Claws

Лучший в городе ресторан, красочный закат и пьянящий аромат спелой вишни. Джисон впервые в жизни влюблен, еле перебирает ногами и громко смеётся с шуток Феликса. От него совсем немного несёт дорогим спиртным и аккуратными кустовыми розами, что достались от светловолосого спутника сегодняшнего вечера. Парни познакомились на одной из выставок во Флоренции. Джисон приехал в Италию, устроив себе небольшой импровизированный отпуск, что, как ожидалось, помог бы очистить голову на некоторое время. Галерея Уффици в его списке оказалась первой — глаза разбегались при виде чудесных картин, что являлись таковыми в различных аспектах. Картина Караваджо «Голова Медузы Горгоны» славилась своей неподдельной реалистичностью. Особенно критиков поражали правильно выстроенные светотени. Казалось, выдающийся художник родился с кисточкой в руке. И именно эта картина смогла привлечь Хана как ничто другое. Он долго разглядывал чудесное творение, будто мысленно выводя каждую деталь у себя в голове. И совсем не находил сил, чтобы отвести изучающий взгляд, будто было в ней что-то настолько притягательное, что никак отпускать не хотело. А умиротворение в пустом зале внезапно нарушила одинокая фигура, чью россыпь светлых кудряшек было сложно не заметить даже боковым зрением. Незнакомец смотрел на картину лишь долю секунды, в конечном итоге устремив всё своё внимание на Джисона. — Любите творчество Караваджо? Хан неуверенно перевел взгляд на новоиспеченного собеседника, разглядывая украдкой. Перед ним миловидный парень лет двадцати пяти. С белоснежной улыбкой и глубокими тёмными глазами, да причудливой россыпью веснушек на лице. На непослушных кудрях аккуратный берет, цвета горького шоколада, и рубашечка под винтаж, старательно выглаженная. Будто ангел, с небес спустившийся, что стоит сейчас прямо перед ним и теребит громоздкий перстень на указательном пальце, пытаясь начать неловкий разговор. Кратко кивает с еле заметной улыбкой, взгляд переводя обратно на картину. — Жаль только, что его «Нарцисс» в Риме находится. — Всю жизнь мечтал взглянуть на эту картину. Они проводят вместе весь оставшийся отпуск, изо дня в день посещая различные музеи, галереи и прочие культурные достопримечательности. Берут в привычку завтракать в заведениях итальянской кухни, где Феликс уж очень полюбил заказывать пасту. И совсем не потому что она была неописуемо вкусна, а потому что усы из неё выходили великолепные. А Джисон с этого смеялся как ребёнок, что было только в радость. В один из дней светловолосый решает переселиться в отель к новоиспечённому другу, при этом продлив свой отпуск ради него. А после обещает проведать в его родной стране и на прощание одаривает самой лучезарной улыбкой в мире. Обещание своё сдержал. Прилетел к Хану с самой Италии на целых две недели, собираясь сделать их незабываемыми. И в первый же день все свои планы перевыполнил в сотню раз, оставляя себя и своего «горячо любимого Хан Джисона» в полном восторге. Прогулка близится к концу, когда парни останавливаются возле подъезда темноволосого. Улыбаются друг другу, а в глазах всё ещё пьяный осадок пляшет, забавляя. Они обмениваются дружеским поцелуем в красноватые щеки, прощаясь лишь для формальности. Завтра ждёт ещё один насыщенный день. — Зайдёшь на чай? Или кофе вы любите больше? — Как нибудь в другой раз. Хотя за кофе я душу продам, держу в курсе. Хан кивает понимающе, улавливая шуточные вздохи друга, и на душе как-то легко становится. Хочется, чтобы это момент не заканчивался никогда. А дом встречает привычным уютом и знакомым голосом. Что, казалось, вёл оживлённую беседу с кем-то посторонним. За кухонным столом, как и ожидалось, царствовал Хёнджин, по собственнически разливая сомнительный напиток в бокалы. А на бархатном кресле бесцеремонно развалившись хохотал ещё один парень. И тогда-то Джисон опешил, ведь второго впервые в жизни видел. Бывалая радость на лице неожиданно сменилась гневом, мол, как его новоиспечённый сосед позволил себе приводить незнакомых людей в чужую квартиру? Хан гневно осматривает присутствующих, ожидая когда они, наконец, соизволят обратить внимание на обладателя жилища. А он уже будто вскипает, да так, что скоро призрачный пар из ушей бить начнёт. Кашляет показательно, обращая на себя внимание двух в край обнаглевших особей. На что Хенджин только вздыхает тяжко, да глаза закатывает. — Обязательно было постороннего человека тащить именно ко мне домой? Джисон скалиться злостно, всё так же удерживая взгляд на давно уже знакомом парне. А третье лицо игнорирует старательно, мол, он тут славится почётным титулом «никто». Никто и незачем ему тут находится. Пусть будет добр и пойдёт то ли на все четыре стороны, то ли на три буквы заветные. — Не выгонишь же ты моего брата посреди ночи на улицу? — Ты с ума сошел? Ещё скажи, что он простой смертный и холода боится. Вышеупомянутый только хмыкает, будто подтверждая только что сказанные Джисоном слова. Но в напряжённую дискуссию влезать не смеет. Момент выжидает. — Боится. У нас мать родная — Дьяволица, в котле горящем варится. Как мы, по твоему, холод должны любить? И Хан, если быть честным, признаёт свой проигрыш, хоть на лице ни один мускул не шевелится. Только ладонь протягивает для формального рукопожатия, которую гость с любезностью пожимает. Звали его, как оказалось, Минхо. И от брата своего он отличался кардинально. С виду чистый ангел воплоти. Небесного цвета глаза, красивые русые волосы немного короче, чем у брата. И лицо мягкое такое, с улыбкой ласковой, кошачьей. Которая очаровывала неминуемо. Джисон готов был в этих глазах утонуть. Он милому Хану комплимент делает, от чего внутри тепло разливается. И льстит так, что сердце щемит. Джисон, казалось, своё первоначальное мнение о нежданном госте забывать начинал, погружаясь в его чары. Только и смотрел с интересом в омуты цвета волны морской, улыбаясь ненароком. А Хёнджин злился явно. Из раза в раз пальцами хрустел, глядя в их сторону остервенело. И видимость создавал некую, будто брат стал злейшим его врагом всего за последние полчаса. Ядом плевался сквозь любое их слово, совсем не стесняясь.

