Кровь на льду не стынет.

С того раза у меня остался шрам, небольшой такой, с мизинец. Чуть выше уха. Не люблю, когда, забирая волосы, цепляюсь за него зубьями расчёски. Яков говорит, поделом, нехер выпендриваться было. А я думаю, смог бы, я бы докрутил чёртов аксель, не уйди Виктор с середины выступления… впрочем, чего вспоминать. Тем более что мы уже в аэропорту, багаж сдан, можно налегке побродить по кафешкам, поглазеть на местные забегаловки. Найдя одну, на мой взгляд, неплохую посадочную площадку, приземлился, удобно устроив ноги на стуле, стоящем рядом. — Не помешаю? — вкрадчиво спросил Виктор. Похоже, что последний час он следил за мною и только ждал случая. — Помешаешь, — попытался его отшить я. — А я думаю, нет. Знакомая улыбка, за которую я когда-то был готов выбить себе мозги, промелькнула на красивом лице. Раньше я молился на неё, теперь же лишь кисло ухмыльнулся, не опуская ног со стула. Виктор не стал спорить, взял другой от соседнего столика и сел напротив. — Всё не мог выбрать времени поговорить с тобой. — Ну да, занят кацудоном. — Юр, может, хватит? Что за травлю ты развёл на чемпионате? Ребята обижаются. — Плевал я на всех! Развели голубятню, смотреть тошно. На самом деле я хотел сказать, как рад видеть Виктора, как соскучился, как сам хотел подойти, спросить кое-что, вот только гордость не позволяла. — Я ведь зачем пришёл. Помнишь то шутливое соревнование между тобой и Юри, когда, не дождавшись результатов, ты сбежал? — Не сбежал, просто мне стало неинтересно. — Победил ты. Виктор снова улыбнулся, и по мне словно ток пустили, во рту пересохло. Найдя на столике высокий стакан с апельсиновым соком, я залпом выпил его до дна, с грохотом поставив на место. — Врёшь! — Нет. Просто ты ушёл, что же нам оставалось делать. — Тогда почему… — Почему я остался в Японии? Скажу только тебе, по секрету: я влюбился, и думаю, это серьёзно. — В жирную размазню? Который шага не может сделать без твоей поддержки? Откинувшись на спинку стула, Виктор рассмеялся, хотя глаза оставались серьёзны, даже грустны. Как часто он вот так лицемерил: перед Яковом, перед друзьями, передо мною, наконец. — Ну-ну, всё не можешь смириться? Я думал, ты отходчивый. Ну извини, могу я хоть в чём-то не оправдать твои планы. — Нет у меня никаких планов, — начал я и, решив, что Никифоров поймёт меня неправильно в смысле чувств, быстро добавил: — В отношении твоего тренерства. Мне и Яков сгодится. — И всё же обижен. Ну, не надувай свои миленькие губки, от этого ты становишься невыносимо милым. Так и хочется затискать. — Ты зачем пришёл? Желая остановить поток пошлостей, к тому же убитый новостью о выигрыше, я спросил, не надеясь на правдивый ответ. Немного смутившись, Виктор вытащил небольшой свёрток и положил на стол.  — Передай Кирюхе, я слышал, у него свадьба намечается. Вот, так сказать, подарок. Часы. — Обойдётся Кирюха и без твоих пидорских подачек. У всего есть предел. Сразу после моей последней грубости Виктор замолчал и, сбросив маску весёлости, нервно пробарабанил ногтями по гладкой столешнице. *** Кирюха был свой парень на все сто. После пяти лет занятий у Якова от группы в двадцать человек остались мы двое; тогда тренер, почесав затылок, признал очередной провал своей педагогической школы. «С завтрашнего дня будете тренироваться со взрослыми. И не опаздывать». Мы переглянулись, не веря услышанному. Обалденно, выйти на лёд с такими авторитетами, как Никифоров, Попович, Гончаров! Похоже, Кирюха разделял мой восторг и от радости даже закружил по катку. В общежитие мы бежали, не разбирая дороги, по пути купили мороженого и сожрали в доли секунды, несмотря на то, что на улице стоял декабрь. Не могли дождаться мгновения, когда как опытные фигуристы войдём во взрослую раздевалку, строили планы; знал бы я тогда, чем всё закончится. Кирюха… Это сейчас он серьёзный, молчаливый, а раньше приколист был, я за ним едва поспевал. Волосы кудрявые, глаза сумасшедшие, как начнёт придуриваться, животик надорвёшь. Вот и