Светлейшее и прекраснейшее

      Наша маленькая оргия повторялась снова и снова, с не меньшим трепетом, но я все равно чувствовал разочарование – оно засело глубоко внутри, как загнанный под кожу шип. Ее тело было мягким и горячим, чего еще желать, но я перестал смотреть на него, как на конечную цель. Когда до меня дошло, что Лии, со всем ее волшебством, мне не хватит – а уж тем более, если делить ее на двоих – весь восторг, клокотавший в моей душе в тот, первый раз, исчез, и осталась только темнота, плоское, грубое сопряжение тел. Мы сливались с ней, обвивали ее густой виноградной лозой; я не знал, где она, где ты, где я сам. Ее ноги, твои ноги, мои ноги. Нежная кожа ее бедер. Я не мог, не мог, не мог дотянуться до нее, овладеть ею по-настоящему; что бы мы ни вытворяли, она всегда ускользала. Легче было разорвать ее на куски, чем по-настоящему достичь ее. И все же, когда она отстранялась, и уходила в туалет, или на кухню, налить себе чего-нибудь, я, опустевший, опустошенный, сдувшийся, сдавшийся, бросал на нее ленивый взгляд лежа – и каждый раз удивлялся, до чего же она красива. Она совершенна. Что бы я там ни чувствовал, она – совершенство, босиком шлепающее к холодильнику. Лия, персиковый сок, белоснежные бедра, подмышки, кровь на губах, невесомая грудь, изгиб позвоночника. Светлейшее и прекраснейшее. Ее можно было только придумать – и, как придуманной, ею невозможно было наесться.       В августе к ней приехал брат. Оказалось, что они тоже близнецы (“Почему ты раньше не говорила?” – “А что, разве это важно?”) – Он был очень похож на нее, такой же невысокий, бледный и светловолосый, только веснушек на нем было больше, как будто его обсыпали двойной или даже тройной порцией. И волосы у него странновато лежали, передняя прядь норовила превратиться в челку козырьком, как у Рипли в “Талантливом мистере Рипли”. – Люк, – он протянул руку. – Еще один Скайуокер? – Ага. Родители были фанатами “Звездных войн”.       Он был сообразительным, этот Люк. С такими, как он, приятно разговаривать: он все понимает с полуслова, ему не нужно повторять дважды. У него было хорошее чувство юмора, при этом всегда лицо кирпичом. Как-то я застал его, залипающим в телефоне с сильно наморщенным лбом. – Что у тебя там? – Да фигня, – отмахнулся он. – Пишу стих. – Оу. Ты пишешь стихи? – Не-а. Это наше задание на лето. Почитать любимого французского поэта, вдохновиться и написать так же. – А кто твой любимый поэт? – Бодлер. – Ого. – (Я ни разу не читал Бодлера). – И как, пишется? – Ага, конечно. – Он вздохнул и заблокировал телефон. – Застрял на второй строфе. Можешь придумать рифму к слову “кунилингус”?       В теннис он не играл, зато занимался плаванием, со всей серьезностью профессионала. Тренировал дыхание, правильно питался. А еще он ходил с нами в кино. Фанател по Тарантино. Вообще он был куда бОльшим киноманом, чем Лия, и знал все боевики, снятые за последние пятьдесят лет. Мог по памяти воспроизвести любую сцену, отыгрывая одновременно за всех героев и правдоподобно подстраивая голос. Особенно смешными у него получались женщины. – “Ты еще жив, любимый?”, – томным голосом пародирует он Джоли.       Мы ржем. – “Стреляешь ты так же плохо, как и готовишь”, – с вальяжностью Бреда Питта отвечает он сам себе.       Мы продолжаем ржать. – “Кто продавал плохим мальчикам большие пушки?” – снова голосом Джоли, без тени кривляния.       Мы сворачиваемся пополам от смеха.       