***

Время близилось к полуночи, когда Джисон заснуть пытался. А в мыслях бессовестно копошился Минхо, заставляя из раза в раз задумываться. Ну не могли ведь они быть братьями. Хёнджин грубый и совсем бессовестный. К человеку относится как к расходному материалу. И ведёт себя настолько возвышенно, что блевать охота. А Минхо ангел воплоти. Значение его имени само за себя ведь говорит — дружелюбный. Посвящённый Богу. Милый, будто совсем не своего рода. Вступается за Хана самоотверженно, когда его брат перегибает в общении. Да своими глазами с шампанским отливом поддерживает, шутки отпуская, заставляя смеяться сквозь слёзы после этого. Минхо будто спасение, посланное с небес. Так действительно кажется.

***

Утро начинается не с кофе. Хенджин вопит про какие-то проблемы, да по комнате бегает, шипя злостно. Укоризненно сверлит взглядом Минхо, мол, это он во всех бедах виноват. И что мать одну оставил, и что в дом этот пришёл, с треском ломая всю "идиллию". Тот только носом клюёт будто стыдливо, скрывая за маской всю свою неприязнь. И сам себе клянётся, что спародирует Хану брата, как только тот уйдёт. Ему ведь только в радость. Смех звонко разливается в стенах комнаты, когда парни остаются одни. И почему Хенджин такой агрессивный? Будто весь негатив мира из себя выплёвывает, где-то внутри наслаждаясь гнетущей атмосферой. Джисон его никогда не поймёт. Никогда не примет такой характер и никогда не пойдёт ему на уступки. Джисон никогда под него стелится не будет, хоть убей. День проходит в привычном спокойствии, коего Хан не ощущал уж очень давно. Вечно ведь брюнет дьявольский бегает, всем подряд упрёки раздавая. А тут идиллия внезапная. Которую под вечер дружно решили отпраздновать за просмотром фильма. Выбирали совсем не долго. Минхо очень уступчивым оказался, что заставило Джисона в очередной раз удивится.Не могли братья так разительно отличаться. Был здесь какой-то подвох. Чувствовалось. Но мысли эти было решено отбросить в дальний угол сознания, по крайней мере сегодня. Отдохнуть хотелось больше всего на свете. Время за просмотром пролетало с неземной скоростью. Уже и фильмы все возможные закончились, что последовало небольшой подсказкой, мол, спать давно пора. Только вот, оглянувшись на Хана, Минхо с удивлением замечает, что тот спит давно. Думает про себя, аккуратно улыбаясь, что Джисон — самое милое существо, которой ему только доводилось встречать. Потому и сломать охота. С виду строгий такой, но стоит только его раскрыть — сразу в кота ласкового превращается. Что любви и трепета жаждет, отдавая это взамен равноценно. Хана откровенно с солнцем сравнить можно. Такой же тёплый и ослепить может одной только своей улыбкой очаровательной. Джисона хотелось себе забрать. Скрыть от всех существ, что навредить ему могли. Джисона любить хотелось самой искренней и чистой любовью. В то же время самой похотливой и жестокой. Минхо с умилением оглядывает его в последний раз, трепетно укрывая тёплым пледом. Чтобы не замерз. Уходит, желая сохранить его комфорт. А внутри целый спектр эмоций бушует, да только позитивных. Одна из которых — радость. Радость за чудесно проведённый вечер. Радость за успешное завоевание доверия новой игрушки.

