Успеть до Рождества

      Он увидел того мальчишку на улице. Тот стоял на морозе в одной лишь рубашке и брюках без какой-либо верхней одежды. Глупые волшебники совсем не приспособлены к жизни. Они, как домашние зверьки, выкинутые в дикую магловскую природу.       Он таких ненавидел. Люди его вообще не очень-то прельщали, но те, что были наделены магией — особенно. Обычно они не умели с ней управляться, совершали глупости и бесконечно ошибались, словно волшебство было какой-то игрушкой.       У этого мальчишки лицо было капризное и заплаканное. Он что-то кричал, пытался вырываться, ещё не понимая, что его путь почти завершён.       Им давали шанс. Давали возможность не поддаться искушению и побороть соблазн, но люди, как обычно не справились. Он даже не был удивлён; скорее, ещё раз удостоверился в собственной правоте.       Удивительно, но в ледяной пещере мальчишка перестал дёргаться. Он безразлично смотрел на стены, дрожа от холода, и больше ничего не говорил, словно понял основной посыл.       Разумеется, второй за ним не придёт. Слишком много ненужных вещей сказано, слишком много связующих нитей разорвано за один вечер. Да и чтобы прийти, придётся преодолеть большое количество испытаний.       Он тщательно продумал каждое испытание, каждую лазейку, ведь недаром его называют «Рождественским Дьяволом». В ледяные пещеры Крампуса никак не пробраться. А даже если кто и проберётся, то выйти отсюда уже не сможет.       Но по традиции он давал время — три дня, чтобы пройти лабиринт, залу Воспоминаний и мост Страха. Обычные люди останавливались ещё на лабиринте и лишь редкие доходили до залы — слишком слаба людская сущность.       Стоящие у его трона гигантские песочные часы отсыпали уже две трети песка. В то, что кто-либо сможет преодолеть два оставшихся испытания за сутки, он не верил, но позволял верить в это мальчишке. Хотя тот уже, кажется, сдался.       Впрочем, так было даже лучше. Видеть отрешённость и разочарование в глазах всегда очень приятно, особенно, в глазах волшебников. Когда они склоняют головы, принимая своё поражение перед ним; когда они немощны и беспомощны.       В остатках сердца тогда загорался адский огонёк, и он жутко выл в преддверии вкуснейшей трапезы.       Этот мальчишка был особенным. Он и сам походил на ледяного принца, забытого в снегах. Иногда даже приходила мысль оставить его в качестве статуи. Заморозить и поставить у своего трона, чтобы любоваться тонкими синими губами и бледной кожей, по которой так красиво расходятся узоры инея.       Его дружок совсем иной. Рыжий, как пламя, чуть плотнее и менее утончённый, хотя… Его можно поставить в пару к молчаливому принцу. Определённо можно. Чтобы они стояли у трона, как два бледных стража, первые и единственные оставшиеся в ледяной пещере навсегда.

*****

      От охватившего его ужаса Рон боялся дышать. Он покрывал поцелуями тонкие пальцы и пытался заглянуть в недвижимые глаза, но видел лишь бесконечную печаль, сочившуюся из каждой клеточки хладного тела.       Интересно, о чём думал Драко перед смертью? Знал ли, что Рон отправился его искать? Или запомнил лишь слова, брошенные в пылу опьянения?       Слёзы текли по щекам, звонко падая на ледяной пол, и Рон вытирал их рукавом, уже не стыдясь своей слабости. Он отдал бы всё, что угодно, чтобы Драко был жив.       Так странно и непривычно, они без конца ссорились в школе, дрались и ненавидели друг друга, но сейчас Рон сделал бы всё, лишь бы тонкие губы ещё раз исказила нахальная усмешка.       Он прижался поближе к замёрзшей груди, поглаживая застывшие волосы, и вдруг почувствовал странное жжение. Кожу у ключиц болезненно дёрнуло, заставляя Рона отшатнуться и расстегнуть куртку.       Медальон, который ему дала гадалка, нагрелся и вибрировал, оставляя розовые воспаления, но самое странное было не это — на груди у статуи Драко зияла растопленная дыра.       Рон прищурился, касаясь кончиками пальцев отверстия и чувствуя капли воды. Под верхним слоем не было ничего, кроме льда.       Облегчение накрыло его с головы до ног, вынуждая опуститься на пол и расплакаться в голос. От страха он почти не мог соображать, лишь частью сознания понимая, что Драко, наверное, ещё не умер, а значит — время есть.       Он смог подняться лишь через несколько минут, когда колени наконец перестали дрожать, а нервная истерика немного притупилась, позволяя взять себя в руки.       Значит, Крампус придумал испытания, которые надо было пройти. Сколько же там ещё их впереди? И есть ли у Рона на это время? Сколько ещё Драко сможет жить?       Ответов на вопросы, рождающиеся в огромном количестве, не было, но и сдаваться он не собирался. На секунду даже стало смешно от своего дурацкого нервного срыва рядом с ни в чём не повинной статуей.       Вытерев мокрые глаза, Рон со слабой улыбкой поправил рюкзак и пошёл дальше, углубляясь в таинственный лабиринт. Сердце взволнованно билось в рёбра, а пальцы тряслись, теребя всё ещё тёплый медальон.       Где-то там, в глубине ледяных коридоров, мертвенно-белые песчинки в огромных часах слетели вниз, падая на дно широкой мраморной камеры, и чёрная рука с длинными когтями накрыла светлые волосы, пока острые зубы скалились в коварной ухмылке. Чем больше песка собиралось внизу, тем меньше оставалось времени, и тем слабее становился Драко, замерзая в объятиях ужаса.