Еще он неплохо разбирался в мультиках, но часто путал сезоны, серии и имена персонажей. Мог забыть что-то самое простое, что все знают. И вслух пытался вспомнить. – Нет, это было в той серии, где они отстреливались от пришельцев. – В двенадцатой? Где появился этот, как его, чувак с мозгами из космического желе… – В “Южном парке”? – Нет, это было там, где все желтые… блин, как их звали? Свингеры. Сфинкторы. Смурфики… – Симпсоны? – Точно.       Но больше всего меня интриговало то, что он увлекался химией. В нем сидел тот самый, правильный, задрот, который обеспечивает успеваемость в школе, но при этом не превращает человека в затравленного лузера. Как выяснилось в ходе дружеской беседы (когда Лии рядом не было), Люк успел перепробовать чуть ли не все доступные старшекласснику наркотики. Меня даже восхищало то, как он к этому относился. Не как типичный пацан, дорвавшийся до запретных веществ, которому только дай – он сразу “Ааа, хочу еще, хочу обдолбаться!” Люк подходил к этому прагматично: он использовал наркотики, как инструменты. И у него как будто не было привыкания – молодой, прокачанный полезной едой и спортом организм быстренько все это выводил. Я даже начал восхищаться: вот оно, грамотное употребление. Вот как надо. Смотрите и учитесь. Естественно, я познакомил его с Кайлом и Коди. Люк стал вип-персоной для их гаража. Плюс, ему не нужно было объяснять меры предосторожности: он сам прекрасно знал, что с чем смешивать можно (и даже нужно), а с чем – нельзя; знал дозировки и что помогает на отходняках, мог отличить хорошие кристаллы от разбадяженного десять раз дерьма, знал о маскировке, и от него не пахло химией – Лия и их бабуля даже не догадывались, где он пропадает; думали, что мы вместе смотрим фильмы в гараже и пьем пиво (а мы и правда пили и смотрели). И эта его ученая точность, и этот его вид пай-мальчика в очках, к которому не липнут подозрения. – Добро пожаловать, – Кайл протянул ему руку, широко улыбаясь. – Ты говоришь на французском? – спросил Коди. – Bien sûr. – И у вас вся семья такая? – Угу. Родители разбежались, я остался с отцом, Лия с матерью. Иногда они меняются. Как фишками с покемонами.       Все срослось просто прекрасно. Он научил Куперов смешивать какую-то гадость на основе эфедрина. Они на него нарадоваться не могли. – Он поднимет нам продажи вдвое, – воодушевленно сообщил Кайл. – Как только начнется школа, мы за месяц сможем заработать больше, чем за все последние годы! – А он сам хоть пробует то, что варит? – Вроде бы. Иногда.       В отличие от Кайла и Коди, Люк не был похож на наркомана. Если б я его не знал, то подумал бы, что он максимум покуривает косячки. Поэтому его семья, даже Лия, не подозревали, что он у нас почти что молодой Берроуз, прожженный, вечно обдолбанный интеллектуал, у которого есть своя, скажем так, философия употребления, забавная, но ненавязчивая, и который поэтому легко вливается в любую компанию.       Как-то, когда мы с Лией гуляли в парке – она сорвала соломинку и вращала ею в воздухе перед собой, как будто что-то рисовала, – ты спросил: – А почему вы сразу не приехали вместе? Она дернула плечами. Это был их общий жест – Люк точно так же дергал плечами, резко, по-детски, и чуть втягивая в них шею. Мультяшно. – Люку нужно было готовиться к соревнованиям. Раньше двадцать шестого его бы не отпустили. Вообще, мы обычно проводим лето в Квебеке, а не у бабушке. У нас есть летний домик на озере. – Она рассказывала сосредоточенно, но в то же время отстраненно, беспристрастно, как будто видела будущее в хрустальном шаре. – Но в последнее время они рассорились с отцом, и в этот домик никто не ездит. У них с мамой сложные отношения. У нее сейчас другой мужчина. Вроде как. Но там тоже все непонятно… Еще когда отец ушел, мама очень