Claws

Чёрный чай терпеливо стыл на небольшом деревянном столе, ожидая свой черёд, пока его обладатель усердно работал над очередным заказом. На улице стоял запах тёплой летней ночи, а старую потрёпанную картину тусклыми лучами освещала лишь настольная лампа, которая от постоянного долгого применения почти выгорела. Работа реставратором старинных семейных фото или рисунков неизвестных художников девятнадцатого столетия Хана привлекала, хоть и была достаточно сложной в исполнении. И ощущалось это, как его личный телепорт в далёкое прошлое; когда он будто бы мог пережить и прочувствовать абсолютно все моменты вместе с незнакомыми людьми с различных изображений. Парень отстраняется, устало потирая глаза. Осматривает проделанную работу: этап далеко не конечный, скорее, даже начальный, учитывая количество всех заказов. С застаревшего холста своими винными, с небольшим янтарным отблеском, омутами прямо в душу глядит обворожительный брюнет. И пусть даже его фарфоровое лицо изувечено трещинами от внушительного возраста работы, но для себя Джисон отмечает его, действительно неземную, красоту. Наконец, когда находит силы отвести взгляд, откладывает все инструменты в сторону, решая наконец насладится тёплым напитком, который уже порядком успел изменить свою температуру за довольно продолжительное время. Первый глоток на лице Хана отображается ленивой улыбкой, посвящаемой своей же забывчивости. Он, конечно, любил холодный чай в жаркое время года, но всю кружку осилить бы не смог, потому грузно встаёт, оперевшись о стол, ибо ноги затекли, не давая спокойно двигаться. Разминает всего пару секунд, ведь, на удивление, сегодня от многочисленной работы тело гудело не так сильно — возможно он попросту начал привыкать, не ощущая. Попутно гладит мурчащий клубок, развалившийся на тёплом диване, намереваясь разбудить. Всё же нечего так соблазнять своего хозяина, подталкивая отказаться от очередных заказов и развалится рядом, погружаясь в сладостный отдых. Кот на это действие лишь недовольно морщится, зевая, но встаёт. На кухне Джисон моет красочную кружку на скорую руку, не уделяя ей достаточно должного времени из-за своей приевшейся сонливости. Возвращается в комнату будто полуживой, еле перебирая ногами, и думает уже о чём-то невозможном, не подавая признаков здравомыслящего. В реальность возвращает шипящий у порога личных хором кот, недоверчиво смотрящий вглубь, точно настоящего алабая увидел. Парень глядит удивлённо пару секунд то на кота, то на комнату, никак не решаясь войти. В первую очередь хватает на руки зверёныша и поглаживает мягко, пытаясь успокоить, хотя у самого внутри бушует смерч. Он осторожно, на пробу, заглядывает в небольшое помещение, оценивая обстановку. И, на своё же удивление, не замечает абсолютно ничего страшного: ни маньяка, который пробрался через окно; ни огромного чёрного паука, который мог бы прыгнуть ему на лицо; ни испорченные к точке невозврата картины, стоящие прямо возле входа. Вздыхает шумно, спокойно прикрывая глаза на секунду — чуть сердечный приступ из-за этого наглого существа не отхватил, а оно уже мурчит возле груди рьяно, намереваясь заснуть без надежды на пробуждение в ближайшие пару часов. Хан скидывает его возмущённо, возвращаясь к работе. Кладёт инструменты обратно на свои места, подготавливает нужные растворы и тянется к старинному холсту, тут же шокировано отскочив от стола на достаточное, для внушения себе спокойствия, расстояние. Боязливо оглядывает картину второй раз, надеясь, что просто заработался и этот беспредел всего лишь причудился, но постигает неудачи и в этот раз, прикрывая рот ладонью от накативших эмоций. Темноватый от времени холст размещал на себе аристократически вычурный фон, демонстрирующий весь статус заказчика того времени, и всё те же трещины, только вот чудесный парень оттуда бесследно исчез, вгоняя недостаточно опытного реставратора в немой шок. Может раствор подействовал неправильно и смыл лицо? Или, увлёкшись, Джисон сам всё растёр, будучи слишком усталым? Либо обворожительная особь — всего лишь галлюцинация на почве длительного недосыпа? Пальцем трепетно проводит по шершавой поверхности холста, вырисовывая чёткие человеческие контуры. Даже если согласится с последней из всех возможных теорий, то на душе тоскливый осадок остаётся. Хан и знать не знал кем был тот красавец, но разглядывать точёные черты молочного лица, пусть и вымышлено, доставляло удовольствие. Парень хотел бы быть похожим на него: с уверенным чётким взглядом, смотрящим только вперёд; со сверкающим тёмным волосом, отражающим в себе весь мир от начала до конца; с таким же отблеском успешности в предстоящем будущем, когда ты даже сомнений в этом не имеешь. А он их и не имел, Джисон был уверен в этом на все сто двадцать из ста. И грузно, с долей непонимания, ставит картину в угол, возле рабочего места, дабы не мозолить себе глаза. Сгребает кота в охапку и ложится спать, пытаясь полностью стереть с памяти его образ.