***

Говорят, горячий душ очень помогает расслабить мышцы после изнурительной тренировки в зале, а может и в завершении полного рабочего дня. У Хана день выдался поистине сложный. Полный завал на подработке, куча заказов на реставрацию. Ещё и Хенджин со своей вечной агрессией добивает. Все мировые проблемы будто решили свалится на него в один момент. И лучшего решения, чем принять лёгкий горячий душ, он не находит. Вздыхает устало, с порога плетясь в ванную комнату. А в квартире тишина, точно гробовая. Впервые здесь нет ни дьявольского брюнета с его постоянными криками, ни его ангельского брата, который в на самом деле полностью оправдывал это звание. Только Хан наедине с собой. Полное умиротворение. Одежда спешно летит на пол, как и нижнее бельё. Парень становится под горячие струи и в миг весь мир стаёт ему безразличным. Тепло разливается по всему телу, беспощадно заставляя расслабится, забить на всё и всех. Веки тяжело закрываются, а по мягкой коже бегут мурашки, от чего на лице появляется еле заметная улыбка. Джисон думает, что ему стоит почаще баловать себя подобным спокойствием. Дверь в душевую распахивается слишком внезапно, что выводит Хана из собственных мыслей. Он ошарашено глаза открывает, смотря на только что вошедшую особу. Прикрывается торопливо руками, спеша выключить стекающую воду. А Минхо смотрит ехидно, не отворачиваясь. Сразу и не доходит, что он намерено сюда пришёл. Только мысль в голове крутится, мол, сейчас извинится и уйдёт. Но тот лишь глазами похабно по дрожащему телу скользит, а ухмылка с лица не сходит. Заходит нагло в душевую кабину, не разрывая зрительного контакта. Приближается к чужому лицу медленно, пытаясь не спугнуть, и губами чужих касается. Нежно, со всем своим трепетом, язык на пробу впускает и отрицательной реакции не наблюдает. Потому грубее становиться, поцелуй углубляя. Прикусывает слегка, запуска ладонь в чужие мокрые волосы. И на талии ладонь сжимает властно, не заботясь о мнении партнера. Хан готов под землю провалится от осознания, что Минхо весь этот беспредел с ним творит. Такой непорочный с виду, совсем ангельский. А на деле от брата своего почти не отличается. Ведёт себя хищно так же, заставляя подчинится ему беспрекословно. И взглядом испепеляет буквально. Хану начинает казаться, что небесные радужки глаз у него кровью наливаются, а черты лица более чёткими становятся. Ищет в нем Хенджина. Пытается оправдать, а ведь смысла нет. Одинаковые они, пусть снаружи отличаются радикально. Минхо ладонями тёплыми давит на мокрые предплечья, мол, возражений не должно быть и подавно. Не сопротивляйся. Принимай. Наслаждайся. И не смей отказываться. В первую очередь ты предашь самого себя, если позволишь обращаться с собой грубее. Ты предашь себя и своё тело, которое не сможешь отмыть в этом блядском душе до конца жизни. Не сможешь стереть с себя мои касания. Они чёрными пятнами, точно гематомами, останутся на тебе. И с каждой новой попыткой свести их — будут расцветать ещё ярче, ещё крупнее. Мне так нравится смотреть на то, как ты изгоняешь меня сейчас. Только мысленно, ибо боишься гнева. Боишься, что сотру тебя с лица земли. Но у тебя никогда не получится сказать это вслух. Джисон себя и своё тело уже предал. Предал, когда согласился на реставрацию этой треклятой картины. Предал, когда не оттолкнул Хенджина. В первый раз, во второй, в третий.. И сейчас предаёт. Сильный, но такой чертовски слабый. А чего боится? Гнева этих подставных божеств? Стоят ли они хоть чего-то без своих родителей? Жалкий мусор. И впервые Хенджина похвалить хочется. Он не врал. Не выдавал себя за другого человека. Не скрывал эту сущность за маской, пытаясь втереться в доверие. Чужие губы напористо опускаются ниже. Юркий язык проходится по чувствительной шее, плавно переходя в ключицам. Кусает грубо, от чего из груди удивлённый вдох выбивается. И плавными поцелуями к