переживала. Она до сих пор думает, что он нашел себе кого-то, ну… И это очень бьет по ее самооценке. Как женщины. Понимаете? Если бы он просто ушел, ну, сам по себе – это было бы другое, а так… – В ее кармане завибрировал сигнал входящего звонка на беззвучном – Лия раздраженно залезла в карман и отключила телефон, даже не доставая его, а спустя секунду оживилась и, вытаращив глаза, указала куда-то травинкой: – Ой, смотрите, кролик! И вон там! Тут столько кроликов, прям на каждом углу! У нас я их вроде не видела. Зато у нас больше белок. И бывают белые. Такие, пудрового оттенка. Вы видели белых белок?       Пока я невольно вникал в особенности семейной жизни Лии, склоки моих собственных родителей показались ерундовыми. Ее мать – их мать – рисовалась мне стройной курящей женщиной в узких джинсах, с короткой стрижкой и лицом, покрытым мелкими морщинами, постоянно находящейся в сложных отношениях. Люк и Лия как будто были не важной частью ее жизни, а только временными спутниками. Или подарками, неоцененными получателем, которые надо бы передарить, но все руки не доходят.       Иногда я пытался представить себе Лию в ее естественной среде обитания. Фантазия походила на открытку, полароидный снимок: высокое крыльцо, оплетенное виноградником так, что солнце едва пробивается сквозь листву; кирпичная кладка, оконные рамы, разделенные на квадратики и старинный скрипучий паркет, толстые стены – даже знойным летом в доме темно и прохладно, как в маленьком европейском музее. Лия залазит на подоконник, в белых трусах с клубничками и белой майке, кладет на колени огромную миску черешни, и отправляет в рот ягоду – плотную, круглую, набухшую глянцем, – и рассеянно смотрит в уютную глушь заднего двора. Солнце бросает блики на старый паркет, по которому Лия только что прошлепала босыми ногами. Она вообще любила ходить босиком – по дому, по саду, иногда и на улицу выходила; меня поражала эта ее открытость миру – ей как будто и в голову не приходило, что асфальт может ее поцарапать, что там может быть битое стекло…       В целом, для меня Скайуокеры выглядели инопланетянами. Носящие в основном белое, равнодушные к компьютерным играм и хоккею, занимающиеся спортом – не так, как мы, из-под палки, а как-то естественно. Я видел Люка, плававшего в бассейнах всех наших соседей, с кем он успел перезнакомиться. Мне даже казалось, что он и знакомился только для того, чтобы заполучить доступ к бассейну. Я видел Лию, практикующей подачу на заднем дворе: мяч отскакивает от забора, и она наклоняется за ним в траву, подол юбки чуть поднимается…       Помню, как-то я попытался уговорить ее перестать носить лифчик. Она рассмеялась. – Эй! – Вот зачем он тебе? У тебя прекрасная грудь, и никакие вспомогательные девайсы ей не нужны. – Тогда соски будут просвечивать. – ВОТ ИМЕННО! – Делай это хотя бы потому, что можешь, – резонно заметил ты. – Феминистки выбороли для тебя это право еще сорок лет назад. Пользуйся!       На самом деле, мне даже нравились ее лифчики. Это были скорее спортивные топики, белые на тонких бретельках, как обрезанные майки. И грудь у нее высокая и очень аккуратная.       Лия, смеясь, просунула руки через рукава, залезла к себе под футболку, сняла лифчик и вытащила через горловину, весело размахивая им. – Довольны? – Еще бы, – я придвинулся ближе и обнял ее за талию, моя ладонь незаметно поползла вверх. – Вы, девочки, можете хоть все белье с себя снять так, чтобы никто ничего не увидел.       Около второй ее груди появилась еще одна рука. – А вам только того и надо!       