дорогой человек

теодора не могла поверить, что уже на протяжении пятидесяти лет она возвращается домой с очередной работы, глушит по несколько бутылок виски, чтобы в итоге опьянеть лишь на четверть – чертово бессмертие со своими бонусами – и старается не вспоминать ничего. подумать только! пятьдесят лет. целых пятьдесят лет. некоторые люди вообще столько не живут. особенно в военное время. не должна была столько прожить и теодора. двадцать пять – ни больше, ни меньше. но она живет. и все пятьдесят лет смазываются в одни долгие-долгие сутки. фактически они вот-вот закончатся – через четыре часа число в календаре сменится, а у танцовщиц наступит долгожданный выходной. сама теодора, ныне – елена, выходного не ждет. она ведь и не уставала. разве что от бесконечного притворства и – елена… с вами все в порядке? голос тормошит и будит. теодора оборачивается поспешно, сверкая пайетками своего костюма, и мужчина не может не скользнуть взглядом вниз по собственному творению. блейн рейберн. – выглядите немного потерянной, – блейн добавляет аккуратно, едва качая головой. внимание к собственной персоне льстит, но все же тео предпочла бы тему сменить. – разве вы не говорили, что вам не по душе шумные и людные места? – говорил, конечно. блейн смущается. и все равно продолжает стоять здесь, посреди банкета, рядом с кучей богатеев, что принимают бокалы от разодетых – раздетых, черт возьми, будь честна перед собой! – официанток. это кажется любопытным и и? должно ли быть продолжение? какое должно быть продолжение? – тогда почему передумали? – одна прекрасная женщина уже однажды приглашала меня на мероприятие, но я так и не решился тогда. вот… решил исправить свою ошибку сегодня. скромный флирт рейберн украшает еще более скромной улыбкой, и легкие морщинки выдают его возраст. возраст теодоры по гусиным лапкам не угадаешь, конечно, но она улыбается в ответ широко и искренне. не как официантка, обязанная расположить к себе каждого первого. а как та самая женщина, о которой блейн и говорит. – как, кстати, прошел день рождения мисс фортуны? об эпизоде с неудачной попыткой погадать теодоре не то что говорить не собирается – она планирует стереть его из собственной памяти. в груди слабо потягивает, и это определенно дурной знак. лгать блейну не хочется. с другой стороны, недоговорить не равно соврать. – я не так часто бываю на чьих-либо днях рождения, но я бы сказала, что мне понравилось. и этого вполне достаточно для ответа, на этом стоит остановиться, стоп, прекрати же. тео зачем-то добавляет: – но, думаю, очень не хватало вашего присутствия. теодора-елена ловит себя на том, что ее слова звучат чересчур… нежно. во рту становится горько, словно на языке размякла долька грейпфрута, и этот вкус ужасно сильно походит на измену. именно изменщицей тео себя и чувствует. предательницей. – знаете… я, наверное, попрошу мадам отпустить меня пораньше. что-то мне нездоровится. званием фаворитки мадам розетты теодора даже не думала пользоваться, просто сейчас так необходимо убраться. проскочить мимо случайных незнакомцев покурить выбежать на свежий воздух не заботясь об униформе такой неподходящей для сумрачной прогулки до дома покурить оказаться в привычной тишине заползти в холодную постель покурить помыться стереть броский макияж стереть помаду тени и стрелки и тереть тереть тереть глаза пока – может, вас проводить? – блейн уточняет, выглядя обеспокоенно. – не уверен, что вам стоит бродить по улицам в одиночестве. елена? пока глаза не заплывут горячими слезами. в слезах нет ничего преступного или слабого. плакать полезно. через плач ведь выходит вся боль, верно? все то, что копится и пожирает изнутри, не давая спокойно дышать. плакать ничуть не стыдно. только если подушка не сыреет почти каждую ночь, конечно. за такое стыд захлестывает с головой, и тео, кажется, загружается