-а. Не посмотришь. – Да отпусти, я только посмотрю! – Не смей рыться в ее вещах!       В итоге второй рукой я все-таки залез во внутренний карман рюкзака и нащупал там телефон. – Она говорила, что ей названивают скамеры, дай я с ними разберусь. – И что ты сделаешь?       Я вытащил телефон – на экране высветился неопределенный номер. – Вот видишь!       Ты снова попытался выхватить его, но я уже снял трубку, театрально откашлялся и, специально понизив голос, сказал: – Вы позвонили в страховое агентство “Спрингбрук”. Чем могу помочь?       В трубке повисло молчание. Я еще отчетливее слышал гул ТЦ, голоса прохожих, визжащих где-то далеко детей, шум фонтана. Потом растерянный мужской голос в трубке проговорил: – Euh… excusez, c’est qui ?       (Мой французский был и близко не так хорош, чтобы ответить соответственно). – Вы позвонили в страховое агентство “Спрингбрук”, – повторил я, стараясь подавить смех; мы снова переглянулись, ты был взволнованным – затаился и замер. – Чем могу помочь?       Еще одна пауза. (Только не ржать, только не ржать. Сохранять спокойствие). – Pardon, je ne… euh… – Он перешел на кривой английский. – Простите. Кажется, я ошибся номером. – Всего доброго, – я до последнего тужился, чтобы мой голос звучал уверенно и профессионально, но в последнюю секунду он дал сбой – я отключился и согнулся пополам от хохота. – Ну, что там? Кто это был? – Да никто. Мужик какой-то. – Он спрашивал ее? – Не-а. Это был тупо скамер. Он вообще не знал, на кого попал. – (Страховое агенство “Спрингбрук” я придумал на ходу). – Но ничего, больше звонить не будет.       Я вернул телефон во внутренний карман рюкзака, но тут мои пальцы наткнулись на что-то бумажное и прямоугольное, и я вытащил плотно набитый конверт Канада Пост. – Что это? – Ты тут же подсел ближе. – Интересно? – А как же “не смей рыться в ее вещах, не смей рыться в ее вещах”? – Не смей рыться в в ее вещах. – Ой, отвали.       Я открыл конверт – верхний край был не заклеен. Внутри лежали фотки. Как только я увидел толстый разноцветный срез этой стопки, глаза мои загорелись – а вдруг там Лиины нюдсы? И она там стоит перед зеркалом после душа, с отсутствующим, как у модели, выражением лица и полуоткрытым ртом; или она у себя в спальне, или – Ты сделал очередной рывок, чтобы выхватить конверт, но к тому моменту ни одна сила в мире не смогла бы у меня его отнять.       Отбиваясь одной рукой, я вытряхнул фотки рядом с собой, на холодный мрамор – они высыпались пестрым веером; часть на сидение, часть на пол, на унылую бежевую плитку. Одна, вылетевшая последней, спланировала в фонтан, и ее сразу покрыла мелкая рябь воды – на фотке были какие-то сумерки и рука в руке. – Твою мать.       Мы одновременно кинулись вылавливать фотку. – Гребаный урод, – шипел ты, – как ее теперь сушить? – Не знаю, дай сюда – – Давай, еще порви ее!       Плотная бумага успела впитать достаточно воды и печально сворачивалась в трубочку – как будто обиделась, что с ней так поступили. Ты положил ее на сухой участок мрамора и прижал пальцами, но торчащие наружу уголки все равно загибались вверх. – Блядь. – Мы пару секунд помолчали. – Что делать? – Заберем с собой, – неожиданно твердо сказал ты. – Серьезно? – Нельзя возвращать ее в таком виде. – Почему? Может, у нее в рюкзаке типа бутылка протекла. – Ага, и залила только одну фотку, а все остальные и конверт остались сухими? – Что ты предлагаешь? – Заберем с собой, – повторил ты. – Может, удастся ее восстановить или напечатать дубликат. Потом вернем. Подкинем как-нибудь. Может, она и не заметит.       Ты погрузил фотку в нагрудный карман рубашки, стараясь, чтобы она легла ровно. Но рубашка тут же намокла, по ткани поползло длинное темное пятно. – Бля-я… – Дай сюда.       Но ты успел отпрыгнуть чуть ли не на другой конец фонтана, поднял край рубашки и засунул фотку под резинку трусов, на уровне аппендикса. Как стриптизерши засовывают банкноты, только бережнее. – Гениально.       Это и правда было разумно – фотка если и протечет, то под слоями трусов и джинс этого будет не видно, а тебе придется весь день ходить с холодными мокрыми трусами.       Я торопливо затолкал остальные фотки в конверт, бегло просматривая – они все были примерно такие же, как те, которые Лия нам показывала. Никаких нюдсов, ничего такого. И зачем она их скрывала?       