Claws

Тёплый августовский вечер близится к ночи, искусно завораживая своими яркими звёздами и чистым небом. На старой кухонной плите устало готовит ужин Джисон, сладостно предвещая скорый отдых. Фоново отголосками звучит тихая музыка, а кот сопит на мягком стуле возле хозяина, контролируя процесс. Казалось бы, полная идиллия. С того случая прошло совсем немного времени, дабы смирится окончательно. Перестать пугаться из раза в раз внезапного скрежета коготков, коими Хёнджин уж очень любил объявлять о своём появлении. Ох, он имел много тузов в рукаве помимо этого. Прежде всего были подставы заподозрить его наклонности к спинному фетишу — Хан буквально был готов упасть замертво от остановки сердца, когда тот позволял себе без предупреждения обнимать сзади расслабленное тельце. Хван существом был странным. Мягким, в какой-то степени. Немножечко податливым, если найти силы принять его действительность в своей жизни. Он был необычайно привлекательным как для подобия демона, и, несомненно, в этом дань можно было отдать его неземным родителям. И компромисс они всё-же смогли найти, что из себя представлял некое понимание и сочувствие к Хану во время секса. Раз уж положение безвыходное, то и свою долю коррективов внести позволительно. Джисон правда начинал привыкать. Спокойствие внезапно нарушает характерный скрежет, что оповещает о приходе новоиспечённого соседа и Джи непроизвольно морщится. Но оборачиваться на звук не смеет — ждёт, когда виновник его испуга обнимет привычно. Потому что это, как бы признавать не хотелось, всё-таки приятно. Трепетно и осторожно, ведь брюнет своё обещание держит. Но в слух о принятии подобного внимания никогда не произнесётся. Такова его гордость, что ещё ниже пасть в винных омутах просто непозволительно. Холодные ладони ложатся на выпуклые рёбра, точно измеряя на прочность. Сжимают, царапают изредка через ткань домашней майки. Хан давится тяжелым вздохом, прикрывая глаза томно. Уж что-что, а его манёвры ощущались как самый настоящий афродизиак и соврать себе в этом было поистине сложно. Противится не хотелось, будто Хёнджин слишком уж дурно влиял, завораживая одним только тёплым дыханием возле чувствительной шеи. Ад на земле казался не таким зверским и отвратительным, коим его привыкли называть. Тонкие губы манящим поцелуем оседают на оголённом молочном плече. Кожа у Джисона приятная и бархатная до чёртиков, точно у младенца. Такая нежная и непорочная, что хотелось испортить до неприличия грязно. Запятнать кровавыми укусами и метками бордовыми, да так, чтобы скрыть было невозможно. Чистого вида садизм в человеческом обличии, и Хан этот садизм принимал покорно, не убегая сломя голову. Хван прозвал его дитём Ананке. Джи обессилено откидывает голову, открывая полный доступ к интересующему месту. Теряется в мыслях и тает от чужих прикосновений, будто мороженное на солнцепёке. Тёмные ладони постепенно оглаживают тело от низа живота до плеч, неистово опаляя мочку уха горячим дыханием. Хёнджин польщен послушанием и до жути преданным взглядом, что хочется прямо сейчас, без сопливых прелюдий, отодрать своего мальчика до посинения. Чтобы присвоить себе навечно. Чтобы пойти против договора и показать насколько хорошим бывает грубый секс. Чтобы Хан со звериной улыбкой закатывал глаза на этой чёртовой столешнице и кричал во всю глотку, моля не останавливаться. Брюнет самонадеянно верил, что всё-же сумеет подвести к этому свою лучшую жертву. Главное время. Время — настоящее золото. Ценность и беспрекословная награда. С Ханом время летит быстро, но на укрощение его понадобится в разы больше. Его тяжко сломить, будто непробиваемую сталь. Хван кусает мочку и звенит цепью. Крепкой, как её будущий обладатель, искусно кусающий губы до ран кровоточащих. Холодная ладонь бережно перехватывает россыпь тёмных волос и на контрасте