Одинокая орхидея

Подо мхом, в гуще чёрной болотной земли, в самой глубине, где переплетались корнями деревья, Ему тепло и уютно было спать, свернувшись тугой луковичкой. Завывал наверху кусачий ветер, покрылись ледяной коркой водяные окошки, голые деревья неловко замерли, словно боясь пошевелиться от холода. Снег пытался падать, но лёгкие снежинки на лету превращались в тяжёлые капли дождя. Под их перестук сны виделись невнятные: смутные картины и голоса ускользали от Него — не догнать. Так продолжалось… сколько? Месяцы? Годы? Но вот что-то поманило Его, защекотало, вторгаясь в сновидения: давай, давай, просыпайся! Посмотри, что там! Он не смог противиться: потянулся, долго и сладко… И пробился среди мхов первым ростком. Оказалось, что пока Он спал, снаружи началась весна. Лучи солнца, проникающие через сеть голых пока ветвей, гладили молодые стебельки, словно хваля за храбрость. В их прикосновениях было столько нежности и любви, что хотелось расти выше, ещё выше! И Он рос, отвечая нежному солнцу, выпускал всё новые и новые листья. А потом, постаравшись как следует, завязал даже бутоны, плотные, крупные. Вот только… Вот только Его малых сил не хватало на этот труд, и сделалось голодно, неуютно. Поникли листочки, ни солнца, ни воды не хватало больше, что-то иное манило его. Пробежала мимо легконогая лисица, понюхала Его, чихнула и унеслась в чащу. Тёплая, живая… Нет, мало, мало! Грузный чёрно-белый медведь прошлёпал, не разбирая дороги, втоптал Его прямо в грязь тяжёлой лапой… Но и у медведя, такого большого и сильного, не хватало… чего-то. Всё не то, всё было не то! Наконец, однажды на соседнюю корягу присел человек. Вместо того чтобы лакать воду из бочага, как все лесные твари, он оторвал что-то круглое, будто лист, от своего тела, побулькал им и пристроил обратно. Поднялся, хрустя всеми стеблями… О, внутри него сияло нечто ярче солнца! Свет сладкий, как нектар, — достать бы до него!.. Он потянулся за уходящим человеком из последних сил, и все бутоны вдруг раскрылись разом, распустили лепестки… Но что случилось дальше, Он не помнил, пока солнце снова не поманило его из тьмы. *** Другие орхидеи так и остались орхидеями. Они, довольные рассеянным светом, влагой и теплом, больше ни в чём не нуждались. Он отличался от них, и не понимал, как теперь быть, поэтому просто привычно стоял на том же месте, где пробился из-под земли. Стоял, пока не услышал шум: кто-то продирался к нему через подлесок, неуклюже, словно вепрь. Но это оказался не вепрь, а человек, наполненный светом. — Какая удача! — воскликнул человек. — Братец, я заблудился. Я иду из Чжунчэна в столицу, сдавать экзамен! Не выведешь ли меня на дорогу? Хотел срезать через лес, и вот… Всеми листьями и цветами… нет, обеими руками Он потянулся к человеку… и упал. Потому что корни исчезли. Больше ничего не связывало его с землёй. — Братец! — человек подхватил его. Такой тёплый, такой сияющий… — Братец, ты чт… Упала холщовая сума, книги с мягким стуком посыпались на траву. Людские тела отдавали сияние жизни так охотно, словно предназначены были для этого. Стоило им вдохнуть сладкий аромат орхидеи, как они переставали сопротивляться: тут коснуться, там потереть, и жизненная сила выплёскивалась потоком. И как же славно эти существа были устроены! Его собственное тело соединялось с ними так ладно, так удобно… Насытившись, Он оставил опустевшую оболочку лежать у кромки болота и, погрузившись на