***

Посреди ночи навязчиво будит режущее уши шипение, внезапно напуганного, кота. Джисон лениво подымается на локтях, глазами пытаясь освоиться в темноте, дабы взглянуть на вредное создание, что в покое не оставляло последние пару часов. И слышит звук, будто намеренно когтями по полу скребут, не останавливаясь. Под боком всё же находит вредного кошачьего, оставаясь в непонятках, при этом до конца не осознавая весь абсурд ситуации, будучи полу-спящим. Мышь завелась? Из всех возможных вариантов она могла только в холодильнике повесится. Соседи? А кто бы стал лезть к потолку глубокой ночью просто чтобы напугать абсолютно незнакомого человека? И в голове всё это как-то не складывалось совсем, заставляя сходу напрягать сонный разум. Черной тенью из ниоткуда что-то страшное и внезапное вылезает, заставляя замереть в немом шоке, лишь боковым зрением наблюдая за действиями. И в этот момент будто водой холодной обдаёт, ибо, точно ошпаренный, шарахается в сторону стены, устремляя свой взор на возникшее нечто. А оно всё приближается, медленно, выдерживая пугающую паузу. Смотрит лишь пристально винными своими омутами, и что-то знакомое в них Хан замечает, будто видел уже и таял, глядя. Жуткое неизведанное вдруг на лунный мягкий свет попадает, которое лениво из окна устремляется, и Джисон в этот момент выпадает из реального мира, утеряв с ним всякую связь. На него смотрит, не отрываясь, тот самый брюнет с картины и, то ли сон предательски напоминает о нём, то ли наяву воплощается самая леденящая душу, но такая желанная, сказка. Хан глядит ошарашено в ответ, не решаясь и звук издать, а тот ухмыляется показательно, мол, насмотрелся подобного за свою долгую жизнь. И опускается на кровать мягко, почти невесомо, вкрадчиво подползая к напуганному парню, который сидит сжатый эмбрионом и пальцем двинуть не может, будто сковало железным скафандром всё тело поголовно. Незваный гость сокращает дистанцию слишком стремительно, чтобы понять и возразить. Джи, всё ещё сонный, в стену жмётся сильнее, пытаясь слития с ней в одно единое. Пока брюнет бессовестно вторгается в личное пространство, комфортно устраиваясь меж коленей своей жертвы. Ладони пихает под его мятую футболку, неприятно очерчивая выпуклые рёбра небольшими коготками. А руки у таинственного незнакомца чёрные, точно смоль. Как и всё тело, что ниже ключиц изящных, создавая контраст. Это вводит в явный ступор, но не менее его действий. И взгляд отрывать от манящего градиента не хотелось совсем, будто создал его самый талантливый мире художник. Вот только пока Хан любовался, самоотверженно позабыв о своей же безопасности в компании неизведанного существа с человеческим обликом, вышеназванный во всю руководил податливым телом, проворачивая известные только ему манёвры на бледноватой груди. Языком змеиным выводит знакомые буквы, что такой же чёрной краской впились в чувствительную кожу на пожизненное. Джисон под многочисленными ласками расплывается против воли своей же, пока неокрепший после сна разум из раза в раз твердит остановить это безумие сиюминутно. И парень будто разрывается меж двумя сторонами. Пока взгляд не падает на картину в дальнем углу. Не сон это и никогда им не был. Сердце предательски удар пропускает. А дьявольский брюнет переходит на грубости, точёными клыками вгрызаясь в кожу молочную, без малейшей жалости. Сознание приходит тут же, заставляя кровь активно прилить к вискам, от чего те пульсируют неприятно, создавая головную боль. Джи подрывается резко, прекращая действия незваного гостя. И жест этот отзывается в его глазах пылающей злостью, что готовы одним только указом стереть с лица земли навечно. Когти свои выпускает сильнее, вжимая тело под собой в твёрдые стены. Целует рваными движениями, да ладонями тёмными в ягодицы впивается безжалостно, пока Хан кулаками в грудь вышеупомянутого с силой давит, сопротивляясь. А ему эти сопротивления жалкие ни по чём. Сколько таких пустышек самонадеянно сбежать пытались? Ни одна из них не смогла пойти против. Ни одна из них не смогла сбежать. Каждая была повержена. И описать сложно, насколько это факт тешил