Джисон вскрикивает, когда изящную шею перекрывает плотная чёрная кожа с еле-заметным рельефом. Виновник отступает, наматывая на запястье стальной поводок. И скалится победно, мол, провёл бедного Хана, будто ребёнка малого. Тот мечется волнительно, из раза в раз пытаясь ослабить охват кожаного изделия. Смотрит укоризненно, будто напомнить что-то пытается. Хван не забыл. И договор держать будет до последнего, если его не вывести из себя. С послушными собаками на поводке обращаются прилежным образом. — Откуда ты его взял? — Сувенир, с самой вершины Олимпа. От мамочки Ананке для любимого сына. Лукавит. Прыскает бесстыдно и вальяжно ближе подходит, не спеша совсем. Смотрит в глаза немного ниже себя, а поводок без капли сожаления тянет, впиваясь в губы своего бедного мальчика. Внутри бушует ураган полного непонимания, которое Джисон пытается скрыть за маской безразличия. Мол, плевать мне на твои выходки, Хван. И на ошейник твой блядский глубоко плевать. А на деле всё совсем не так. Хан Джи чувствует жадные ладони на бёдрах, что впиваются сильнее с каждым разом. На утро расцветут синяки красочные, а он хочет отдаться этим рукам беспрекословно. Смотри Винные испепеляют с животной похотью, грозясь в эту же секунду разорвать злосчастный договор, а вместе с ним и чёртову майку на Хане, что так мозолит глаза. На меня. Сносит крышу. Хёнджин украдкой сверкает глазами, полными похоти. Подхватывает младшего грубо, сжав свои руки на аккуратных ягодицах, и усаживает на столешницу. Джисон горит. Рефлекторно раздвигает ноги, впуская меж них брюнета, и жаждет грубости как никогда раньше. Хван оглаживает фарфоровые бёдра слишком требовательно, прильнув к ним со всей возможной нежностью. Кусает внутреннюю сторону и вдыхает трепетно каждый миллиметр юного тела, что так бессовестно овладело его разумом. Одежда летит к чертям. Приглушённый свет тёплым отблеском ложится на изящные рёбра и впалый живот, услужливо приглашая ближе. Торопливыми поцелуями сыпется дорожка, подходящая к аккуратному лицу. Хан будто в агонии, предвещая скорую смерть от переизбытка эмоций. Часто дышит и зарывается ладонью в манящие волосы, прижимая к себе. Хнычет жалобно местами, когда чувствительную кожу прикусывают требовательно, вкушая её сладость. Сам стягивает с себя атрибуты нижнего белья, как только прикажут. Хан ведь послушный мальчик. Желанный и покладистый. От такого уходить не хотелось, сломив остаточно. Лишь раз за разом доводить до оргазмов, что были крупнейшими в его жизни. Играть и наслаждаться. Потерять с ним многие годы, но каждый раз втрахивать в кровать как впервые. Хан был тем, с кем не надоест никогда. Испытывать на прочность, мучать, потакать, слушаться и быть неоспоримым одновременно. С Ханом жить хотелось. И питал он собой так, что до конца бытия хватить могло. А стонами безжалостно втаптывал в землю, в тот же момент возвышая к самым небесам. Он выстраивал стратегию так умело, что Хёнджин непроизвольно начинал считать себя его жертвой. Джисон был искусным ценителем секса и, хоть часто вел себя отчуждённо по отношению к брюнету, никогда себе в нём не отказывал. Хан был огненным, а Хёнджин играть с огнём обожал. Впитывал в себя весь исходящий жар без сожалений, выливая его в горячие действия. Обстановка накалялась, температура повышалась. Воздух, насквозь пропахший чужими духами и разгорячёнными телами давил, заставляя дышать глубже и чаще. А низ живота тянул до боли приятно, от чего тело выгибалось на манер кошки. Лицо искажается в блаженном стоне когда холодные пальцы касаются чувствительной точки. Массируют трепетно, подготавливая. А губы с содроганием неспешно ласкают чужую шею, изредка целуя кратко. Тянутся требовательно к лицу Джи, вовлекая. Хван взамен ничего не требует. Ему лишь бы смотреть на лицо, что полно удовольствия из-за его же действий. Лишь