дно бочага, сладко уснул. Когда же Он проснулся на рассвете, от человека остались лишь какие-то липкие клочки, — видно, постарались лесные звери. Прекрасные создания люди — всех способны накормить! Он походил по берегу. Ему нравилось, что теперь не нужен ветер, чтоб двигаться: тело подчинялось воле. Воле! У Него теперь была воля, как у человека! А ещё… он мог издавать звуки! — Бра… тец… — ах, настоящие звуки, Его собственные! — Я иду… Какая удача… Из Чжу… нчэна… В сто… лицу. Сдавать экзамен. Говорить было так приятно, что он просто повторял слова раз за разом, как птица повторяет свою песню. Так продолжалось до заката. Но ночью его объял вдруг смертный холод… Он стал похож на человека. А значит, и смерть была где-то рядом. Его собственная смерть ждала на дне, в глубине болота. Какое-то ужасное существо, только и ждущее, чтобы Его уничтожить. Чтоб оказаться подальше от трясины, Он забрался на дерево и всю ночь просидел между ветвей, сжавшись в комок, не зная, что делать. Смерть. Его смерть. Неужто она теперь всегда будет рядом?! Но на следующее утро солнце вышло, как ни в чём не бывало, и вместе с утренней дымкой над болотом потянулся какой-то новый звук… Дева-феникс ты моя, ты гнездо со мною свей! Положись и приласкай, стань супругою моей! Вместе будем мы одно, слившись телом и душой. Кто узнает, если ты в ночь последуешь за мной? Новый человек вышел к болоту. На плече он нёс двух дохлых кроликов, связанных за лапы, пахло от него, как от лесного зверя. Глянув на дерево, он оборвал песню. — Эй! Ты что там делаешь? Какая золотая, тёплая была у него ци! — Какая… Удача… Братец, я заблудился… Спускаться с дерева оказалось труднее, чем подниматься, Он изорвал все лепестки, а в конце и вовсе упал. — О, так ты мальчишка, а не девица, — разочарованно отозвался человек. — Я иду… Из Чжунчэна в столицу… Сдавать экзамен… Какая удача… Братец… Удача… Человек расхохотался. — Да ты никак слабоумный. А я Цзо по прозвищу Волк. Буду теперь в ваших краях дань с путников собирать. Вот с тебя и начну. Хоть медяк у тебя есть, а, бродяжка? Цзо по прозвищу Волк тряс, охлопывал и щупал Его, пытаясь что-то найти. И какое-то новое ощущение появилось внутри, когда человеческий кулак вдруг врезался в Его лицо. Острое и неприятное чувство. — Тьфу! Толку с тебя! Ладно, заплатишь иначе. Хоть ты не девка, тоже сгодишься… Наверное, сладкий аромат орхидеи притянул его. Но не сделал безвольным, наоборот. Оказалось… Боль приправляет еду. Делает её острой. Как лапшу, которую так хотел этот несчастный. Надеялся поесть в городе… А вместо этого сам стал обедом. Был так жаден, что и не понял, — это его едят. Это тело пришлось столкнуть в болото, чтобы хоть немного умилостивить смерть, спящую в глубине. Некоторые слова, оставшиеся от человека, оказались красивыми. Они ещё больше похожи были на птичью трель. Вместе будем мы одно, слившись телом и душой. Кто узнает, если ты в ночь последуешь за мной? Он надеялся приманить песней ещё какого-нибудь человека, как птицы привлекают друг друга, но тот, кто показался вдруг из воды, человеком точно не был. Ци его оказалась сокрушительной, как молния, как гром, и перед ней оставалось лишь упасть на колени. — Что за новый яогуай в моих владениях?! Нет, это просто неприлично, появиться и не представиться, да ещё и трупы сбрасывать! Это болото, а не выгребная яма, ты, непочтительный… Ох, батюшки! Пришедший отпрянул, застучали друг о друга раковины на