На протяжении всего августа Люк не переставал нас удивлять. Как оказалось, этот сукин сын еще и готовить умеет, как в ресторане. Не знаю, почему – то ли ЗОЖ заставляет внимательнее относиться к еде, то ли почти алхимические скиллы в наркосфере, но на кухне Люк буквально превращался в шеф-повара.       Вот сидим мы в гостиной у их бабушки, Лия одним пальцем мучает мелодию на рояле (ее загрузили музыкальной домашкой так, что сопротивление буквально перло из ушей – она вращалась туда-сюда на круглой табуретке, изогнувшись вопросительным знаком и глядя куда угодно, только не в ноты, и хваталась за любую возможность заняться чем-то другим). Я валялся на диване, подбрасывая декоративную подушку из шершавого полиэстера, переливавшегося то синим, то бордовым. Ты сидел на полу, пытался делать Лиин проект по биологии в огромной рабочей тетради, но больше смотрел на ее голые ноги, чем в проект. Люк появился в дверном проеме, обхватив руками косяк. На нем был фартук - заляпанный, весь в антропоморфных овощах типа морковки и редиса. – Я собираюсь приготовить блинчики. Принимаю заказы.       Мы переглянулись. – Мне с орехом и бананами – тут же отозвалась Лия, и перестала вращаться. – А есть нутелла? – Спросил я. – Не знаю. Бабушка такое обычно не покупает. Но можно растопить обычный шоколад со сливками. Шоколад у бабушки всегда есть. – Супер. Тогда мне с школадом и клубникой, – сказал я. – А клубнику я тебе где возьму? У нас есть бананы, яблоки… – Смешай все и посыпь чем-нибудь клевым. – Ладно. – Люк сделал вид, что записывает заказ на ладошке. Потом он повернулся к тебе. – Что для вас?       Ты пожал плечами. – То же самое? – То же самое, – кивнул Люк и записал в воображаемый блокнот. – Ожидание – от тридцати до сорока минут. Как будете оплачивать? Картой? Наличными? Натурой? – Фу, прекрати! – Лия запустила в него диванной подушкой, но Люк пригнулся, и подушка пролетела в кухню. – Алкоголь, наркотические и психотропные вещества также принимаются. – Прекрати, я сказала!       Но мне понравилась эта идея. Наркотических и психотропных веществ у нас тогда, к сожалению, не было, и к Куперам я не пошел – я итак был им должен за последние два пакетика грибов, – поэтому пришлось сгонять домой за отцовской заначкой – у него в кабинете всегда хранилась какая-то выпивка – я нашел бурбон, правда, там оставалось только до половины, но это было лучше, чем ничего – и решил, что этого хватит.       Когда я вернулся, Скайуокеры были на кухне – Лия решила заняться готовкой вместо музыки и резала фрукты. Люк взбивал яйца в огромной миске. Они склонились над рабочей поверхностью, как пианисты, играющие в четыре руки.       Услышав мое появление, Лия обернулась. – Что там у тебя?       Я неохотно показал бутылку. – Больше ничего нет. Реально. – (Это была не совсем правда; в холодильнике оставалось красное вино, но его трогать было нельзя – это не отцовская заначка, про которую отец мог забыть, или забыть, сколько он сам выпил; это было мамино вино, а мама бы устроила скандал, если бы узнала, что мы его трогали. Или, того хуже, решила бы, что мы “уже взрослые”, а значит, можно поговорить с нами по душам – а мне от этих задушевных разговоров хотелось застрелиться – так что вино бы я ни за что не взял; его все равно, что не было). – Ладно, сойдет, – отмахнулся Люк, оценив бутылку. – Для постоянных клиентов у нас действуют скидки.       Я предложил помочь с готовкой, но они отказались. – Пойди посиди в гостиной, – улыбнулась Лия. – Тут тесновато, мы будем друг другу мешать.       Я воспринял эту последнюю фразу как “ты будешь мешать нам”, но послушно ушел в гостиную, рухнул на диван – он заскрипел подо мной так, будто вот-вот развалится – и закопал голову подушками. Ты по-прежнему сидел на полу, медитировал над биологией.       