Кровь на льду не стынет.

Гран-При, Барселона. Последний день. Последний участник на льду. «Аллегро Аппассионато си-бемоль минор», отрывистые ритмы инструментальных басов рвут тело на части — усталое, задыхающееся, обессиленное борьбой. — Прошу, помедленнее, — молят неподвижные губы, выпрашивая у бесстрастной музыки мгновение передыха, конёк крошит замёрзшую корку. Нога поднята к затылку, рука протянута вперёд, пальцы изящно сложены. И он летит, к золотой медали, так, как может только Юрий Плисецкий: бешено, неотвратимо, сметая всех и вся на своём пути, безжалостный, как этот блестящий лёд, взрезая острым краем конька человеческие судьбы. Сегодня он станет чемпионом, несмотря на досадное падение! Поэтому он раз за разом поднимает руки на прыжках, зарабатывая дополнительные очки. — Смотри, Виктор! Смотри на меня во все глаза! Я король льда! Дорожка шагов; тяжело даются последние минуты; дыхание сбилось, сердце колотится как у загнанной лошади. Только бы не облажаться, не упасть, не сдохнуть от усталости. Он уже так близок к цели! Вращение, прыжок и снова вращение; Юрий прикрывает глаза, пытаясь выровнять вдохи, сберегая последние усилия на финал. И тот наступает, оглушающий аплодисментами и криками с трибун, слепящий софитами, бликами льда, слезами. Раскинув руки, Плисецкий замирает, впуская в себя восторг ста сорока трибун стадиона, не замечая, как тёплые солёные потоки капают с высоких скул на загубленный борьбой лёд, и падает, не в силах более сдержаться. Колени сами собой подгибаются, и Юрий, едва ли не впечатываясь лбом в замороженную поверхность, яростно целует её, принёсшую победу. Пятнадцать лет, дебют в мужском взрослом фигурном катании — и сразу успех! То, чего добиваются годами талантливые парни, он преодолел на раз, точно перелетел балетным прыжком. Кричат, машут руками. Лилия Барановская истерически хихикает, закрывает ладошками рот, кусая кончики пальцев; Яков, главный тренер, красный как варёный рак, стуча кулаками по трибуне, один перекрывает восторженный грохот трибун, ревёт, точно речной буксир на Волге: — Юрка, молодец! Свершилось! С трудом поднимаясь с колен, юный фигурист расслабленно подъезжает к выходу, едва ли не попадая в потные объятия тренера, хрипит: — Задушишь! А Яков не слышит: эйфория владеет пятидесятилетним мужчиной, ему хочется привлекать внимание, куражиться, ему хочется, чтобы другой ученик, которого он холил десяток лет и который бросил его, как ненужную вещь, оказался рядом. — Ну удружил, ну порадовал старика! Идём на скамейку, ёшки-матрёшки! Виктор! Виктор! Слышишь? Сдохни, ублюдок, ты теперь ноль! Юрочка тебя поимел, и твою японскую свинью в придачу! — Яков Михайлович, ведите себя прилично, в конце концов, здесь пресса! — шипит Барановская, но её слова — пустой звук для безумствующего тренера, он приплясывает, не отнимая рук от едва стоящего на ногах нового чемпиона. Его чемпиона! Светлые волосы Плисецкого цепляются за отвороты куртки, Яков запоздало скидывает с себя тёплую толстовку и набрасывает на дрожащего Юру. — Будем ждать результатов, не сомневаюсь, они потрясающие. — Ага, — только и выдавливает пятнадцатилетнее чудо, плюхаясь на жёсткую скамейку, и сразу задирает ноги, точно кот примостился на заборе. Шум потихоньку смолкает, все ждут голоса диктора. В разряжённой атмосфере оглашается вердикт: все десять судей поставили высшую оценку, и только двое — один из Японии, а другой швейцарец, — словно желая выбиться из всеобщего восхищения, разбавляют счёт. — Всё равно ты первый! По итогам двух дней — первый! Первый! — Ага, хочу