его поясе, заблестела чешуя. — Ох, да как же это! Ваше высочество! — он закрыл рукой рот. — Ну уж нет! Нет-нет! Это не моя вина, это его вина! Проклятый Ху Мэнцзы! Такая чистая душа и — жадный яогуай! Подумать только! Ху Мэнцзы! Злодей Ху Мэнцзы! А ну иди сюда, драный кот, я всё тебе выскажу! Незнакомец топнул ногой и с яростным криком исчез в воде. Остался лишь свежий запах, как после дождя… Дракон? Может, это был дракон? Непонятные речи, но так много ци… Нечего и думать выпить такого. Как бы ни хотелось. Второй чужак, явившийся после, был другим. Его ци похожа была на ровное, светлое пламя. Он подбежал быстро, словно тигр, схватил за плечи, ощупал лицо. — Сяо Хуа… Это ты! Сяо Хуа… По его исказившемуся лицу текли дорожки воды. Слизывая их, можно было ухватить каплю-другую ци… Толчок отшвырнул Его к дереву. — Так вот кто ты теперь… Яогуай. Бессловесная трава. Даже разума у тебя нет! — Братец… Какая… Я заблудился удача в лесу… Иду в Чжунчэн, сдавать экзамен. Эти слова привлекали людей. Может, они смогут привлечь и… тигра? Да, в его ци была тигриная сущность, не человеческая. Тигр судорожно вздохнул, утёр слёзы. — Сяо Хуа… — прошептал он. — Почему боги тебя не пощадили? Это же моя вина… Моя… — Вместе будем мы одно, слившись телом и душой. Кто узнает, если ты в ночь последуешь за мной? Братец, какая удача. Я заблудился в лесу. Иду из Чжунчэна в столицу, сдавать экзамен. Он вновь попытался обнять тигра за шею, потереться об него, оставляя сладкую, манящую пыльцу… Но тот отшвырнул Его легко, как пушинку. — Нет. Ты не сяо Хуа. Просто оболочка. — Тигр скрипнул клыками. — Сиди здесь, тварь, и не приближайся! А лучше сдохни! Не порочь его память, а то башку оторву! Тигр был хозяином леса. И надо было его слушаться. Но когда он ушёл, сделалось совсем пусто и голодно. Вокруг только чёрные тени, совиный хохот и смерть там, в глубине… Как жить во тьме, зная, что где-то горит ровное, тёплое пламя? Что где-то там… Дом. Что такое «дом»? Он не знал. Чувствовал только, что ему нужно туда, поэтому поднялся и побрёл по едва уловимым следам. Колючие кусты пытались удержать его, хватали за волосы и за одежду, но они ничего не понимали. Они не знали, как это, — когда болит внутри, но не от того, что кто-то ударил, а от другого… Сколько он шёл? Никогда ещё он не ходил так много, и от этого делалось так голодно! Не в силах идти, он пополз, останавливаясь лишь напиться воды из луж. Боль не давала ему заблудиться. Дом. Там дом. Я скоро буду дома… *** Потом тётушка Лю рассказала ему, что лисята, отправляясь на охоту, нашли его почти у самых ворот. И господин сразу выбежал, подхватил его на руки и заплакал. Наверное, так и было. Но больше господин никогда не плакал при нём. — Ты орхидея. Значит, тебя будут звать Лань, — вот первое, что он услышал от господина, когда очнулся на просторной кровати, в комнате, полной цветов и трав. Как странно… — Почему я знаю, что такое «комната» и «кровать»? Почему я говорю то, что появляется у меня в голове? Вот опять. Это не просто слова. Это мои слова. Почему… Господин легонько стукнул его по лбу. — Не перебивай хозяина, непочтительный сорняк! Ты знаешь эти мелочи, потому что я поделился с тобой своей ци. Разбудил тебя, иначе ты бы ещё сто лет просидел на болоте тупой тварью. Слышал, что я до этого сказал? — Да… Что меня зовут Лань. Имя! Господин дал ему имя! Внутри потеплело от удовольствия. Боль немного отступила. — Лань. А фамилия… Пусть