Сунув конверт во внутренний карман рюкзака, я опасливо огляделся. Ты выглядел странно. Страннее, чем обычно. Как будто с тобой что-то не так. Ноги не гнутся, движения заторможенные, глаза округлились и остекленели. – У тебя такой вид, будто ты вот-вот обосрешься. – Заткнись. Если бы ты, ничего бы не произошло.       Чистая правда. – Как она там?       (Имелась ввиду Лиина фотка у тебя в труселях). – Нормально. – Ты страдальчески уставился в небытие. – Но холодная, капец. Как ледяная. Я себе что-нибудь отморожу.       Вокруг нас текли потоки людей – пожилые женщины с пакетами из Маркс-енд-Спенсер, девчонки-школьницы с пластиковыми стаканчиками, пробирающиеся через столики, невысокая уборщица-азиатка вытаскивает огромный зеленый мешок из мусорки. – Ты до вечера так дотерпишь? – спросил я. – А что мне еще остается?       В дальнем конце фудкорта показалась Лия. Сначала она замерла, нерешительно озираясь по сторонам, но потом увидела нас, просияла и подошла. – Ну что, пойдем? – Она сразу схватила рюкзак за лямку. – Пойдем, – траурно согласился ты и поднялся – осторожно, как старикан с больными суставами. – Я там немножко заблудилась. Случайно попала в мужской туалет, – Лия хихикнула. – Вы в порядке?       Это было адресовано в основном тебе, потому что вид у тебя по-прежнему был не очень. (И это она еще не заметила мокрое пятно на рубашке). – Да, все супер, – отмахнулся я. – У него просто недельный запор. Но только теперь до меня дошло, как нам повезло. Что, если бы Лия вернулась раньше, и увидела бы – как я разговариваю по ее телефону? Или разбросанные фотки? Или как одна фотка сначала плавала в фонтане, а потом ты запихивал ее себе в трусы? Нам адски повезло, что Лия заблудилась. Она ничего не заподозрила.       На следующий день ты сходил в фотосервис и заказал копию утонувшей фотки. Мы подложили ее в конверт, а оригинал оставили себе. Фотка как фотка. Красивая. Там был не то парк, не то лес, и две руки, одна, мужская и волосатая, держит другую, тонкую и белоснежную (Лия с отцом? Как трогательно. Насколько мне было известно, папаша от них слинял, так что неудивительно, что она по нему скучает и хранит памятные снимки).       Вообще, у Лии так классно получалось фотографировать. У нее был свой вроде как художественный стиль. Не знаю, как это правильно называется у фотографов – светопередача, или что-то такое. Но было видно, что все ее работы сделал один и тот же человек. У них было единое настроение. Меланхоличное. Бурые сосновые иголки, темно-зеленая хвоя. Выползающая из какого-то лавкрафтовского мрака улитка. Лия фотографировала самые обычные предметы – десертные ложки, стопки журналов, номерные знаки на старых тачках так, как если бы это были мистические объекты, или послания от инопланетян.             А еще она умела готовить довольно заморочные блюда. Как-то мы заглянули к ней в гости, но ни в гамаке на крыльце, ни за роялем Лии не было. Она нашлась на кухне. Духовка включена, на плите — форма с сырым тестом, в воздухе божественно пахнет жаренными грибами с луком. Лия хмурилась, глядя в блокнот и закусив ноготь указательного пальца. Заметив нас, она просветлела. — Ой, привет! — Привет, — сказал я. — Занята? — Пытаюсь приготовить tarte forestière. Здесь надо добавить грибы в сырое тесто, но я не уверена. Они не должны быть сухими. Но и сырыми тоже не должны быть. Если их добавить сейчас, как тут написано, они могут стать слишком мягкими. — Помочь? — предложил ты. — Нет, нет. Спасибо. — Выглядит сложно, — сказал я, рассматривая страницу в блокноте, исписанную синей шариковой ручкой. — Ты уверена, что справишься?        Она выгнула бровь, как будто я ее оскорбил: — Я хорошо готовлю. — Да, я не это имел ввиду. — Я очень хорошо готовлю, — повторила она. — Не веришь — сам увидишь.        Tarte forestière действительно получился вкусный. Как по мне — а я домашней еды давно не видел — вообще отличный. Только чуть-чуть не хватало соли. Правда, когда я об этом заявил, Лия враз помрачнела, грохнула на стол передо мной солонку и ушла, не доев свой кусок. Мы переглянулись. На твоем лице был написан укор. — Что? — оправдывался я. — Ну правда же несолено. — Заткнись и жуй. Мы доели tarte forestière в тяжелом молчании.