Из кухни доносился звон посуды и указания шеф-Люка вперемешку с хихиканием.       Честно говоря, мне приходила мысль замутить что-нибудь вчетвером. Она не могла не прийти. Все эти дурацкие темы про близнецов, 4 – счастливое число, что, не веришь, а давай проверим, – но это была просто мысль. Она пролетала в моей голове, как облачко, наряду с кучей других мыслей, особенно не задерживаясь. А если она все-таки задерживалась, я сам ее прогонял. Хотя иногда мне становилось любопытно – нет, ну правда, а что, если? а как это? – но продолжение вызывало во мне приступ такой ярости, что хотелось пойти и кого-нибудь избить, или сломать что-нибудь ценное и жутко дорогое. Я вдавливал подушку в лицо, как будто пытался сам себя задушить, и ревел в нее. – Кого ты там рожаешь? – Спросил ты. – Ой, заткнись.       Я давил подушкой себе на глаза, и под веками плескался черный и оранжевый свет, если так вообще бывает. Взрывы вулканов с нефтью в космосе.       И тут ты ухмыльнулся. Ты пребывал в далеком мире Лииной домашки по биологии; я не видел и не слышал, что ты там делал; я боролся с подушкой, – но ты ухмыльнулся, и я знал это. Дурацкой понимающей ухмылочкой! Ты знал, о чем я думал, и я знал, что ты это знаешь, и ты знал, что я знаю, но все равно ухмылялся! Мне сразу захотелось тебе врезать, чтобы ты перестал ухмыляться и думать; я завис в шаге от этого, и чтобы сорваться, мне хватило бы одного маленького тычка; давай, скажи что-нибудь, издай хоть звук, – но ты, скотина, продолжал сидеть молча. Ты не стал меня дразнить. Решил остаться в безопасном загончике для невинных ссыкунов. – И я продолжал тонуть в подушке; взрывающиеся вулканы, диковатая эротика и открытый космос.       Через полчаса дом наполнился ароматом жареного сливочного масла и топленого шоколада, и мы все сели за стол. Ели блины, запивали бурбоном. Блинчики получились отменные. – Очень вкусно, – сказал ты.       Люк кивнул. – Правда. – Он вообще отлично готовит, – вставила Лия. – Когда-нибудь он уедет во Францию и станет поваром. – Не стану, – сказал Люк. – Станешь. – Не-а. Мне не дадут, я ж спортсмен. – Ну да, олимпийский чемпион. Он боится маму с бабушкой.       Люк легонько уколол сестру вилкой в плечо – она тут же взвилась: – Я тебе сейчас глаза повыкалываю! – Валяй. Скажем бабуле, что моя спортивная карьера загублена из-за твоего хулиганства. – Прекрати! – Она стала хаотично бить его руками. – Ауч! – Люк закрыл голову и как будто спрятался в раковину. – Больно же!       Спустя еще несколько ударов Лия успокоилась и вернулась к недоеденному блинчику, все еще косо поглядывая на Люка. – Вот выйдешь на пенсию, – она на вилку глянцевый лоскуток теста, – откроешь свое кафе в Париже. А пока – без шансов, а то мама с бабушкой будут ругаться.       Люк хотел что-то резко на это ответить, даже отложил вилку с громким стуком, но вмешался примирительный ты: – Почему у вас все не как у людей? Лия могла бы стать блестящим фотографом, но пойдешь учиться на какого-нибудь юриста. Ты мог бы стать шеф-поваром, но собирается стать спортсменом. – Олимпийским чемпионом, – уточнил Люк.       Лия пожала плечами. – Мы не виноваты. Это просто ГГВП. – Что это? – спросил Люк. – Гарри Гремучий Воняющий Поттер? Голый Говняный Военный Пиздюль? – Прекрати, ты знаешь, что это. – Нет, не знаю. – Знаешь! – Нет, не знаю! Откуда я должен знать? Может, это вообще какой-нибудь Грозный Горящий Ватиканский Попрыгунчик? Ай! Да хватит колоться, мне больно! – Он попытался отнять у нее вилку, но Лия вскочила из-за стола и убежала. – Ей как будто двенадцать, – буркнул Люк, а потом проорал вслед: – Хорош прятаться и убегать, выходи и сразись со мной, как мужчина!       