все сильнее. и тем отчетливее ощущает, как там, за слоями кожи и костями, нечто уже не пожирает, а обгладывает оставшиеся органы. домой теодора возвращается без происшествий. ноги побаливают от быстрой ходьбы, если не бега. что там было по плану? покурить? наверняка нет, но это нисколько не мешает потянуться к полупустой пачке сигарет и зажечь одну прямо в спальне. с громким бряканьем зажигалка опускается на стол. тео курит так часто, что, похоже, вся ее одежда пропиталась этим запахом. и мебель, скорее всего. дым заполоняет комнату и струится к потолку. теодора лениво наблюдает за ним, вслепую стряхивая пепел в кружку с недопитым кофе, пока взгляд сам по себе не падает на нижнюю полку тумбочки. плохая идея. – теодора, не будь дурой. плохая идея. очень плохая идея. и теодора все-таки дура. полка скрипит и отодвигается. дорогие сердцу платья скрывают аккуратную коробочку. она выглядит скучно, наверное. непримечательно. вряд ли кто-то бы всерьез заглянул внутрь. может, это и хорошо. может, и самой пора бы перестать туда заглядывать. на дне аккуратной коробочки, под сложенными в стопку письмами и украшениями, лежит она – фотография. люди на ней замерли, приняв позу. статичные, обездвиженные, но кажется, что моргнешь – и они зашевелятся. теодора не моргает. знает ведь, что, если она только прикроет глаза, на минуту, на полминуты, да даже на секунду, и тот хрупкий контроль исчезнет. в нос ударит парфюм йоке. лёгкий и ненавязчивый, играющий на контрасте с той сильной женщиной, которой она являлась. с матерью-одиночкой, героиней-медсестрой, достойной десятка статей. на снимке видно, как она сидит по правое плечо теодоры, склонив голову, и ее кудрявые рыжие прядки едва задевают чужое лицо. привкус помады смешивается с кровью – тео не сразу понимает, насколько нелепо она касается щеки свободной ладонью. фантомная щекотка совсем похожа на настоящую. память подскажет, каким очаровательным румянцем покрывался фридрих. бесконечно смущался, юный совсем. зашоренный. бельгийцы постарались на славу, без устали напоминая, в какую форму его облачили. или же дело в аллергии на кошку, что сама легла ему в руки и отказалась уходить? "разве можно отказать тому, кто так просит ласки и любви?" о, милый фридрих. лоуренс прикрывает хвастливый рот, чтобы хорошо получиться на фотографии, а затем – теодора буквально слышит это – продолжает очередную историю. всех веселила его уверенность, порой чрезмерная, но никто никогда не перебивал его. только не человека, который сделал себя сам, невзирая на все сложности судьбы. и, более того, не такого обаятельного и внимательного мужчину. таким, как лоуренс, охотно позволяют все. занять себя рассказом, проводить до самой двери, принять вежливый поцелуй на тыльной стороне ладони. и правильно делают – лоуренс этого заслужил. лоуренс... заслужил всего. доктор робертс привычно серьезный и собранный, его ухмылка на фото – мираж, и в жизни он так редко выражал свои эмоции. они были, конечно, они чувствовались. теодора читала их на каком-то особом уровне, интимном, неземном. и что-то изнутри тянуло, молило продолжать, несмотря на внешний холод, копать-копать-копать-копать копать куда? копать зачем? копать закапываться? это журналистская черта – добиваться желаемого, нырять в самую пучину, лишь бы выловить суть. и черта теодоры – касаться пальцами того неосязаемого и эфемерного, а потом – сжимать сжимать сжимать, боясь отпустить. боясь отпустить, упустить... что? за что она так цеплялась тогда? а сейчас? было ли вообще это самое что? доктор робертс так удобно стоит в самом краю, в сторонке, и вечно молодые пальцы так небрежно мнут угол фотографии. один резкий вздох, одна вспышка – и доктора робертса, джона, уже не будет, словно его рядом и не стояло. оборванная бумага подскажет – был, ещё как был, но в остальном он