пить. Метнувшись к месту с российскими болельщиками, Яков вырывает у первой попавшейся девушки бутылку минералки, относя её своему ученику. И смотрит, как тот выпивает всё до капли большими глотками, ни разу не остановившись, не прервавшись даже на мгновение. Нет ничего приятнее, чем расталкивать нахальных фанатов, осаждающих коридор, по которому пойдёт Плисецкий. Свыше сотни визжащих школьниц с плакатами и ручками приготовились ловить предел девичьих мечтаний: дотронуться, поймать взгляд холодных зелёных глаз «ледяного тигра», а если повезёт, то и получить автограф. Напирают, уже и команде секьюрити не сдержать порыва сумасшедшего обожания. — Юрочка, — выдыхает в едином порыве толпа и, прорвав оцепление, бросается к идущему по ковровой дорожке кумиру. — Тикай, я их задержу, — Яков самоотверженно бросается в гущу фанаток, прикрывая широкой спиной отступающего Плисецкого, даря ему пять спасительных секунд, чтобы скрыться за толстой дверью раздевалки и со щелчком закрыть её на замок. Всё! *** Я отрезал себя от них, от их притворного сочувствия, от пожимания плечами… да-да, так уж получилось, что Виктор выбрал не тебя… от вздохов украдкой… ах, какой талантливый мальчик, ну что поделать, не получилось… от победоносного взгляда кацудона, когда тот окончил короткую программу под названием «Эрос». Дерьмо! Почему же мне сейчас так херово?! Спрятался, вместо того чтобы выйти и спросить Виктора: «Ну как? Сколько раз пожалел, отказав мне?» Впрочем, ещё успею, пусть распускает слюни, вкупе со своим обиженным поросёнком. На память приходит безобразная сцена, когда Виктор поцеловал конёк Кацуки. Я не заметил, как ударил ладонями в дверь позади себя. — Гадёныш! Он ничем не заслужил твоего внимания! Со стороны коридора послышались шаги, осторожный стук возвестил, что это Яков, которому удалось прогнать ретивых фанаток. Он попросился войти, и я открыл. — Остыл? — Немного. — Через полчаса награждение, пока можешь посидеть здесь. — Ты его видел? — Виктора? Ещё бы, как истукан стоял, не в силах оторваться от твоего выступления, его японский друг с ног сбился, разыскивая «женишка». — Значит, свадьбе конец? — Кто их, гомиков, разберёт, не думай о нём. Теперь ты на первом месте. — Да, на первом. Спасибо, Яков, это всё твоя заслуга, и Лилии конечно, и ребят из поддержки. Не зная, что ещё сказать, я уткнулся носом в плечо тренера. Впереди у нас самое приятное — награждение. Не то чтобы мне впервой подниматься на высшую ступеньку — три победы подряд в юниорских состязаниях изрядно разбавили радость от триумфа, — но всё-таки это первая взрослая, а значит, я вырос, как любит говорить мой дед. Непонятно, как это — вырос? Вроде всё те же дурацкие мысли и желания, безумная страсть к кошачьей братии и масти; как можно понять, взрослый ты или ещё нет? — Яков? Кажется, пора. И снова я вижу эти лица — они плывут сплошной вереницей, их рожи, с перекошенными лживыми улыбками. С каким бы удовольствием они разорвали меня, будь это позволено. У Джей-Джея даже пальцы не гнутся, букет ронял трижды; кацудон фальшиво сияет, лыбится серебру. Ну да, для него оно — предел желаний, жирный свинорыл! Интересно, уже успел с Виктором потрахаться? Наверное, да, морда довольная. Незаметно я толкнул его бедром, когда наклонялся, чтобы получить заслуженное золото; японец хрюкнул что-то по свинячьи, а потом выдал на русском: — Поздравляю! — Пошёл на хер, — прошептал я с обворожительной улыбкой, как хотел очень давно. — О, дамы вперёд! — Джей-Джей заметил мой манёвр и предусмотрительно отодвинулся. — И ты сдохни, — пожелал