животу дорожку ведёт, переходя на внутреннюю часть бедра. С наигранным трепетом целует каждую родинку в том месте, лишь краешком губ касаясь. Джисон начинает считать это безумием. — Остановись. — Молчи. И он молчит. Слишком покорно, будто расплачивается сейчас за все свои грехи. Молчит, потому что так будет лучше. Судорожно хватается за поручень, когда поцелуи перемещаются на лобковую часть. Дыхание учащается, а глаза жмурятся до потемнения. Минхо проводит бархатным языком первый раз, пробуя, а у Хана будто сердце останавливается. По влажной коже нещадно мурашки бегут, тяжелый вздох грозится вырваться из плотно сомкнутых уст. Светловолосый своим взглядом снизу вверх сверлит, продолжая наработанные движения. Продолжая убивать морально. Пожирать искалеченную душу, всем своим натиском только больше равняя её с пустым местом. Будто толкая лицом в грязь и смеясь неустанно. В этом весь Минхо. Значение его имени само за себя ведь говорит — умный. Когда всё заканчивается, он уходит. В сторону жертвы своей даже не смотрит. А Хан по стеклу потному скатывается, зарываясь дрожащими руками в мокрые волосы. Голову склоняет жалостливо. Но плакать не смеет. Не поддастся он слабости. Не утешит самолюбие Минхо. И гордость свою свергнуть не сможет. А внутри пустота мрачная и беспросветная. Силы находит подняться и уйти из этого клятого места, что отныне в кошмарах будет снится. Плетётся лениво, взгляд в пол уткнув. В комнате Хенджин поджидает, вальяжно рассевшись на кровати. При виде Джисона подрывается с места, укоризненно смотря тому в глаза. В стену толкает, нависая, и предплечье жмёт безжалостно. Он пылает безудержно, как и его омуты винные, будто всю свою злость копили до этого момента. — Что вы там делали? Джисон жмурится, да головой мотает. Не хочет он об этом думать. И Хенджину говорить не хочет. Это его личный приговор — такой бесчеловечный, который вынести надо достойно. Несмотря на всю его безобразность. Хенджин пару секунд к укусу на ключице приглядывается, будто не желая глазам своим верить. Большим пальцем к покрасневшему месту касается, на подлинность проверяя. Настоящий он и фантомно жить там будет вечно, заставляя себя ненавидеть до конца дней. Он выпрямляется, ослабляя хватку на предплечье. В лице спокойнее становится, лишь брови хмурые немного. И говорит голосом настолько обыденным, что в разы страшнее становится. — Посмотри на меня. Джисон взгляд поднимает наконец, решительно выглядывая в кровавых радужках отголоски хоть чего-то сочувственного. Хенджин ведь поверит? Поверит, что он бы на это не согласился? Поверит, что… Тяжёлый удар обжигает щеку, от чего голова в сторону отлетает. Джисон в пол смотрит неотрывно, шокировано касаясь поражённого места. И поверить не может, что он на такое способен. А он ведь не человек вовсе. И способен на всё. — Готов под каждого встречного лечь? Не ожидал. Обида нарастает предательски, пульсируя в голове непрерывно. А глаза сверкают, слезами наполняясь. И Джисон срывается, обозлённый на весь мир, хватая картину. Бежит к двери, пока дьявольская брюнет преследует спешно, излучая всю свою агрессию в чистый воздух. Разворачивает Хана за плечо, от чего тот, точно ошпаренный, шарахается. И слёз не скрывает, которые ручьями по румяным щекам стекают. Шипит только со злостным оскалом на лице, проклиная всех разом взятых. — Ты куда собрался? — Продам эту картину к чёртовой матери. Я жить спокойно хочу, Хенджин. И плачет безустанно, все свои ожоги душевные вываливая разом. Хенджин смотрит внимательно, бровью не ведёт. А внутри у него ураган пылающий бушует. Лицезрит ту скорбь нескрываемую, покрываясь такими же ноющими ожогами. Хочет ведь сказать, что понимает его боль, когда видит, как тело измученное пытается продолжать жить. И клянётся себе, что сгорит в огне, если не исправится прямо сейчас. — Успокойся и прямо сейчас поставь картину на место. Я уйду сам.