будет «Хэ», — господин усмехнулся, но невесело. — Раз речной дракон о тебе заботится, значит, ты слуга двух господ. От этого стало больно. Хэ Лань обнял его за шею, прильнул, закрыв глаза. — Нет, нет! Я только ваш! Я всегда буду вашим, в каждом перерождении! Я только ваш, господин, дайте мне фамилию «Ху» или «Шань»! Господин оттолкнул его, вскочил. — Каков сопляк! Только в башке что-то появилось, а уже требует! Ты — Хэ Лань, потому что я так сказал! Пришлось смириться. Со многим пришлось смириться, потому что если что-то злило господина, он шипел, рявкал и убегал. Каждое расставание казалось мучением! Ведь рядом всегда было сытно и спокойно, и смерть отступала, оставшись где-то в болоте. — Ну что ты всё жмёшься ко мне? — вздыхал господин, когда бывал в хорошем настроении и не отталкивал. — Ты слишком большой, чтоб сидеть у меня на коленях! Ведёшь себя, как младенец… Иди, поиграй с лисами! Хэ Лань и вправду чувствовал себя человеческим младенцем, довольным и сытым, особенно когда господин прокусывал палец и давал высасывать кровь вместе с ци. Тонкая струйка, но бесконечная… Лишь одно было нехорошо. — Ваша кровь горькая. Словно отравлена, — однажды сказал Хэ Лань, отпустив палец. Он лежал на циновке рядом с низким столиком, пока господин свободной рукой писал что-то на свитке. — Ещё и жалуешься? Так тебя никто не заставляет её пить. — Это из-за вина, — Хэ Лань сел, положив подбородок господину на плечо, крепко обхватил за пояс. — Зачем вы пьёте столько вина? Разве вкусно? — Бывает вкусно. А ещё… с ним проще ни о чём не думать. — О чём не хочет думать мой господин? — Ни о чём он не хочет думать. — А разве можно писать, не думая? Что вы пишете? — Пытаюсь сочинять стихи, иначе совсем тут одичаю. Не хочется превращаться в обычного тигра-оборотня. Вот и стараюсь вспомнить, что такое человечность, да и есть ли она вообще. Хэ Лань задумчиво взглянул на штрихи. Красивые, как пятна света и тени на замшелой коре. Но совершенно непонятные. — Если писать слова… станешь человеком? — Мой отец думал, что люди, благодаря написанным словам, знают нечто неведомое духам. Знают, как стать… лучше. — Кисть господина остановилась. — Только он ошибался. — Ошибался… а вы всё равно пишете. Вам нравится люди? Господин фыркнул. — Нет. Не нравятся. Ни люди, ни духи. — И духи… Значит, я тоже не нравлюсь? Мочка его уха была такая нежная и мягкая! Из неё тоже можно было добыть немного крови, и удобно сосать… — Ай! Кусаешься, паршивец?! — тигриная оплеуха швырнула его через полкомнаты. — Ну всё! Мне это надоело! Пора учить тебя добывать пропитание иначе. Хэ Лань нахмурился. — Я умею добывать пропитание иначе. Вы сами мне не позволяете. Господин смял свиток, отбросил кисть и встал. Лисичка, растиравшая тушь, немедленно бросилась убирать беспорядок. — Когда окажешься среди людей, охотиться придётся осторожно. Нельзя вот так к кому-нибудь присосаться и выпить досуха, иначе рано или поздно поймут, что ты демон, и прикончат. Есть надо часто и помалу. Понял? Хэ Лань понял только одно: господин больше не хочет кормить его. Слёзы сами собой навернулись на глаза, задрожали губы. Но жестокий тигр лишь усмехнулся. — Разжалобить меня пытаешься? — Я не хочу жить среди людей! Мой дом здесь. Господин склонил голову к плечу. — С чего ты взял, что твой дом здесь? Потому что добрый хозяин тебя кормит? — Потому что… — Хэ Лань сжал ворот халата на груди. — Здесь мне больно. Больно смотреть