Вселенная бесконечна

***

Эмили скользнула взглядом по друзьям — в её глазах читалась легкая тоска. Каждый был погружён в своё: словно невидимая стена отделяла её от остальных, хотя глупо было так думать, потому что они никогда не отделяли её. Барти и Эван сидели бок о бок, склонившись над потрёпанным томом по истории магии. Их пальцы синхронно перелистывали страницы, а взгляды скользили по строчкам — искали информацию для доклада о вампирах, который нужно было сдать уже завтра. Регулус, полуприкрыв глаза, слушал Пандору. Та с пылом защищала домовых эльфов, её голос звенел от искренней убеждённости. Он изредка кивал — машинально, почти незаметно. В его взгляде было вежливое терпение, ведь тема не трогала души, но Блэк не хотел ранить её чувства. Эмили хмыкнула, захлопнув скучный учебник, и резко встала. На плечо легла старая сумка — болотистого цвета, с аккуратными заплатками на боках. Эмили провела пальцами по потертой ткани. Эта вещь была ей дорога, ведь её купили ещё на первом курсе, когда Поттер была робкой и неуверенной девочкой. В голове всплыли смутные воспоминания. Пять лет прошло с тех пор, как они впервые переступили порог Хогвартса, а кажется, будто это было лишь вчера. Перед внутренним взором возник Большой Зал — в детской памяти он выглядел ещё более величественным, почти нереальным. Огромные своды, уходящие ввысь, словно поддерживаемые небом. Звёздный потолок, который казался настоящим — настолько тонко была исполнена магия. Мерцающие свечи, парящие в воздухе без опоры, бросали тёплый свет на длинные столы, накрытые к торжественному ужину. Вот она, Распределяющая Шляпа — потрёпанная, но поистине мудрая. Четыре стола, каждый под своим знаменем: алый с золотым, синий с серебряным, жёлтый с чёрным, зелёный с серебром. Флаги гордо реяли над головами учеников, призывая своей красочностью. В центре зала — маленькая табуретка, казавшаяся тогда невероятно высокой. На неё предстояло подняться, чтобы Шляпа определила судьбу. Сердца детей бились так громко, что, казалось, стуки разносились по всему залу. «Поттер, Эмили, — ровный голос профессора Макгонагалл раздается в тишине зала, пока старшекурсники нетерпеливо сидят за столами, молясь, чтобы распределение поскорее закончились, и они смогли поужинать. Эмили выходит вперед, присаживаясь на табурет, на её кудрявые волосы каштанового цвета опускается старенькая Шляпа в заплатках. От неё пахнет пылью, а подол загораживает глаза. — Так, так, — шепотом произносит Шляпа прямо в её сознании, заставляя Эмили передернуть плечами от неожиданности. Никто не предупреждал её, что Шляпа обладает такими способностями. — Поттер…хм… Куда же мне отправить тебя? — Я не знаю, — тихо выдыхает Эмили, надеясь, что никто её не слышит. В голове стоит шум, хотя в Зале хранится молчание, лишь изредка со столов доносятся приглушённые перешёптывания и сдержанный смех: старшекурсники делятся летними историями, дожидаясь, когда церемония подойдёт к концу. — Ты очень умна, не так ли? Любишь читать…хм…храбрость есть, но она не имеет первичного значения, — задумчиво проговаривает Шляпа, кажется, она в замешательстве. Эмили знает, что Джеймс смотрит на неё, но не смеет поднять подол Шляпы и глянуть на брата в ответ. Просто не может. Пока они ехали в Хогвартс, Джеймс сказал своим друзьям, что его сестра точно попадет на один курс с ними. На Гриффиндор. — Ну же? — не выдерживает Эмили, почти молящим тоном. Шляпа тихо фыркает — будто усмехается над её нетерпением. — Слизерин! Что-то внутри щелкает, когда профессор Макгонагалл снимает с неё Шляпу и говорит пройти к своему столу. Эмили встаёт. Ноги будто чужие, но она заставляет себя идти — прямо, не оглядываясь. И всё же она видит. Джеймс. Она видела глаза брата. Его взгляд. Он стоял и смотрел на неё, не веря в услышанное. Ремус осторожно потянул друга за руку, чтобы тот сел и не привлекал внимание, но