самолюбие брюнета. Родители гордились непременно. Для них действительно стараться хотелось, ведь кто, как не он, последует судьбе и выполнит своё призвание получше любого из ему подобных? В победной ухмылке расплывается, сменяя гнев на азарт. Неоспоримо он ломал других людей одним своим касанием, заставляя подчинятся каждому слову. Но получится ли сломить Джисона? Он чересчур стойкий, что до посинения сопротивляться будет, даже если его придушат. Себя не пожалеет, пусть на утро тело синяками бесчисленными покроется. А овладеть собой не позволит никому и никогда. Только вот вопрос внезапный созревает: не забыл ли он, что перед ним не очередной психопат, а существо, что в разы сильнее простого смертного? Забыл. Но вспоминать об этом не хотел. Рьяно в победу верил. Губы искажаются в широком оскале, что обоснован многочисленными протестами снизу. Хан рычит и жмурится старательно, ладонями в грудь того колотит. Ногами сжать пытается, только противник, кажется, крепче грецкого ореха. Мечется из стороны в сторону, куда только позволяет крепкая хватка незнакомца. И поверить не может в своё бессилие. Будто крылья его отсекли нещадно топором точёным. Брюнет срывает с него футболку, выкидывая её куда-то в небытие. Смотрит на жертву испуганную, но не поражённую. А голова пульсирует от желания покорить вершину его разума, навеки присвоив своим когтистым лапкам. Грудь сжимает, впиваясь в неё безжалостно, на что снизу следует вскрик болезненный. Джисон сдаваться и не думает, про себя проклиная заказчика чертовой картины. Яростно пытается выбраться из своего личного кошмара, что схватил и отпускать не собирался. Пока не свершится содеянное. Пока он не покорит эту заветную вершину его воображения. Слёзы вкрадчиво подползают, застилая взгляд помутневшей пеленой. Джи смахивает их решительно, мол, нет у него времени на эти сопли. Собирается с последними силами и предпринимает попытку вмазать брюнету по лицу кулаком, дабы спасти и честь свою, и гордость. Но промахивается, попадая ослабшей ладонью в глупую темень ночной комнаты. Видит ответный блеск винных, что переливаются на лунном свете и горят так злостно, что на душе паршиво становится. Биение сердца ускоряется в моменте, предвещая мучительный конец всему. Щеку обжигает от точного удара, коим когтистая ладонь, не выдержав, решает на место поставить. Удивляется попутно, что у паренька ещё сил хватает так рьяно противостоять. И, быть честным, впервые сомневается в своих силах, но гнев сущностей никогда не бывает без последствий. Хватает безжалостно рукой молочную шею с бордовыми пятнами, отбрасывая ослабленное тело на подушки. Нависает сверху и улыбается показательно, глядя в глаза напротив. Пусть знает свой проигрыш в лицо и запомнит на всю оставшуюся жизнь. Пусть каждую ночь видит его в своих кошмарах и жалеет, что не отдался сразу. Пусть запомнит, что был самым глупым из всех бывалых жертв. Хан теряет всякие силы. Изнеможённый взгляд устремляет к шее противника и смотрит почти безразлично на алую метку возле уха, что из себя представляет лавровый венок. Победа, осуществлённая пролитой кровью. На душе мерзко, а сознание грузно твердит из раза в раз, что его вины в этом нет. А демоническому образу принимать в себя непорочное юное тело только в удовольствие, что тёплым клеймом разливается по последним отголоскам души. Которой, вероятно, и не существовало никогда. Вкушать трепетно каждый кусочек лакомой плоти и побеждать в очередной раз, возвышаясь в глазах новой жертвы беспрекословно. Он мочит губы ядовитым языком в последний раз, пытаясь увековечить секундный вид Джисона в голове навсегда, как самого себя на старом холсте. Когтями цепляет нижнее бельё, наблюдая в его взгляде животный страх, постепенно переходящий в истерику. Хан кричит из последних сил, будто крайний ком надежды из груди вырывает. Верит, что услышат, придут и спасут. По щеке скатывается слеза — в его понимании показатель напрочь сломленной гордости. Брюнет строптиво затыкает Джисону рот шершавой ладонью, становясь в своих действиях всё более раскрепощённым. Непробиваемая стена, наконец, сломлена.