В глубине дома хлопнула дверь, выходящая на задний двор. – Серьезно, что такое ГГВП? – спросил ты, когда Люк вернулся на свое место и залпом допил бурбон. – Да фигня. Наша маленькая шутка. Кто-нибудь хочет еще? Там еще осталось два блинчика.       Я посмотрел в свою тарелку. Недоеденный рулетик – пятнистый, как поверхность Марса, склизкий от кленового сиропа и начинки. Сбоку валяется выпавший кружок банана. – Не-а, – сказал ты и вытер рот тыльной стороной ладони. – Но было правда очень вкусно. Спасибо. – Пожалуйста.       Люк встал и начал убирать со стола.       *** В начале августа мы все были на вечеринке у Алекс. Одноклассницы, с которой мы иногда тусили. У нее всегда было много народу. Куперы продавали таблетки – на одной такой вечеринке они могли сделать сотню-другую баксов, в основном благодаря тому, что там были не только наши одноклассники, но и целая толпа девчонок из танцевальной студии. В тот день у Алекс собралось человек двадцать, все на заднем дворе. Алекс разлеглась в шезлонге, подставив солнцу упругую грудь в купальнике, подтянутый живот с проколотым пупком и треугольничек бикини (у нее был желтый купальник с пальмами). Кто-то – по-моему, это был Кайл – пытался приготовить какой-то крышесносный коктейль, но у него не получалось. Не понимаю, как человек, так аккуратно обращавшийся с наркотиками в гараже, умудрялся так лажать на кухне. И кто-то все время вмешивался и давал советы – “Да нет же, Купер, ты дебил, оно сейчас все выльется… дай я перелью”, – но Кайл всех отталкивал и нервничал, он вообще был очень нервным; “Не трогай, отойди, я почти закончил, не трогай, ДА НЕ ТРОГАЙ, СУКА, КОМУ СКАЗАЛ! Я почти закончил!” Ты сидел в плетеном кресле в тени и читал книжку. Опять толстый обтрепанный сай-фай из библиотеки. Я щурился на солнце, потому что забыл очки.       Люк и Лия выглядели чужестранцами в этой компании. Может, из-за полнейшего отсутствия загара. Но их самих это если и смущало, то самую малость. Они разговаривали в основном друг с другом, и бОльшую часть времени проводили у бассейна: Лия (господи, на ней был оранжевый купальник! Такой простой – три маленьких теугольничка – и такой гениальный на ее белоснежном, лунном теле! Она могла растаять на солнце!) – сидела на краю, одну ногу сложив перед собой и опустив подбородок на колено, а второй болтала в воде; совсем чуть-чуть, она погружала только пальцы, и поднимала ими веер брызг, когда Люк проплывал мимо. Он, казалось, вообще только ради бассейна пришел. Обтягивающие синие плавки, пластиковые очки, в которых он становился похож на пучеглазую рыбу; ему только шапочки не хватало, резиновой такой, в которой любая голова смотрится стремно. Он деловито наматывал свою дистанцию, туда-сюда, сначала кролем, потом брасом, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух и подразнить Лию. Она только смеялась, отскакивала назад, в траву, когда он подходил угрожающе близко, и снова опускала ступню в воду и брызгалась. – Купер! – раздавалось на кухне. – Купер, где мой джин? Я принес! Посмотри там… да не, не там… нет, левее! ЛЕВЕЕ! В моем рюкзаке! Да не, я точно принес. Вон там! Во-о-он там!.. САМ ТЫ КОНЧЕННЫЙ! Эмбс, подержи секунду, ага, только не прекращай помешивать, не прекращай помешивать, я сейчас вернусь…       Алекс лениво перевернулась, чтобы посмотреть, что творится на кухне, и теперь мне было видно ее бедро, округлый профиль ее задницы. Плавные скользящие линии, перерезаемые