испарился пропал ушёл покинул оставил сколько ещё синонимов подойдёт к такому обидному и унизительному бросил? разводы туши скатываются до самого подбородка, черные капли уродуют домашние шорты. слезы приходят неожиданно, не чувствуются поначалу и будто бы никогда не останавливаются. текут и текут, текут и текут. тео искренне ждет, когда же соленая влага впитается в кожу, закончится, но этого не случается. тогда теодору накрывает злоба. – ты не стоил ни одной слезинки за то, что сделал, джон. ни одной, слышишь? и слезы все равно продолжают течь. им тоже все равно? они тоже поступают так, как посчитают нужным? как поступают все вокруг, кроме теодоры, которую не спросили? кроме теодоры, которую обрекли на вечную жизнь, не спрашивая ее мнения, а затем вышвырнули без объяснений? которую так бессовестно в себя зачем-то влюбили. – лучше бы я никогда не встречала тебя. никогда-никогда-никогда, понял? разговаривать тяжело, слова произносятся с трудом, осипшим голосом, с постоянными всхлипами. теодора – дура, причем полная, абсолютная, раз болтает с чертовой фотографией. и совершенно точно сумасшедшая, ведь так хочет услышать какой-нибудь ответ. господи, как же хочется просто услышать бархатный, размеренный голос. его голос. джон с фотографии смотрит черными глазами в упор и молчит. а в голове – говорит. – мисс эйвери? стыд за мокрую подушку не сравнится со стыдом за то, как хорошо теодора представляет его лицо. как часто теодора представляет его уложенные волосы, его прикосновения, его белый халат или строгий костюм, его пальцы, прыгающие с клавиши на клавишу, его его. фотография падает на пол. теодоре бы упасть вместе с ней, обжечь прохладой поясницу, прижать колени к груди и просто заснуть. пожалуйста. – должен признать, я очень удивлен. впервые вижу вас… такой. куда же подевалась та несносная журналистка мисс эйвери? она осталась в сухой, забрызганной кровью траве. рядом с остывающим телом лоуренса, ее последнего лучшего друга. она осталась в больничной палате, держа ладонь фридриха и провожая его в последний путь. она осталась у койки йоке, тщетно пытаясь помочь ей справиться с предсмертными хрипами. она осталась в бельгии, джон. – мисс эйвери, – джон осекается, по привычке трет переносицу. – теодора… джон бы растерялся. скупой на эмоции, самую малость неуклюжий в делах сердечных, он бы помолчал. потом присел бы рядом, прижал бы к груди, с трудом нашел бы подходящие слова, он бы бы бы бы он не. его тут нет. – почему? почему почему почему почему? теодора жмурится, размазывает тушь по лицу все сильнее и джона совсем не видит. не слышит – он молчит, прямо как джон с фотографии, и снова не дает ответов на вопросы. вопросов, как назло, слишком много. почему никак не смог связаться за все это время? ты не хотел? или не мог? и если не мог, то почему? ведь ты спас меня, ты что-то сделал что ты сделал? как? ты что-то сделал, и это что-то куда сложнее, чем попытаться меня найти, джон. так в чем дело? почему ты не ищешь меня? я искала. честно искала, лондон на уши поставила, джон, и нигде тебя нет. ни среди джонов робертсов, ни среди врачей, окончивших оксфорд, ни среди талантливых пианистов с черными глазами, джон. куда ты запропастился? я ничего не понимаю. каждый день я выглядываю тебя в толпе, надеюсь, что найду, все-таки найду, и сначала ударю, а после – крепко-крепко обниму и никуда, никуда не отпущу. я буду держать из последних сил, джон, ты ведь знаешь, что я ничего не обещаю просто так, и я правда сделаю это. и я завалю тебя миллионом вопросов, джон, как на том нашем первом интервью, и не успокоюсь, пока не получу ответы. как? что? зачем? а главное – почему? – потому что сейчас ты отвечаешь за меня, теодора. и ты не знаешь. неизвестность злит и наотмашь бьет по щеке. отрезвляет, душит. пульсирует в ушах, как от удара взаправду. теодору ведет в