бы этот момент никогда не заканчивался. Лишь бы Хан всегда был от него без ума. Хёнджин хотел стать его религией. Самой безотказной верой. Он хотел, чтобы Хан забывал как без него дышать. Чтобы жизнь без него не продолжалась. Хёнджин питался мыслью о зависимости. И слепо не замечал, как сам становился зависим от Джисона. От вечных испугов, что казались глупыми, но в самых тайных уголках своего подсознания брюнет признавал его милым. И от криков, когда виновник уж слишком нагло себя вёл, пусть и старательно этого не замечал. Хан становился главным составляющим его существования и это, от части, пугало. Пугало, что однажды брюнет предаст свою судьбу. Пустит всё на самотёк, оставшись с Джисоном до конца своих дней. Пугало то, насколько Хан к себе тянул. Будто самым сильным магнитом. Пугало всё, и в то же время ничего, когда он желанно тянулся к темнеющей шее, требовательно целуя. Чувственно до предела, с отголосками горечи. Хан больше всего на свете хотел доказать Хёнджину, что секс — удовольствие общее, и не только моральное, привязав к себе навечно. Брюнет тянет на себя поводок с особой дерзостью, смотря в шоколадные глаза изощрённо нагло. В его взгляде бушует старательно скрытая похоть, что Хван для себя выискивает в самых потайных уголках, вкушая. Желает насытится ими сполна, вдоволь измучив. Подносит длинные пальцы ко рту парня, показательно хвалясь остриженными коготками. Всё для твоего комфорта, милый. Я держу наш договор. Одними лишь подушечками оглаживает пухлые губы, слегка надавливая. Толкается осторожно, мол, стоит смочить. И Хан принимает их покорно, одаривая вязкой субстанцией; смотрит неотрывно, будто в душу пробраться пытается. Хёнджин хвалит, целуя в очередной раз. А хватку на шее не ослабляет, подавляя внутренний хищный оскал. Под тяжёлый вздох входит аккуратно, окутанный влажным теплом. Джисон давится чувственным стоном, отчаянно цепляясь маленькими ноготками о край столешницы. Кожаное изделие тянет шею, настойчиво подымая парня в полу-сидячее положение. Смотрит возмущённо на Хвана сквозь пелену возбуждения, пока требовательные толчки мучительно нарастают. Молчит, испытывая на прочность, хотя самому выть от удовольствия хочется. А брюнет смотрит строго, цедя сквозь зубы: — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. И он правда смотрит. Цепляется тонкими пальцами за громоздкую ткань кофейной рубашки, сжимая строптиво. Хнычет жалостливо прямо возле уха, что сердце щемит от желания стать в своих действиях ещё грубее. Но зрительный контакт Хан не разрывает. Играет, и от того просыпается азарт, мол, кто же окажется более стойким? Хёнджин задумчиво ухмыляется, явно замышляя что-то неладное. Ладонь тянется к чёрной коже на шее, стягивая туже. Смотрит с вызовом в глубокие карие, что, казалось, совсем не соображали, пребывая в другом измерении, и темп наращивает без какого-либо предупреждения. Громкие вскрики и тяжелые хлопки, что лишь изредка разбавлялись до безобразия мокрыми чувственными поцелуями, были слышны, вероятно, на всю лестничную клетку. От чего, Джисон был уверен, разъярённые соседи сбегутся к нему, как мухи на сладкий мёд, дабы изрядно вывести из себя нравоучениями. Но сейчас это совсем не волновало. Сейчас Хёнджин втрахивал его в твёрдую поверхность как последнюю суку, от чего выть хотелось что есть силы. Он сдаётся первым. Жмётся к брюнету ближе, утыкаясь в плечо, и глушит стоны в плотной рубашке. Жмурит глаза слишком сильно, что искры летят, предвещая близкий конец. Ногтями безжалостно впивается во влажную спину, вымаливая дать ему долгожданное завершение. Джисон издаёт последний протяжный стон, примыкая к телу, как загнанный зверёк. Дышит рвано и крупно дрожит от накатившего оргазма, а Хван улыбается ехидно, поглаживая своего бедного Хани по мягким волосам. — Хороший мальчик. — Заткнись.