я, сходя с пьедестала. Ну да, я такой, хамло и грубиян, а ещё эгоист, как говорит наш Яков. Всё правильно: а как ещё выжить в среде постоянного соревнования? Знал ли я, когда впервые надел детские коньки со смешным названием «Снегурочки», что с того дня начнётся отсчёт моего существования как последней сволочи? Яков сказал, что талант он способен распознать чуть ли не с пелёнок, может, поэтому, после года глупого толкания на катке, он и вытащил меня за шиворот из массы детей, ощупал как телёнка перед продажей — разве что в рот не заглянул — и, дав леща по заднице, крикнул: «Вот этого забираю». Я почти не помню свою первую учительницу. В памяти остались только крашенные в рыжий короткие волосы и запах сигарет. Может быть, потому я не переношу ни того ни другого. А может, потому что она напоминала мне мать, которая бросила нас с дедом, увлёкшись очередным мужиком. Временами я получал от матери посылки с кучей ненужных игрушек и вещами, из которых давно вырос. Дед говорит, я не должен её осуждать: дед у меня вообще стрёмный, у него все хорошие; и, когда весь двор обсуждал очередной загул его дочери, он только улыбался, говоря, дескать, она наконец нашла истинную любовь. Ага, любовь, которая вскоре заканчивалась ещё одним абортом и грандиозным запоем. Наверное, чтобы не слишком мешался, дед и отвёл меня в самую ближайшую секцию: хотел отдать в хоккей, да там не было мест, и потому, недолго думая, засунул в фигурное катание. Здрасте приплыли! Посадив себе в первый же день с десяток синяков, я швырнул тяжёлые коньки ему в спину и проорал, что больше туда ни ногой; а дома, посмотрев на осовевшую от водки мать, икающую и пускающую слюни, понял — лучше там, чем здесь. И всё же ей повезло, бывает на свете такое везение: последний хахаль оказался порядочный, увёз её в Екатеринбург и вроде как даже женился. Так дед говорил, во всяком случае. С тех пор мы не встречались. Оно и к лучшему. Яков тоже не подарок, особенно когда кроет матом, но это можно пережить, с ним я хотя бы не чувствую себя отстоем. Виктор? Его я увидел накануне главного соревнования для юниоров, в Питере. Мне показали на стройного, довольно высокого для фигуриста парня с пепельными длинными волосами, уважительно шепнув: «Тот самый Никифоров!» И я влюбился, вот бывает такая лажа, ни с того ни с сего. Втюрился по самое не балуйся. Скажи мне кто-то, что я буду вздыхать по мужику — умылся бы кровавыми соплями, а тут сам стал как слюнявый щенок. Очень хотел, чтобы Виктор обратил на меня внимание. Даже отказался стричься накануне финала, чем сильно обескуражил Якова; тот по обычаю послал меня трехэтажным, но потом махнул рукой — ладно. Когда Виктор вышел на лёд, я замер, как кролик перед удавом, смотрел и не мог оторваться. «Нравится? — умение тренера подкрадываться не сравнимо ни с чем. — Он многим нравится». «Я люблю его!» «Ишь как заговорил! Кто ты такой, чтобы любить Виктора? Третьесортный юниор. С туманной перспективой». Теперь я осознаю, что Яков сказал это нарочно, не был я третьесортным и даже первосортным не был: уже тогда прочно занимал категорию экстра, за плечами были победы в возрастных турнирах, два десятка медалей обосновались на стене в маленькой квартирке подмосковного городка. Почему я тогда признался, и было ли в той чистой детской влюблённости что-то действительно серьёзное? Трудно вспомнить. Единственное, что приходит на ум: я желал его внимания, как когда-то любви матери… отца, которого, никогда не видел. В тот момент я вдруг понял, насколько одинок и как хочу быть с кем-то. С Виктором. Мы так и