сторону, туда, где должен быть белый халат или строгий костюм. джон ускользает, растворяется в затхлом воздухе, не дает себя потрогать, почувствовать, но он есть. всегда в голове, всегда в мыслях и сердце, всегда присутствует рядом. джон, я так скучаю. я так сильно скучаю. – почему ты не можешь перестать? – перестать что? – держать меня с собой, мисс эйвери. почему? джон бы такое не спросил. как минимум потому, что это глупый вопрос, а джон далеко не глупый мужчина. как раз наоборот, умный, очень умный, и он бы спросил – разве для этого я спас тебя тогда? чтобы ты продолжала умирать вот так? джон… пожалуй, как раз это джон и спросил бы. не понял бы, для чего теодора ищет его в других. по какой причине закрывается в четырех стенах и никого не подпускает ближе. зачем, господи, стучится в заваренную дверь, пока вокруг открываются и зазывают к себе белоснежные калитки. – потому что я люблю тебя, джон. скажи, что любишь тоже. скажи, я ведь знаю. я ведь видела твой взгляд, я ведь чувствовала это. скажи, джон, скажи, и тогда я наберусь сил, джон, я сделаю все, чтобы тебя отыскать, скажи не говорит. не говорит. – до сих пор? не сказал. и теодора поджимает губы, медлит. винит себя за мысль: «кажется, да». не разлюбила, конечно нет. скорее побоялась ошибиться, оступиться, промахнуться. сказать «да» и услышать в ответ говорящую тишину. вдруг… вдруг не любил? вдруг показалось, привиделось, послышалось, придумалось? вдруг «ты станешь моим падением» не значило для джона ничего, в то время как для теодоры оно было всем? и тогда ясно, почему бросил, почему не нашел, почему почему почему. – отпусти меня, теодора. слезы кончаются, неприятно стягивают кожу. на пальцах остаются черные крошки туши, и теодора всматривается в них, молчит, не думает. – отпусти, пожалуйста. – я… я не могу. не могу, джон, я просто… я привыкла. ждать и терпеть, грызть и корить, искать и терять, прятаться и убегать. держаться особняком и греть затухающий огонек надежды. и – хранить верность? – да. хранить верность. и… сердце. даже хорошо, что джона тут нет. никакого. и джон, будь то любящий или равнодушный, не видит ни ее, ни ее моменты слабости, ни ее терзания. теодора остается с ними один на один, шумно вздыхая и зарываясь пальцами в запутанные волосы. как можно хранить сердце тому, кто никогда не старался внутрь него забраться? ну старался ведь, точно старался, те встречи, те вечера в больнице, те мимолетные улыбки – не сон. – но уже как пятьдесят лет и не явь, теодора. джон умный, очень умный. мудрый настолько, что кажется, что он прожил гораздо, гораздо больше, чем она. джон бы разделил ее тоску, не осудил бы за затянувшуюся боль. спрятал бы заботу за строгостью и сказал бы, что ее меланхолия так и будет длиться годами, а то и веками, если не начать с ней бороться. и, наверное, хотел бы видеть ее счастливой. – отпусти меня, теодора. дай себе шанс. последние слова джона почему-то ужасно напоминают ее собственный голос. дай себе шанс. и теодора дает. дает себе шанс. – не отвлекаю? блейн как всегда теряется эскизах, откликается не сразу. он выглядит по-настоящему удивленным. – елена? что-то не так с костюмом? или нужен новый? – нет-нет, все замечательно. я пришла по другому вопросу. в горле першит. губы дрожат и растягиваются в неуверенной улыбке, когда она наконец осмеливается сказать то, о чем думала на протяжении недели. – у меня сейчас обед, и я думала, что мы могли бы сходить куда-нибудь вместе. как вы на это смотрите? – приглашение, от которого невозможно отказаться, – рейберн выходит из-за стола, улыбается чертовски заразительно. – буду рад составить вам компанию. волосы у блейна светлые, а не темные. глаза светлые, а не черные. он не усмехается и не ухмыляется. он здесь. блейн – не джон. и впервые теодора вдыхает свободной грудью, осознавая – джона она больше не ищет.