star-kissed

Катсуки не пьян. Да, он выпивал. Может, шесть шотов максимум. Ну и что, что он немного шатается; шесть — это ничто! Шесть — это детская забава. Шесть — это на три дюйма ниже его… Как бы там ни было. Катсуки не пьян. Но это не объясняет, почему Деку сейчас буквально, блин, сияет, опираясь на Очкастого у одного из диванов. Их бывшие одноклассники арендовали заднюю комнату бара, потому что «поддержание дружеских отношений важно для психического здоровья!», по словам Мины. Как будто ему нужны были ещё причины. Ублюдки почти не верили в него — Эйджи едва ли пришлось тащить его с собой. Конечно, он хотел прийти. Конечно, он…и это не имело никакого отношения к приходу Деку, что бы ни говорили его тупые друзья. Катсуки медленно моргнул, глядя на стакан перед собой, прослеживая глазами каплю конденсата, которая скользила по краю к деревянной стойке, за которой он сидел. Он готов поспорить, что стакан будет холодным, если дотронуться до него. Деку сейчас холодно? Он никогда не забывает взять с собой дополнительный свитер. Как вода вообще могла попасть на внешнюю сторону стакана? Он почти уверен, что узнал бы об этом в обычную ночь, если бы не был…но он не пьян. Так что. Катсуки на мгновение замер, взвешивая мучения от признания того, что он-возможно-определенно-не-трезв, против эквивалентного мучения от признания того, что он может чего-то не знать. Он ненавидит ошибаться. Он ошибался насчет Деку. Дерьмо-Деку, заставляющий его осознать, что он может ошибаться. Он снова думает о Деку? Какого хрена он только о нём и думает? Чертов ботан в его голове всё время. Ему нужно платить за аренду. Катсуки хихикает себе под нос, затем продолжает ещё минуту, уже позабыв, над чем он смеялся. Он опускает голову на стойку, время от времени тихо посмеиваясь про себя, и довольствуется наблюдением за Деку, который в этот момент пролил на себя что-то и лениво вытирает это при помощи Круглолицей. Она хороший друг, размышляет Катсуки. Хороший для Деку. И хороший спарринг-партнёр. Даже если они вдвоем были как пара румяных бурундуков. Господи. На первом году обучения в UA Катсуки узнал, что унаследовал милую агрессию от своей матери. Иногда ему хотелось затискать их так, чтобы они лопнули. Его психотерапевт сказал, что это нормально. Вроде бы. Сейчас Катсуки не может вспомнить. Но он помнит, как говорил своему терапевту, что то, как он хотел тискать Деку, выходило за рамки его веснушчатых щек. Одновременно более жестоко и более мягко. Сейчас он смотрит на эти веснушки. Они переместились за более близкий столик, чтобы Катсуки мог насладиться ими. Катсуки однажды прочитал историю о двух звёздах. Как они вращались вокруг друг друга, пока не столкнулись и не умерли, и не возродились как любовники, а потом снова и снова. Катсуки так повезло, думает он, видеть пыль этих звезд в десяти футах от себя, любовно рассыпанную на нежном лице в тускло освещенной комнате. Он не может отвести глаз. Вероятно, на то есть причина, вот только он не может думать рационально в данный момент. Ничего нет в его голове, кроме звёздной пыли. (У Катсуки тоже есть веснушки, на самом деле, светлые, которые едва заметны, и которые вообще видны только в летние месяцы. Он задаётся вопросом, можно ли их проследить, как у Изуку, датировать водородом до начала времен, до дополнения к звезде Изуку. Совпадут ли они? Будет ли вселенная так добра? Катсуки снова не помнит, о чём думал. Он просто наблюдает, как веснушки Изуку двигаются и мерцают в свете лампы, подмигивая ему, как звездный свет.) —… аччан. Каччан! Ох. Теперь они так близко — Катсуки мог бы протянуть руку и коснуться их. Пока он выполняет огромную умственную работу, необходимую для такой задачи, Катсуки поднимает глаза, чтобы встретиться с глазами Изуку, которые остекленели и мерцают. Неужели этот парень весь сделан из звездного света? — Привет, Каччан! — шепчет Изуку, хихикая так сильно, что качается. Катсуки встает (очень уверенно) и протягивает