не встретились на том турнире: на следующий день он уехал, а я остался, чтобы завершить выступление, получить очередной кубок. Прошёл год, прежде чем произошла вторая встреча. К тому времени я тренировался как одержимый; Яков, чуя потенциал, продавил меня в старшие юниорские соревнования, идущие одновременно со взрослыми. После двух дней короткой я шёл на втором месте, уступая только долговязому Поповичу, крайне отвратному типу со взглядом параноика. Может, так бы и остался серебряным, а чё — надо же когда-то разбавить золотой поток, — если бы не столкнулся с Виктором в коридоре. На этот раз мне некуда было сбежать, и потому, покраснев, кусая губы, попытался боком проползти по стенке. Он не дал. «Погоди, пацанёнок! Это ты — новое чудо Якова, о котором все говорят? Плисецкий, кажется?» «Ага», — едва выдавил я, не зная, что ещё сказать. «Я смотрел твою короткую программу, впечатляет. Тройной лутц и сразу тройной тулуп, кости не трещат?» «Не-а», — просипел я, ещё больше краснея, не зная, куда девать руки. «А знаешь, я в своё время тоже занимался у Якова, он отличный мастер по выращиванию чемпионов, и если уж взялся за тебя всерьёз, значит, будешь королём льда. Ха-ха, подрастай быстрее, посоревнуемся!» «Я ещё и четверной тулуп могу», — непонятно почему соврал я, хотя прежде никогда не прыгал. «Ну нет. Нет! С четверными погоди. Куда покатится этот мир, если пацаны вроде тебя… а сколько тебе? Двенадцать? Вот я и говорю — пацаны вроде тебя начнут прыгать квады? В двадцать чем тогда удивлять будешь? Молодой да ранний. Вот что, после соревнований давай встретимся». Виктор достал из внутреннего кармана бумажник, вынул пригласительный билет и вручил мне. Он ушёл, а я всё стоял и стоял, пялясь на роскошный листок бумаги, дрожащий в руке, едва ли не готовый расцеловать то место, которого касались пальцы кумира. Надо ли говорить, что я как на крыльях мчался в указанное место, до этого перешерстив весь гардероб, выбрав, на мой взгляд, самое лучшее — леопардовую куртку с капюшоном и ей в тон узкие чёрные штаны. Я уже нарисовал себе сотню приятнейших картин: как мы сидим вдвоём вечерком в какой-нибудь маленькой кафешке, тянем из одного бокала коктейль, он кормит меня тающими на губах зефиринками. И слушает, слушает, слушает… Впервые я хотел рассказать этому человеку обо всём на свете, даже о матери, приврав, конечно, чтобы не позориться. Его серебряные пряди будут трепетать от налетевшего ветерка, может, он разрешит прикоснуться к ним как к величайшему сокровищу? А может, даже даст мне одну из них? Дурак! Какой же я был наивный дурак! Оглушительный пьяный ор доносился из ресторана, в который пригласил меня Виктор. Надеясь, что это случайно, и визжат совсем не знакомые мне женщины, а рыгают уж точно не повелители льда, я скромно просочился внутрь, отдав приглашение швейцару. Быть незаметным оказалось несложно — слишком много приглашённых толкалось по стенам, поминутно отправляя в рот изысканные закуски, о существовании которых я и не подозревал до сегодняшнего вечера. Громко обсуждая соревнования, люди напоминали одно жующее стадо, ведомое теми, кто сидел в центре зала. Приподнявшись на цыпочки, рассмотрел знакомую причёску — длинный хвост, кое-как скреплённый простой резинкой. Виктор сидел ко мне спиной, развалившись на стуле, тиская совершенно пьяного Поповича. Тогда я ещё не понимал, что означал тот жест, и энергичное поглаживание задницы показалось шуткой. Пили за Виктора, за его победу в Гран-при, шампанское больше проливалось на пол, чем в глотки, занятые восхвалением достоинств