завязками купальника. Интересно, какая у нее грудь. Судя по тому, что видно в купальнике – на четверку с минусом. У Алекс была шикарная фигура, но она почему-то никогда меня не привлекала. Может, потому, что напоминала о девушках рэперов. Акриловые ногти, накладные ресницы, выпрямленные волосы и искусственный загар. Масс-маркет. – О-о-о! – заорал кто-то слева. Я повернул голову. Эмбер притворилась, что танцует стриптиз для парней на лежаках, и они ободрительно загудели и захлопали в ладоши. Я посмотрел перед собой. Кислотно-синяя плитка, колышущийся глицерин воды. Скайуокер снял очки и мирно, как бегемот на мелководье, болтает с Лией, сложив локти на бетонном краю бассейна. Они даже не смотрят в нашу сторону.       Я вернулся к округлостям Алекс. Подумал, что будет, если в шутку развязать, например, лифчик. Она сделает вид, что оскорбилась, вскочит, чтобы дать мне затрещину, и тут ее треугольники, ничем не поддерживаемые, откинутся вниз, обнажив Левую Лекси и Правую Лекси, на радость всем парням.       Я снова посмотрел на Скайуокеров. Люк по грудь в воде, невозмутимо что-то говорит своим тихим низким голосом; можно было подумать, что он ее отчитывает, но Лия непрерывно хохочет, и щебечет что-то в ответ, и иногда брызгается, отведя руки за спину и упершись ими в газон. В конце концов, подгадав момент, Люк вдруг прыгает в ее сторону, как крокодил, хватает за ногу – за лодыжку – и утаскивает в воду. Лия верещит, сгребает руками траву, цепляется за бетонный край бассейна, в последний момент тянется к перилам далекой лестницы, но уже спустя секунду – хлюпск! – оказывается под водой, в полупрозрачных брызгах и разошедшихся кругами волнах.       Ты оторвался от книги. – Что они там делают? – Херней страдают.       Мое настроение портилось. Как бывает, когда наблюдаешь за чужим весельем. Сколько раз я сам бросал в бассейн Алекс, и Эмбер, и Джиджи – а Джиджи была в платье! которое потом прилипло к телу; один раз даже столкнул туда Рэя, но Рэй шутку не оценил, быстро выбрался, догнал меня и сам бросил в бассейн, а потом прыгнул сверху, схватил за голову и держал под водой, довольно долго, пока я всерьез не начал задыхаться. А я хоть и не дрыщ, но Рэй все-таки крупнее, в зал ходит; я не мог его побороть вот так сразу…       И пусть уже спустя мгновение Лия вынырнула – волосы спутались, обклеили лицо, макушка блестит на солнце, – и яростно заколотила по воде рядом с лицом Скайуокера, вопя и отворачиваясь от собственных брызг. Даже не смотря на то, что Люк сам уже выбрался из бассейна; я смотрел, как под кожей двигаются его мышцы спины – непривычно развитые как для такого невысокого типа (я почему-то привык думать, что все невысокие парни – дрищи). Лия доплыла до лестницы, выбралась и еще долго ему что-то кричала. Но мне все это не нравилось. Стало как-то тоскливо. Я вынул банку пива из переносного холодильника, отогнул кольцо – шпок – и пошел в дом. Сказал Алекс, что обгорю на солнце.       Тогда что-то изменилось в моем отношении к ней. И как будто разочарование, с которым я уже познакомился до того, слилось с этим новым чувством и усилилось. Лия была неземной, лунной феей. Мне было до нее не достать. Я мог ворваться в нее, но заполучить ее – не-а. Ни-ког-да. У меня бы не получилось с ней ничего, что могло бы быть с простой человечьей девчонкой. И, может быть, меня интриговала и манила в ней именно эта ее инаковость, потустороннесть. Она – светлейшее и прекраснейшее, что я когда-либо видел. Она могла быть со мной, но никогда – моей. Это все равно, что поймать дикую лань, посадить в вольер и сказать, что она “твоя”.