на вас. Мне ещё никогда не было больно внутри… и я понял, что мы вместе, мы связаны. Ведь и вам больно смотреть на меня, я чувствую. Лицо господина смягчилось, сделалось печальным. — Маленький голодный яогуай… Оттуда, где плохо и больно, нужно уходить. Нужно идти туда, где есть жизнь. Ты пока этого не понимаешь, потому что опьянел от моей ци. Сходи с Ли Пятым в город, может, понравится, и отстанешь от меня наконец. Хэ Лань не стал спорить. Но в глубине души чувствовал, что ничего ему не поможет. Господина ему не покинуть. *** Первый поход с Ли Пятым в город вскружил ему голову. Столько людей! Сколько разной ци! Его трясло от возбуждения, он не понимал, как лис может оставаться таким спокойным! Наконец Ли Пятый ласково взял его за локоть. — Братец, милый, не верти головой. Ты как безумный. — Но… Но как же… — Хэ Лань сглотнул слюну, заполнившую рот. Мясник, рубящий тушу на колоде. Сколько у него ци! А моряки, грузящие какие-то ящики на лодку! Выпить бы их одного за другим! Девушка, месящая тесто для маньтоу, какая же она, должно быть, сладкая… — Ну подумаешь, люди! Мы же не просто лесные звери, мы слуги господина Ху. Да к тому же, не всякая ци одинаковая. Вон видишь того, у стены. Ты бы его съел? — Да! — Хэ Лань даже не раздумывал. Пусть ци в том человеке было маловато, но… — Ты что, он же совсем старик. Мало и невкусно. А вон того? О, у этого было много ци! Сверкающей, переливающейся, как ручей в лучах солнца. — Конечно! — Нельзя, это же монах, да ещё и благочестивый! Если поймёт, что ты демон, запросто убьёт! Давай-ка лучше отойдём в переулок. Хэ Лань присмотрелся к монаху, заметил лысую голову, рясу… И понял, что до этого почти не вглядывался в людей. А они, оказывается, все были разные на вид. Занятно… — Сейчас я тебе покажу, как можно в городе перекусить. Выбираешь кого-нибудь и захаживаешь иногда… Встань вон туда, на другую сторону улицы, и смотри, — велел Ли Пятый, а сам подбежал к девушке с маньтоу. — Сестрица Пань! Давненько не виделись! Девушка тут же вытерла руки, убрала за уши выбившиеся прядки. — Братец Ли, неужто господин тебя отпустил погулять? — Ха, я сам сбежал! Иду, смотрю, красавица Пань такая бледная, решил подойти, может, что случилось? Девушка игриво толкнула его пальчиком в плечо. — Ты что такое говоришь, грубиян! Вовсе я не бледная. — А, куда мои глаза смотрят! — Ли Пятый ударил себя по лбу и вытащил что-то из рукава. — Ты права. Пожалуй, это тебе и не нужно, зря у старшей сестры утащил! Сверкнула на солнце лакированная коробочка. Девушка тут же цапнула её. — Румяна! Ах, братец Ли! Ну какой ты… Если отец найдёт, скажу, что невестка подарила. Он за мукой только что ушёл… — Девушка помедлила. — Болтаю тут с тобой, а мне надо ещё воды для теста принести. Поможешь, братец Ли? Она нырнула в переулок, а через мгновение за ней последовал и Ли Пятый. Вернулся он быстро, раскрасневшийся и довольный. Поставил у прилавка ведро с водой. Вскоре появилась и девушка, сунула ему за пазуху маньтоу и села на ящик, устало позёвывая. — Вот и всё, — объявил Ли Пятый, отломив Хэ Ланю половину паровой булочки. — Она сегодня спать пораньше ляжет, и только-то. Решит, что за день устала, никто и не подумает, что оборотень постарался! — Как ты смог удержаться и не выпить её досуха? — спросил Хэ Лань, осторожно пробуя человеческую еду. Тягучее, мягкое тесто ему понравилось, но голода оно, конечно, не утоляло. — Я же воспитанный лис из хорошей