Поттеру было искренне наплевать. Будет он привлекать внимание или нет — разве это сейчас имеет какое-то значение, когда его сестра идёт ко столу Слизерина? К столу Змей. Врагов. — Джеймс, — зовет Сириус, заставляя мальчика прийти в себя и сесть. Он слышит голос друга и опускается на место, но глаза все ещё прожигают взглядом сестру. — Не переживай, — бормочет Питер, но Поттер не слышит его. В ушах стоит шум, и он чувствует, как Сириус накрывает его ладонь своей. Эмили не смеет смотреть на брата, она садится спиной к столу Гриффиндора, оглядывая новых сокурсников. Они были…никакие. Со скучающими взглядами и каменными лицами. Никто не поздоровался с ней, что уже говорить о улыбках и рукопожатиях?» — Эмили? — чуть громче спросила Пандора, вытягивая подругу из плена мыслей. Эмили слегка вздрогнула и медленно обвела друзей взглядом — теперь все смотрели на неё с любопытством. — Я пойду в гостиную, — наконец произнесла она, торопливо собирая волнистые волосы в небрежный хвост. Движения были механическими, будто выполнялись без участия сознания. — Все в порядке? — спросил Барти, внимательно глядя на девушку, словно пытался пробиться сквозь её напускную невозмутимость. В последнее время Поттер совсем не была похожа на себя, и Барти, конечно, замечал поведение подруги. Эмили кивнула, но парень уже встал, закидывая сумку на плечо: — И я пойду. Она лишь пожала плечами, старательно изображая безразличие, но в глубине души тёплая волна благодарности накрыла её целиком. В этот момент Эмили особенно остро ощутила, как дорог ей Барти. Порой ей казалось, что Крауч — её самый близкий друг. Ведь именно с ним началась её новая жизнь в Хогвартсе. Он был её проводником в мире Слизерина. С терпеливой внимательностью Барти объяснял ей негласные правила факультета, рассказывал о древних чистокровных родах, о сложной паутине родственных связей и о том, почему чистота крови здесь значит так много. Благодаря ему Эмили увидела этот мир под иным углом — не пугающим, а завораживающим. И за это она была ему безмерно благодарна. Они шли в тишине. С Барти было спокойно, он никогда не давил и не приставал с вопросами, он знал, когда надо молчать. Но сегодня любопытство пересилило его природную тактичность — Что с тобой? — спросил он ровным голосом. Эмили вопросительно посмотрела на парня. — А что со мной? — вопрос на вопрос. — Ты знаешь, — прямо ответил Барти, останавливаясь у входа в гостиную Слизерина. Она пожала плечами, но на этот раз более нервно. — Не понимаю, что не так? — Эмили подняла брови, стараясь сохранить непринуждённый тон, но в голосе проскользнула едва уловимая напряжённость. — Ты странно себя ведешь, — он вздохнул, понимая, что если Поттер включит дурочку, она не отступит. В такие моменты он особенно ясно видел её сходство с братом. Джеймс и Эмили — словно две капли воды, несмотря на разницу в возрасте. Те же непослушные каштановые волосы, те же карие глаза, тот же тёплый оттенок кожи. Лишь одно отличие — младшая Поттер предпочитала маггловские линзы вместо очков. Но главное сходство крылось не во внешности: оба были упрямы до невозможности, пусть и яростно это отрицали. — Я в порядке, — бросила она, когда они переступили порог гостиной и устроились в укромном углу на диване, обитом тёмно‑коричневой кожей. Свет приглушённых ламп мягко очерчивал черты её лица, но не мог скрыть тени, залегшие под глазами. — Ложь, — спокойно констатировал Барти, и на его губах мелькнула лёгкая улыбка. Иногда в его взгляде вспыхивал странный блеск — то ли отблеск безумия, то ли искра радости. Эмили никогда не могла точно определить, что скрывается за этим мерцанием. — Я же знаю тебя. — Но я не лгу, — недовольно проговорила она, отводя взгляд. Барти хмыкнул. — Расскажи, ты же знаешь, что на меня можно положиться, — немного мягче ответил Барти. — Почему ты знаешь мои секреты, а я твои нет? И вправду, она