победителя. «Плисецкий, а ты здесь зачем?» Рядом нарисовался Димон, из массажистов, насильно оттаскивая за угол. «Меня пригласил Виктор!» «Ладно врать! На халяву пролезть задумал? А ну брысь отсюда, не видишь, у них самое веселье начинается?» Под быструю иностранную музыку Виктор, вдруг взгромоздившись на стол, принялся раздеваться. Я ахнул, не понимая, хорошо это или отвратительно. Вскоре его примеру последовали другие. В воздух полетели сорванные галстуки, потом рубашки, пиджаки. Массажист всё дёргал и дёргал меня, упрашивая уйти, чуть не плача, пугал Яковом. А я? В какой-то момент, вдруг отбросив от себя Димку, я бросился с головой в водоворот бесстыдства. Я же не пил, да и не жрал, если откровенно, весь день, и меня потащило, как прибой влечёт за собой мелкие камушки с пляжа. Как-то я очутился у ног Виктора, почему-то обняв его колени, закричал: «Он мой! Отойдите все!» А потом, разревевшись, уткнулся ему в ноги лицом. Они хохотали! Все хохотали! Даже вышедшие посмотреть уборщицы ресторана, официанты, обслуга. Глядя снизу вверх на обожаемого кумира, я только и мог произносить одно слово: «Мой, мой, мой…» Глаза слепили сотни ламп, слышались щелчки камер; я тогда не осознавал, что завтра во всех газетах появится позорная фотография, а если бы и знал, не отпустил бы. Наплевать! Виктор здесь, со мной! Тёплый, немного пьяный, добрый. Мой рай в его глазах, и я весь его. «Эээ… заберите этого». Виктор даже не назвал меня по имени, я был для него… «этот», один из миллиона поклонников. Он не узнал меня! «Я Плисецкий, Юрий Плисецкий!» Я кричал не переставая, пока меня волокли по залу под дружный одобрительный вой, по переходам, мимо кухни, где тушились и жарились ароматные блюда, где, выглядывая из своих нор, провожали встревоженными взглядами работники ресторана. Не особо церемонясь, секьюрити открыли дверь чёрного хода моей головой и слаженно бросили на чёрные мешки с мусором. Приземление вышло удачным, даже мягким — разве что неприятным. Измазавшись в протухшем соусе, я довольно быстро выкарабкался из помойки, кое-как слюнями отёр пятно на штанах. «Только бы Яков не узнал!» Это было единственное, о чём я думал, медленно идя обратно. В гостинице сразу принял душ, точно пытаясь смыть с себя позор, зажевал найденную в сумке чёрствую булочку, шлёпнулся в кровать и проспал до следующего утра без сновидений. Попович облажался, шлёпнувшись на простейшей связке, да так, что повредил ногу и не смог закончить программу. Выступая за ним, я не слишком старался — всё равно первый и никто уже не обойдёт. Хотел по обыкновению, отпрыгав стандартные прыжки, тихо слиться, как вдруг заметил человека, стоящего отдельно от всех на трибуне. Серебряные волосы, выбивающиеся из-под воротника, блеснули в свете софитов. «Четверной тулуп!» — взорвался стадион аплодисментами. Неужели, не заметив, я выполняю один из сложнейших элементов? «Юрий Плисецкий значительно повышает ценность программы, выполняя прыжки высшей категории». И я кричу ему, единственному человеку, которого люблю: «Ты смотришь, Виктор? Смотришь? Я не «этот», я…» «Тройной риттбергер, одинарный лутц и о… это невероятный четверной аксель!»

***

Почему болит голова? Почему лицо в липкой субстанции? Почему пальцы окрашены алым? «Придурок, — ревёт Яков, — ты ж себе башку разбил!» Я стою на коленях, опираясь одной рукой о лёд, чтобы не упасть; по подбородку, стекая, капает кровь. Музыка ещё играет. А его уже нет. Виктор исчезает так же внезапно, как и появился, и я снова остаюсь один, на пустом катке, в непроглядной российской чёрной ночи.