семьи. Хотя… Ох, братец, честно признаюсь, если вдруг сойдусь с кем-нибудь всерьёз, этому человеку не жить, такого соблазна даже благоразумному лису не выдержать — всё равно что запереться в курятнике! Но я люблю лес и в городе жить не хочу, так что буду просто вот так перекусывать, никому вреда не причиняя. — Он обнял Хэ Ланя за плечи. — Давай-ка и тебе подберём кого-нибудь, чтоб всегда было на чёрный день… Хэ Лань нахмурился. — В городе для этого нужно слишком много разговоров. Я нехорош в разговорах, на болоте… хватало просто аромата. — В городе много запахов и везде храмы да амулеты, твой аромат тут никто не почувствует, да и вообще, лучше прячь его. Нужен другой способ… Но продать тебя в бордель господин не согласится. Раз тебе не нравится ходить кругами и убалтывать, что же тебе нравится? Хэ Лань задумался. Самое приятное было просто обнимать господина и ни о чём не думать, чувствовать, как течёт его ци… — Мне нравится прикасаться, — сказал он наугад. — О, вот как! — Ли Пятый задумался, повертел головой, оглядывая вывески, и вдруг просиял. — Кажется, придумал. Давай-ка зайдём в баню… *** Вернувшись из города, Хэ Лань вдруг впервые заметил, какое поместье старое и тихое. Везде сновали лисы, то ли правда занятые, то ли изображавшие усердную работу. Барсуки, деловито покряхтывая, чинили осыпавшуюся стену, птицы пели слаженным хором оперные арии… Но чего-то не доставало. Все были такие же, как он. Всё было такое же. Печальное… и ненастоящее. Господин снова пил, слушая птичий хор, но выглядел мрачным. Как всегда. — Ну что? Повеселился? — спросил он, и его лицо немного смягчилось. — Весь светишься. — Мы зашли в бани, господин, — отозвался Ли Пятый. — И братцу Хэ там понравилось. — Там темно, тепло, мокро, и можно прикасаться к людям, — кивнул Хэ Лань. — Это место похоже на топи. Господин невесело рассмеялся. — Нет уж. Тебе нужно место получше, чем очередное болото. А мне как раз пригодится свой соглядатай в управе… — он задумался. — Чтоб хоть немного очистить карму в этом перерождении, станешь учеником лекаря. А чтоб всегда смог найти себе пропитание, я научу тебя делать массаж и покажу, в какие точки втыкать иглы. Ли Пятый! Раз ты так за своего братца радеешь, на тебе и будет тренироваться! *** Господину не нравилось учить его — это сразу было понятно. Он стал как грозовая туча, всё чаще прикладывался к вину, и совсем перестал улыбаться. Хмурился, даже когда Ли Пятый смешно, по-лисьи хихикал, подтявкивая и извиваясь от щекотки. — Я плохо справляюсь? Ли Пятый расслабился так, что даже человеческую форму удерживать не мог, и распластался на столе рыжим ковриком, но Хэ Лань, забывшись, всё равно массировал подушечки его лапы. — Нет. Не плохо, — бросил господин, отвернувшись. — Тогда почему вы хмуритесь? Я хочу радовать учителя… В мгновение ока тигр сшиб его с ног, придавил к полу всем телом. Ли Пятый взвизгнул и забился под стол. — Я тебе… не учитель! — прохрипела оскаленная зубастая пасть. — Не смей. Меня. Так. Звать. Ты понял? Ты всего лишь яогуай! Ты не мой ученик! Наверное, Хэ Лань должен был испугаться. Но страх не приходил, словно скалящийся тигр был самым привычным зрелищем. Зато пришло воспоминание о том, что нужно делать: закрыть глаза и запрокинуть голову, подставляя беззащитное горло. Каким-то чудом это всегда успокаивало вздорного наставника Ху лучше, чем слова… Когда-то успокаивало. Но когда? Тигр и правда слез с него, вновь стал