знала всё о Крауче. Начиная от любимых книг и заканчивая тем, что тот влюблен в своего лучшего друга — Эвана Розье. Знала, как он замирает, когда Эван смеётся, и как его взгляд на долю секунды становится слишком тёплым, слишком внимательным. В тот день, когда правда вырвалась наружу, мир будто перевернулся. Эмили помнила, как Барти, бледный и дрожащий, прошептал признание, ожидая осуждения, отвержения. Она помнила свой собственный страх — ледяной, сковывающий — и то, как медленно, мучительно подбирала слова, чтобы не ранить его ещё сильнее. Сначала это казалось настоящей катастрофой для Эмили и Барти, но потом они свыклись. Научились носить эту тайну как мантию-невидимку, окутывающую их обоих. Потому что в мире чистокровных семей такие чувства не приветствовались — они были ошибкой, слабостью, пятном на безупречной родословной. Эмили спросила в тот день, понимает ли Барти серьезность. И Барти понимал это, о, он ещё как понимал. — Я не знаю, — вздохнула Эмили, зарываясь пальцами в волнистые пряди, словно пытаясь физически ухватить ускользающие из головы мысли. — Трудно объяснить. У нас с Джеймсом этим летом были натянутые отношения. Мы почти не общались на каникулах. Барти тихо хмыкнул. Он предполагал ещё на первых курсах, что подобное когда-нибудь произойдет. Поттерам было суждено пережить раскол в семье, ведь две абсолютно противоположные точки зрения никогда не сойдутся в чем-то едином. — Мы просто не понимаем друг друга, — после недолгой паузы продолжила Поттер. — Он…ведет себя глупо. Безрассудно. Барти пожал плечами, удивляясь, как подруга только сейчас разглядела то, что было очевидно еще давно. Джеймс Поттер и его верные соратники — Мародёры, как они сами себя называли, — всегда жили на грани. Шум, споры, дерзкие выходки, безудержное веселье — их фирменный стиль. Они словно нарочно бросали вызов правилам. Барти не любил Джеймса Поттера. По крайней мере, сейчас — точно нет. На третьем курсе Джеймс Поттер стал навязчивой мыслью. Он возникал повсюду — громкий, сияющий, неотрывно следующий за сестрой, а значит, и за Барти. Он был красив, это отрицать было глупо, но Барти уже научился ненавидеть красоту просто по инерции, просто потому, что мир, порождающий таких, как Поттер, был ему отвратителен. И все же что-то цеплялось внутри — колючее, настырное чувство, которое его отуманенный разум отказывался распознать. Он думал о том, что значат его чувства к Поттеру, а эти чувства явно были, вот только голова Барти работала слишком плохо, чтобы понять, насколько это глупо. Поттер совсем не тот, кто ему реально нравился. Может так Барти хотел попробовать забыть Эвана? Или перестать думать о том, какие у Эвана приятные черты лица. И голос. И руки. Барти любил эти руки с тихой, тлеющей страстью, которая пугала его своей абсолютностью. Чем старше они становились, тем красивее становился и Розье. Его кожа всегда была бледной, и Барти хотел бы узнать, какая она на вкус. Но это глупо, и он не смел говорить никому о своих чувствах, кроме Эмили. — Джеймс всегда был глупым, — выдавил наконец Барти, разрывая долгое молчание. Голос прозвучал резко, почти грубо, словно он отрубал что-то и в себе. Эмили глянула в темный потолок, снова выдыхая воздух. В голове крутилось множество мыслей. На первом курсе, будучи одиннадцатилетней девочкой, она верила, что никогда не станет такой, как они. Глупо было так полагать. Если ляжешь спать с собаками, то встанешь с блохами. Окружение влияет на человека в любом случае, только если он не имеет стойкого характера и большого упрямства, чтобы стоять на своем, но Поттер не удержалась. Пришлось нырнуть в этот бездонный океан вместе с друзьями и утонуть в нём. Вскоре Барти ушел. Они не закончили диалог, но он не стал давить на подругу, потому что еще рано. Она сама должна признаться в душевных терзаниях, чтобы он точно смог помочь. А Барти хотел помочь.