***

Хан переезжает к другу. Убитый страхом и блеском винных, что так безбожно уничтожали его прошлой ночью. И не верится совсем, что это произошло. После длительного сна по началу так и думалось — очаровательный брюнет по-прежнему статно красовался на потёртом холсте, с виду будто сама невинность. Джи абсолютно случайно увидел царапины на шее, когда проходил возле настольного зеркальца, собирая рабочие материалы впопыхах. Кот ластился к ноге, будто успокаивая, а вместе с нарастающим ужасом в голове копошилась мысль об остальных участках тела. Синяки на бёдрах и талии, небольшие царапины в районе груди и многочисленные фиолетовые метки на ключицах. Дар речи намертво пропадает, а сердце решает пропустить парочку ударов. Он спешит собрать все нужные для длительного отсутствия вещи из комнаты, попутно отзванивать другу. Сгребает вечно недовольный комок из семейства кошачьих в охапку, несясь прочь из квартиры. А с картины пристально смотрит он, улыбаясь чуточку больше обычного. Чонин удивлен и до конца не верит. Пускает лёгкие смешки в ответ на рассказ своего друга, даже когда тот грозится подтвердить свои слова живыми показателями. Только чай с бергамотом заваривает терпеливо, пока из зала слышно шипящего кота. Джисон укутан в плед, как герой мелодрамы после какой-то катастрофы в карете скорой помощи. Смотрит тупым взглядом на поверхность столешницы, а в голове круговорот воспоминаний всё сильнее обостряется, грозясь полностью сломать голову бедному парню. И Чонин не решается прервать его раздумья. Только абсолютно случайно внимание своё обращает на шею, что царапинами усыпана. Доказательства прямо перед носом и от того становится не по себе, что служит поводом спешно вернуться к приготовлению напитков. День спешно проходит за просмотром примитивного ситкома. Парни изредка отпускают незначительные шутки, пытаясь разбавить гнетущую атмосферу, но понимают, что никто из них не решится затронуть столь значимую в данный момент тему. Джисон в состоянии некой апатии, подобной мысленному самокопанию, и всё ещё не может отпустить былой ужас. Неохотно движется в сторону ванной, стремясь перед сном наконец очистить своё физическое и моральное состояние. Думает, мол, раз прошлой ночью звёзды не сошлись, то в этот раз он уж точно сможет вдоволь насладится отдыхом. Шаркает домашними тапочками по холодной плитке, останавливаясь у раковины. И замирает в ступоре, устремляя до жути напуганный взгляд к зеркалу. С места сдвинутся не может, точно камнем прирос к полу, а ладошки потеют стремительно. По ту сторону смотрит он. Улыбается глумливо, свои лапки когтистые сжимает из раза в раз. А во взгляде синим огнем пылает азарт нарастающий, будто предвкушая чувство овладения таким желанным призом. Джи, видимо, поспешил с выводами. Простого побега из дома для решения проблемы не хватило и это вводило в заблуждение. Неужто брюнет привязан именно к Хану, а не к его месту проживания? Тогда этот кошмар на всю жизнь и избавится от него не выйдет никогда? Существо, с явным выражением торжества на лице, царапает коготком бедро отражения Джисона, которое, на удивление, ноет и у самого обладателя. Как он смог это провернуть, если находится по ту сторону зеркала? Брюнет смеётся заливисто, будто самый натуральный антагонист банальных фильмов о чем-то совсем нереальном. И подмигивает, мол, от него сбежать невозможно. Хан теряет того из поля зрения и теряется сам в нескончаемом вихре своих мыслей, безмятежно отдаваясь животному страху, что постепенно нарастал в груди с неодолимым чувством обречённости.

***

Хан возвращается домой примерно спустя месяц. И ему за это время правда начинает казаться, что просто на солнце в тот день перегрелся. Брюнет после случая в ванной не появлялся ни разу. Будто подлинность его устрашающе-манящего образа оказалась разнесённой в пух и прах. Впрочем, и Чонин всеми силами старался разбавить паранойю друга, сыграв в улучшении его ментального самочувствия не последнюю роль. В квартире светло и солнечно, как раньше. Но, несмотря на уют родного дома, Джи всё ещё встревожено мечет взглядом вокруг себя, когда слышит шорохи, да кота ближе прижимает. Это норма. Это пройдёт. Соберись, Хан Джисон, кошмаров боятся только малыши. Ты сильный духом, взрослый и осознанный мужчина. Не существует никакого брюнета. Нет. Это неправда. Полная чушь, клевета, вранье и ложь. Он здесь, прямо за спиной Хана. Дышит почти-что в шею и улыбается, слышно. Вернулась его собственность. Желанный приз, самый сладкий и приятный, что как на вес золота. Картина пустует. Хочется кричать, рвать и метать. Прямо сейчас сбежать из этого хаоса куда только глаза глядят. Кот насторожено спрыгивает с рук хозяина, прячась под кроватью. А на талию ложатся когтистые лапки. Сжимают, со всей силы впиваясь. И Джисон хнычет жалобно. Сдаётся. Тяжелая голова ложится на его плечо, пока тёмные пряди неприятно липнут к намокшим глазам. А бархатный голос шепчет на ухо. — В этот раз сопротивляться не будешь? — Не буду.