человеком. — Всё. Хватит с тебя моей науки. Пусть лисы тебя обучат прислуживать и готовить, пригодится. Если станешь учеником лекаря, придётся за стариком ухаживать. Хэ Лань сел, поправил ворот. — Господин, научите меня… ещё кое-чему. Господин усмехнулся. — Неотёсанный ты сорняк. Разве так просят? Нужно сперва поклониться. Хэ Лань послушно встал на колени, поклонился в пол — так делали все слуги в поместье. — Прошу… научите меня читать и писать, я… — Нет, — отрезал господин прежде, чем он успел закончить. — Но почему? Ли Пятый мне рассказал, что такое управа. Там всё это пригодится. Господин стиснул зубы. — Если научишься всему этому… станешь слишком похож на человека. — Но вы цените человечность. Значит… — Ты мне хочешь понравиться? — зло процедил господин. — Тогда выполняй мои приказы. Никакого самоуправства! Хэ Лань хотел возразить, что вовсе не этого желает, что хочет научиться писать слова, чтобы стать стать чуточку лучше… но промолчал. Тигриного гнева он не боялся, но ему не хотелось, чтоб господин печалился ещё сильнее, а разговоры о человечности его, видно, совсем расстраивали. «Мне вправду лучше уйти». В конце концов, господин не зря хмурится. Кому понравится чёрная орхидея? Уж точно не прекрасному горному духу. Гуляя с Ли Пятым, Хэ Лань увидел много орхидей белых, розовых, как облака на закате. Они были прекрасны, невинны — созданы для того чтоб радовать пчёл и услаждать взоры. Переродиться бы белой орхидеей… Пожалуй, это была бы награда. Знак, что душа его, чем бы она ни была, заслужила перерождение в бессловесную, мирную траву, лишённую страстей и желаний. Встала на путь к прощению. «Что же сделал я в прошлой жизни? Почему на мне клеймо порока?» — спрашивал он себя, глядя на орхидеи чёрные. И не мог найти ответа. *** На прощание господин подарил ему шкатулку с бутылочками масел, неброскую, но крепкую. — Тебя якобы побьют попрошайки в порту, — сказал он, кивнув на столпившихся у ворот братьев Ли Пятого. Они, тявкая, обсыпали друг друга пылью и лохматили волосы, чтоб сойти за уличных оборванцев. — Старик-лекарь — честный человек, он не бросит мальчишку в беде. А если пройдёт мимо, начни его жалобно звать. Хэ Лань кивнул, прижал шкатулку к груди. К тому самому месту, где гнездилась тоска. — Могу ли я навещать вас? — А ты хочешь? Он кивнул, опустив глаза. — Почему? — Потому что… здесь мой дом. С вами. Никто не заботится обо мне, кроме вас. И… мне кажется, если я буду стараться… однажды вы мне улыбнётесь. Господин вдруг шагнул к нему и обнял, погладил по затылку. — Сяо Хуа… — голос его отчего-то дрожал. — Твой господин никогда тебе не улыбнётся. И никогда не будет счастлив рядом с тобой. Ты моё наказание. Это были слова ненависти, но Хэ Лань не поверил в них, наверное, потому что господин не оттолкнул его, а только прижал к себе крепче. Пусть наказание. Но он сказал «моё». Способны ли демоны надеяться? Ступив за ворота, Хэ Лань дал себе твёрдое обещание научиться писать и читать. Подумал… если станет хоть чуточку человечнее, если поможет кому-нибудь, то сможет, верно, переродиться в следующей жизни белой орхидеей у господина в саду. Он в последний раз оглянулся на древние, потемневшие от времени ворота Яшмового порога, и зашагал к городу, напевая. Он пробовал разные голоса, но выбрал тот, что был пониже, бархатный, словно лепестки чёрной орхидеи: Вместе будем мы одно, слившись телом и душой. Кто узнает, если ты в ночь последуешь за мной?