руку, чтобы поддержать его, решительно игнорируя собственное текущее состояние равновесия. Поразительно, но это приводит к просчёту и крайне опасному шатанию у обоих, где они немного сцепляются друг с другом, но умудряются не упасть. Все благодаря Катсуки, конечно. Он снова медленно моргает, отключая пьяную болтовню Изуку (что-то о ботаническом саде), снова отвлекаясь на эти проклятые богами, звездно-поцелованные веснушки. Теперь они стоят так близко, не покинув орбиты друг друга после столкновения. Так близко, что Катсуки может чувствовать тепло тела Изуку. Его рука наконец получает ультиматум и поднимается к щеке Изуку. Катсуки собирался просто ткнуть, но его нейроны, казалось, обошли ложь, которую он твердил себе, и направились прямо к его истинному, самому глубокому желанию. Катсуки наблюдает, как его большой палец касается щеки Изуку, голос Изуку затихает, а его глаза расширяются. Мягко. Так мягко. Катсуки перемещает ладони, чтобы полностью обхватить лицо Изуку, оба больших пальца теперь ласкают, восхищаясь контактом. — Красиво, — выдыхает он. Судя по тому, как у Изуку перехватывает дыхание, как тот замирает под его руками, он, должно быть, услышал. Но сейчас Катсуки слишком пьян, чтобы беспокоиться об этом, слишком увлечён первым касанием, солнцем в его ладонях. Весь его мир в его руках. Позволяя своему мозгу оставаться спокойным, Катсуки наклоняется, уткнувшись носом в теплую щеку, губы касаются веснушек, выглядывающих из-под его большого и указательного пальцев. Изуку, кажется, вибрирует под ним, сражаясь с тем, чтобы оставаться неподвижным и позволить безумию, которое охватило Катсуки, продолжаться. Но безумия нет — только наркотическое облегчение от снижения горной цепи запретов, выстроенной Катсуки. Он позволит обругать самому себя за это утром. А пока пусть момент будет у него. Он вдыхает успокаивающий запах Изуку, нежно целуя каждую веснушку, которую видит на одной щеке, прежде чем наклонить лицо Изуку, чтобы дотянуться до другой. Изуку позволил ему повернуть голову не сопротивляясь, глаза все еще широко раскрыты, шея расслабилась, становясь всё краснее вплоть до ключиц. Катсуки прижимался каждым поцелуем, как сплюснутый цветок в тяжелой книге, пытаясь запечатлеть на самой коже Изуку, чтобы заставить его почувствовать свою преданность. Катсуки не может вспомнить, почему он лишал себя этого раньше. Не может понять ни одной причины, по которой он не должен был бы заявить свои права, вроде меток души* в виде обжигающих поцелуев, впечатанных в лицо Изуку, чтобы весь мир мог увидеть их. Только когда Катсуки надавил большим пальцем под подбородком Изуку, чтобы поднять его выше к своим губам, к веснушкам, исчезающим на линии его подбородка, Изуку всем телом содрогнулся и мгновенно отстранился. — Каччан. — Выдохнул он. Катсуки оторвался от поглотившего его занятия и увидел, что лицо Изуку покраснело сильнее, чем он когда-либо видел, взгляд изумлённый и затуманенный, а сам он слегка дрожал. ————————————— Изуку не был пьян. Он сглатывает несколько раз, чтобы попробовать на вкус любые слова, которые он мог бы использовать в своём обычно полном ими рту, но разум его был совершенно пуст. Он меняет положение на то, где его спина прижата к стойке позади, они оба постепенно наклонялись все ближе и ближе к ней за…— сколько времени прошло? — За то время, что Каччан впервые приблизился. Так тоже хорошо, потому что его колени отказали примерно через пять секунд, и было приятно иметь что-то, что удерживало его вес помимо обжигающих рук Каччана. Изуку не был пьян, но в данный момент он был полностью безмозглым, отметив момент, когда Каччан преступил два метра радиуса, который он обычно держал между ними, и поднял свои невероятно теплые руки к бледному, ничего не подозревающему лицу Изуку. Он понимал, что ему, вероятно, следует сделать что-то большее, чем просто стоять безвольно как кукла, но мозг его был заполнен только непрерывным потоком: «качанкачанкачанкачанкачанрукикаччананамне? качанкачаномойблядскийбожелицокаччанароткаччанабожекаччанЦЕЛУИ…» (тут его бедный мозг закоротило, но Изуку считает, что это в любом случае не дало бы ничего полезного. Не то чтобы этот ход мыслей был в принципе отличен от его обычного состояния, чтобы сделать его чем-то, кроме как смущённым.) Изуку зажмуривает глаза, чтобы сосредоточиться, хотя в конечном итоге это ухудшает ситуацию. Несмотря на то, что не пьян, он тут же покачивается и почти падает, и это приводит к тому, что Каччан перекладывает (сильную, обжигающую) руку на талию, чтобы поддержать его, ведь вселенная ненавидит Изуку. Веки Изуку не сразу подчинились его приказу, но он наконец открыл их, чтобы увидеть взгляд Каччана, слегка наклоненный вниз — на его веснушки, опять? Нет, он менялся: сначала на его правую щеку, затем по какой-то дорожке по наклону носа влево, затем по его глазам, как будто издалека любуешься старой картиной, затем мелькнувший горячий взгляд вниз на… его губы. О, боже мой. Изуку не был пьян, однако и недостаточно трезв, чтобы справиться с этим. На самом деле, он был недостаточно пьян. На самом деле— — Изууууку, — промурлыкал Каччан (промурлыкал?!), взгляд разомлевший, ленивая ухмылка, как будто не он только что выстрелил Изуку прямо в сердце, его крепкие руки теперь обвивали обе стороны его бёдер, пока он опирался на стойку позади Изуку. Изуку понятия не имел, что его имя может звучать так. Он слабо пытается убедить свое сердце перезапуститься. — Изуку, — ухмыльнулся Каччан, наклоняясь, голос как гравий, как горячие угли, как самый теплый день в году. — Давай, малыш. Пожалуйста? Мозг Изуку отключился. Он не был уверен, о чём именно просит этот пьяный Каччан, но судя по тому, как его глаза постоянно возвращались к губам Изуку словно магниты, почти беспомощно, у Изуку была очень неплохая мысль, даже если он был, предположительно, в состоянии опьянения как напитками, которые ему весь вечер подсовывали, так и естественным эффектом нахождения в непосредственной близости от Каччана. Изуку знал, что он не намного лучше — он ни разу не отводил взгляд от Каччана, разве что вяло моргал, но Изуку-то всегда был таким. Поведение Каччана было чем-то новым. Его кровь гудела под кожей, как всегда рядом с Каччаном, эффект был невероятно умножен произношением его имени. Каччан был пьян, напомнил себе Изуку, но когда он посмотрел на него, то увидел честность во взгляде, пьяная развязность подавляла тревожность, горячая рука обжигала его талию там, где она рассеянно скользнула под рубашку Изуку, чтобы коснуться нежной кожи. Он не то, чтобы улыбался, но лицо было мягким, расслабленным, глаза светились и горели в отражении глаз Изуку. Изуку снова сглотнул. Взгляд в глазах Каччана — мягкий, горящий — заставил его почувствовать себя храбрым. Он собрался с духом. Ну, насколько мог. — Ладно, — прошептал Изуку, глядя сквозь ресницы. ——— Глаза Катсуки расширились и, хотя он этого не ожидал, сердце затрепетало. Что? Изуку позволил бы ему — о, он все еще что-то бормотал. Катсуки снова обхватил его лицо, слегка сжав щеки. Боже, он был таким милым. Изуку проговорил что-то, и Катсуки взял себя в руки, не веря, что они могли когда-либо дойти до этого. Он потер скулу Изуку большим пальцем правой руки, наполовину ожидая, что веснушки тут же сойдут, наполовину желая облизать палец. — Всё должно быть в порядке. Просто поцелуй. Поцелуй от Каччана. О боже, поцелуй от Каччана. Никто из нас не пьян. Ну, я нет. Может, Каччан пьян. — Ты и сам не выглядишь слишком уравновешенным, ботан. — Так мы оба такие. Это нормально. Каччан не делает ничего, что сам не хочет. На самом деле Каччан очень груб, что вывалил это на м… Катсуки поцеловал его. Его живот сжался, сердце взлетело, другие органы также завибрировали в чистом восторге. Сладкой податливости рта Изуку под его губами было достаточно, чтобы встряхнуть его до трезвости, а потом снова опьянеть, на этот раз от Изуку. Изуку издал восхитительный звук, когда