***

— Ты уверен? — спросил Сириус, устало глядя на друга. Джеймс пожал плечами. Он не был уверен, но не мог этого показывать будучи капитаном команды по квиддичу. — Почему ты так переживаешь? — Питер свел брови к переносице, усаживаясь на своей кровати поудобнее. — В прошлом году вы легко обыграли Пуффендуй. — В этом все не так просто, — вздохнул Поттер, поправляя очки на переносице. Он всегда трогал их или волосы, когда нервничал. — У них два новых игрока. Хороший ловец. — Но не такой хороший, как наш, — напомнил Сириус, стараясь унять друга. Джеймс поспешно кивнул, понимая, что его команда вполне сильна. — Ладно, ещё есть время для тренировок, — он откинулся на подушку, глядя в потолок. — Верно, — спокойно пробормотал Ремус, вставая с кровати. — Ты куда? — вырвалось у Сириуса немного резче, чем он планировал. Люпин слегка вскинул бровь. — На дежурство, — он демонстративно показал пальцем в сторону двери. Ремус и Лили были старостами факультета Гриффиндор уже второй год, и им это вполне нравилось. А ещё мародеры не упускали возможность превысить полномочия должности друга, ради личных выгод. Когда дверь за Люпином тихо закрылась, Сириус глухо простонал, уткнувшись лицом в подушку. Джеймс рассмеялся, потому что его всегда веселило, когда Сириус страдал из-за своей глупой влюбленности. Конечно, он всегда помогал другу, но выходило не очень хорошо. Ремус встретил Лили уже в коридоре, она скучающе осматривалась по сторонам, но когда заметила Лунатика, улыбнулась. — Ты задержался, — непринужденно бросила она, когда они двинулись на нижние этажи. — Ты же знаешь Джеймса: начал про уроки — закончил квиддичем, — парень хмыкнул. Лили невольно улыбнулась, представив себе Поттера. В воображении тут же возник его озорной взгляд, небрежно взъерошенные волосы и эта его манера — словно весь мир существует лишь для того, чтобы он превращал его в бесконечную игру. Несомненно, он ей нравился. Но признать это вслух — всё равно что поднять белый флаг — сдаться без боя. А Лили Эванс не привыкла проигрывать. Поэтому она лишь молча сжала губы, пряча улыбку, и ускорила шаг. Они спустились на самый нижний этаж, как раз там, где располагалась кухня и гостиная Пуффендуя. Из-за угла вышли Регулус и Эмили, едва не натыкаясь на двоих гриффиндорцев. Блэк скользнул по ним безразличным взглядом и пошел дальше. Эмили лишь едва заметно кивнула — исключительно Ремусу. Лили она проигнорировала и не просто так. По неизвестным причинам, рыжеволосая девушка раздражала младшую Поттер своей натурой. И как бы Эмили не пыталась внушить себе, что Эванс хорошая, ничего не выходило, терпкая неприязнь внутри оставалась ровно на своем месте. — Привет, — тихо поздоровался Ремус, словно совершал преступление. Эмили не задержалась и скорее проскользнула между ними, догоняя Блэка, который шёл вперёд с привычной невозмутимостью. Всегда такой — бесстрастный, безразличный, упрямый и холодный. Почти всегда. — Прекрати уже с ними общаться, — буркнул он, заворачивая за угол. Эмили передернула плечами, когда почувствовала сквозной ветерок. — Ремус хороший, — неуверенно произнесла она и закусила губу. В голове снова мелькнули воспоминания. «— Поешь шоколад, — сказал Люпин, тощий и бледный второкурсник, когда