их рты наконец соприкоснулись, удивленный полустон, полувздох, и все его тело обмякло. Катсуки хотел поглотить его. Кто знал, что Изуку будет таким шумным — издавая тихие стоны между влажными звуками их губ встречающихся и расстающихся, тихие вздохи и выдохи, которые сводили Катсуки с ума. Он прижимался ближе, почти безумный, все еще в шоке от того, что Изуку позволяет ему, что он целует Изуку. Он смутно осознавал, что бормочет, стонет «Блядь, ‘Зуку» и «Открой рот немного шире, малыш», вырывается непроизвольно. Они целовались пару минут, прежде чем Изуку начал нерешительно скулить. — Ка-ммф- Каччан… — попытался Изуку, как будто Катсуки готов когда-нибудь отпустить его. Они могли бы провести остаток своей жизни прямо здесь, завернувшись друг в друга, и Катсуки был бы счастливее всех. Никто не обращал на них никакого внимания. Им это сошло с рук. Но Изуку толкал его в грудь, поэтому он неохотно отстранился, тычась губами в лицо своего ботана. Изуку хихикнул и оттолкнул его — должно быть, это было щекотно. Катсуки улыбнулся так сильно, что у него заболели щеки; он заставил Изуку смеяться. Он сжег бы весь этот город, чтобы снова увидеть это. Изуку открыл рот, но Катсуки опередил его. — Я люблю тебя, — сказал он ему прямо. За два десятилетия на этой планете Катсуки видел много прекрасного. Природа, люди, искусство. Но никакой экспрессионизм, никакой восход солнца, ничто даже близко не сравнится с улыбкой, которая украшала лицо Изуку в тот момент. Это было похоже на — солнце, падающее золотом на росу по утрам, трава и листья оживились, яркая зелень от солнечного света, пробивающаяся сквозь деревья над головой, пятнистая и сияющая. Катсуки мог бы жениться на этой улыбке. Глаза Изуку наполнились слезами, потому что конечно же они наполнились слезами, и Катсуки вытер их большими пальцами, прежде чем наклониться и нежнейше поцеловать его в губы, чтобы не нарушить искусство. — Я так долго люблю Каччана, — прошептал Изуку, едва способный говорить сквозь свой солнечный свет**. Катсуки закрыл глаза и прижался к его лбу долгим поцелуем, прижимая его ближе, чтобы крепко обнять, руки сплелись друг с другом, как сцепленные ладони. Как переданное обещание. Изуку откинулся назад, чтобы обхватить руками линию подбородка Катсуки, прижавшись губами к его губам. Изуку сам сделал первый шаг, и у Катсуки по коже побежали мурашки. Он придвинулся вперед, ближе, уже привыкнув к тому, как Изуку, казалось, таял под ним. Если их одноклассники и заметили что-то в оставшуюся часть вечера, они ничего не сказали. Чудо-дуэт всегда был таким — оба они наклонялись друг к другу, как будто под действием гравитации, беспомощно пойманные на орбитах друг друга. Всегда на одной стороне комнаты, никогда не более чем в нескольких метрах друг от друга, тянущиеся друг к другу на поле битвы и за её пределами. Как будто они могли сжаться друг в друга и образовать целое или сверхновое, словно их соединение было космическим событием. Неизбежно, как гравитация. Катсуки посмотрел на Изуку, дремавшего на диване рядом с ним, наклонившись к нему, словно этого требовали сами законы вселенной. Он протянул руку (нежно, он мог быть нежным, ради Изуку) и положил его голову на своё плечо, глядя на пушистые завитки. Изуку засопел и пробормотал что-то вроде «Спокойной ночи, Каччан», и сердце Катсуки сжалось. Он рассеянно провел рукой по волосам Изуку, осторожно распутывая узлы, смахивая челку со лба, чтобы коснуться губами там. Звезды посыпали кожу ниже, всё еще зазывая его, всё еще мерцая, как блестки, отражающие свет. Он надавил другим большим пальцем на них в последний раз, прежде чем положить свою голову на Изуку и провалиться в сон, обе руки и ладони все еще окружали Изуку. Чрезмерно безопасное объятие; как будто что-то во вселенной могло оторвать их друг от друга. Катсуки сжал руки, нежась в тепле под ладонями. Он неосознанно улыбнулся сам себе и, совсем не пьяный, грациозно провалился вместе с Изуку в мирный сон.