Эмили едва не потеряла сознание от вида крови. Она порезала палец на уроке зельеварения. Девочка неуверенно положила кусочек темного шоколада в рот, который тут же начал таять. Приятная сладость расплылась по телу и ударила в голову. — Спасибо, — тихо пробормотала она, усаживаясь удобнее на кушетке в Больничном крыле. Мальчик улыбнулся, отчего еле заметные веснушки на его лице дрогнули.» — Я не говорил, что он плохой, — Регулус пожал плечами. Он поднял палочку в руке, зажигая на её кончике огонек света, с помощью заклинания. — Но ты подумал об этом, — вздохнула Эмили. Они медленно поднимались по лестнице на второй этаж, осматривая мельком коридоры. — Ремус полукровка, — через время произнес Регулус. Поттер не знала, что должна ответить на это заявление, поэтому просто промолчала. — Но мы патрулировали вместе в Хогвартс-Экспрессе, и он был спокойным. То есть, не таким, как другие друзья Сириуса. Эмили задумчиво кивнула. Она знала, что Ремус был более сдержанным, нежели остальные, но от этого он не становился лучше в глазах Блэка. Они вернулись в гостиную Слизерина, когда там уже почти никого не было. Почти. Эван и Барти сидели на диване посреди комнаты, играя в волшебные шахматы, которые Крауч безумно любил, но Эван не блистал умом и всегда ему проигрывал. От этого Барти лишь сильнее радовался, потому что Розье проигрывал ему. Эмили села на одиночное кресло, склонив голову и прикрыв глаза. Блэк опустился напротив, вертя в руках палочку и наблюдая за игрой друзей. — Вот так! — с победной ухмылкой сказал Барти, поставив шах и мат Эвану. Блондин не удивился и не расстроился, в такие моменты он ловил себя на мысли, что ему нравится проигрывать Краучу. — Как прошло дежурство? — спросил Эван, глядя на друзей. — Как обычно, — буркнула Поттер, не открывая глаза. Регулус лишь пожал плечами, молча подтверждая слова подруги. Время шло быстро, почти ускользало из под сознания. Барти и Эван сыграли в ещё одну партию, и, конечно, победа осталась за первым. — Пора спать, — Эмили неохотно поднялась с удобного кресла, обводя друзей взглядом. — Спокойной ночи. Они лишь кивнули ей, а Блэк едва слышно пожелал хороших снов в ответ. Поттер лежала в кровати — долго, бесконечно долго. Время растекалось, как вода, утягивая её в безмолвное созерцание собственной жизни. От начала и до конца. Каждый миг, каждый поворот судьбы проплывал перед внутренним взором, словно кадры старой киноплёнки. Родители и брат… Они говорили с ней, смотрели на неё, но видели лишь оболочку. Их взгляды скользили по поверхности, не проникая вглубь. От этой мысли внутри поднималась тошнота — вязкая, неотступная. Правда была проста: они никогда не поймут её взгляды. Никогда. «В конце туннеля всегда есть свет», — твердили люди. Но где он? Почему её туннель тянется в бесконечность, поглощая последние отблески надежды? Стены смыкаются, воздух становится густым и тяжёлым, а свет… света нет. Только тьма — густая, всепоглощающая, как чернила, разлитые по белому листу её жизни. Она закрыла глаза, позволяя темноте окутать себя. Может быть, в этой тьме и кроется ответ? Может быть, нужно перестать искать свет и научиться дышать в этой безмолвной глубине? Поттер провалилась в сон. Наступила блаженная тишина.

***

Интерлюдия. Барти Крауч. Барти сошёл с платформы, и вновь сердце сжалось от знакомого, горького разочарования. Родители опять не приехали. Вокруг царила радостная суета: дети бросались в объятия родственников, чемоданы стукались о ноги, воздух звенел от смеха и приветственных возгласов. А он стоял в стороне, словно призрак, наблюдая за чужим счастьем сквозь пелену нарастающей обиды. Барти заметил взглядом эльфа-домовика, которого, вероятно, прислала мать. Очень мило с её стороны. Дом встретил его могильной тишиной. Барти вдохнул воздух и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь покоем. Тишина была его убежищем, его крепостью — он любил её. Но отец не терпит безмолвия. Для него тишина — вызов, который нужно разорвать криком, нарушить покой. Мысли невольно свернули к Блэкам. Барти хорошо знал, как воспитывают в их поместье: грубые окрики Вальбурги, ледяное презрение Ориона. Он искренне сочувствовал Регулусу — пусть тому и доставалось реже, чем Сириусу, взвалившему на себя весь родительский гнев. Но даже их методы казались…честнее. Потому что способ Бартемиуса Крауча‑старшего был изощрённее любого насилия. Он предпочитал не замечать сына. Делал вид, что Барти — пустое место, невидимка, тень. И это злило. Барти злился — яростно, отчаянно. Срывался, кричал, швырял вещи, пытаясь пробить эту ледяную стену равнодушия. Но становилось только хуже. Каждый его всплеск эмоций лишь подтверждал отцовское мнение о том, что сын ничего не достоин. Он отчитывал Барти за каждую отметку ниже «Превосходно», за то, что мальчик не сумел стать старостой факультета, что увлекался глупым квиддичем… Барти слушал отца молча. Он всегда смотрел в пол, не желая видеть его глаза. Они слишком похожи на его собственные, и Барти не хотел быть таким же: холодным, грубым, отстраненным. Он сжимал кулаки, чувствуя, как внутри разрастается чёрная пустота. Пустота, которую нечем заполнить. Что насчёт матери? О, Патриция Крауч любила сына так, что порой это граничило с одержимостью. Для неё Барти был всем: воздухом, которым она дышала, светом, что озарял её дни, счастьем, ради которого стоило просыпаться каждое утро. Она гордилась каждым его шагом, каждой мелкой победой. В её глазах он всегда был безупречен. Но Барти не нуждался в этой безмерной, тёплой, удушающей любви. Он жаждал совсем другого — скупого, выстраданного одобрения отца. Жаждал до пятого курса, как голодный жаждет воды и еды. А потом… потом просто перестал. Решил, что не нуждается. Что может обойтись. Что лучше выжечь это желание, чем снова и снова разбиваться о ледяную стену равнодушия. — Уже приехал? — вместо приветствия бросил отец, не отрываясь от газеты, когда Барти, едва переступив порог, с грохотом опустил чемодан — не без помощи домовика. В этом «уже» сквозила едва уловимая насмешка, будто он ожидал, что сын и вовсе не вернётся. — Да, — ответил Барти ровным, лишённым эмоций тоном. Отец даже не поднял головы. Перед отъездом в Хорвартс, летом, Барти сильно поругался с ним, впрочем как всегда, но, видимо, в этот раз отец намерен идти до конца и не отступать. Летом, перед отъездом в Хогвартс, они снова поругались. Как всегда. Но на этот раз всё было иначе. Барти чувствовал, что отец решил довести игру в молчанку до конца. Не отступая, не делая ни шага навстречу. Смысл задерживаться? Никакого. Мать, как всегда, возилась на кухне — оттуда доносился приглушённый звон посуды и едва уловимый аромат травяного чая. Отец продолжал читать. А Барти… Барти просто ушёл. Его комната встретила его прохладой и тишиной. Он опустился на постель, провёл рукой по волосам, словно пытаясь стряхнуть с себя тяжесть этого дома, этого молчания, этого вечного «недостаточно». Он не любил это место. Не любил семью, по крайней мере, ту её часть, что носила фамилию Крауч. Не любил отца, который вечно ждал чего‑то невероятного, чего‑то за гранью возможного. Барти был лучшим на курсе. Одним из лучших в школе. Но для отца этого всегда было мало. Всегда. Он подошёл к полке и взял книгу. Коричневая кожа переплёта чуть поблескивала в тусклом свете, завораживая дух. «Тёмные искусства: грани дозволенного» — подарок одного из старшекурсников. Барти не решался открыть её. Боялся. Или… нет, не боялся. Просто не позволял себе. Но сейчас он провёл пальцем по корешку и почувствовал это снова — тягу, почти физическую потребность. И в этой тишине, в этом одиночестве, где даже стены словно давили на него, Барти понял: он больше не может игнорировать этот зов внутри себя.