тогда, войдя, как гаркнул: «Прошу встать! Идут будущие чемпионы». Все, кто находился в раздевалке, захохотали, а стоящий ближе всех Дворжецкий отвесил мне подзатыльник. «Заткнись, малявка». Нет, ну обидно же: орал Кирюха, а врезали мне. Я уже хотел начать с ругательств, как вдруг увидел Виктора у дальнего ряда шкафчиков и замер. Видеть его, в одной майке, в каких-то домашних мятых спортивных штанах, лохматого… «И чего застрял?» — донёсся словно издалека голос Поповича, его я немного знал по совместным тренировкам. «А… я… это, а куда?..» «Вон, у стены. Слышь, Витька, у тебя тут ещё один обожатель нашёлся». И он появился в просвете среди шкафчиков, между пыхтящими переодевающимися парнями, такой простой, близкий. Кажется, я даже слезу пустил. Протянул руку. «Будем знакомы, я Виктор Никифоров». «Плисецкий, тот самый». «Подожди, это ты на юниорских разбился?» О спасибо, спасибо, он помнит! Едва ли не запрыгал на месте, всё ещё боясь протянуть руку в ответ. А Виктор спокойно продолжил: «Я же голову твою поддерживал, когда зашивали. Ты, наверное, не помнишь, был без сознания. Прямо на льду швы накладывали». Никифоров?! Мою голову?! Чёрт, почему я не знал! «Спа… спа… спаси… спаси… бо». «Не стоит. В следующий раз будь осторожнее, не прыгай четверной, если не уверен». Сказал и отошёл, так и не подав мне руку, а я, как дурак, всё не мог переварить в башке картину — вот Виктор стоит перед мною на коленях, держит меня, может, даже смотрит с беспокойством. Ой, как классно! «Кирюха!» Опа-чки, и я спустился на землю, — нет, ну ни фига себе, он обнимается с Виктором! Тут я завис окончательно, и только голос Поповича обозначил ситуацию: «Кирилл, как ты вырос! Смотрите, ребята, наш Кира стал просто смак!» Не будь я тогда в ступоре, может, и понял бы намёки, но… он… с… Виктором! «Эй ты, недоносок, ещё раз прикольнёшься насчёт брата, мозги вынесу». Уф, ну надо же, оказывается, Кирюха — двоюродный брат Виктора, только держал это в тайне, боясь, что их будут сравнивать. Да я же с ним за это ещё крепче дружить буду! Полный далеко идущих планов (а я разработал их в один час и на всю жизнь), я поплелся на лёд. Ни крики Якова, ни насмешки уже не трогали, я был полон любовью к такому прекрасному доброму Виктору, брату моего самого близкого друга Кирюхи. Как откатался, не помню; только теперь мечта, ранее неосуществимая, тренировалась со мною на одном катке, и всё, что я мог видеть — только её. С каждым днём наши отношения становились ближе, Виктор позволял мне застёгивать свой костюм; в свою очередь, учил шнуровать коньки; если Яков разрешал, страховал в прыжках. Тогда я узнал, как теплы его ладони, как надёжны руки. Дни летели незаметно, я не мог говорить ни о чём, кроме как о Викторе, даже десяти часов тренировок не хватало, чтобы утолить мою жажду в нём. Поэтому вечерами, забаррикадировавшись на постели в общежитии для спортсменов, просматривал записи Кирюхи с выступлениями кумира, даже пытался подражать. Какой же я был мудак!!! Не замечал, как улыбка уходила с лица лучшего друга, как он временами вскакивал и убегал, когда я раз за разом рассказывал о новых элементах, выученных с помощью Виктора. А потом случилось «это». Не хочу вспоминать, потому что, как только подумаю, начинаю трястись от злости. Будь рядом этот подонок Гончаров, придушил бы урода! Надеюсь, в Канаде он каждый день видит в зеркале оставленный мною шрам да вспоминает, как Виктор бил его. На майские праздники многие разъехались по домам, и на катке почти никого не осталось. Кирюха с братом тоже собирались к себе в Питер, у меня, живущего ближе всех к Москве, оказался самый маленький отпуск, и в тот день, который должен был стать последним в сезоне, я расслабленно прокатывал старую программу, особо не стараясь, убивая время. У бортика Виктор о чём-то лениво спорил с Яковом; обычное такое утро, когда не надо никуда торопиться. Кирюха задерживался в раздевалке, а кататься одному было стрёмно, и потому, немного обождав, я решил его поторопить. Крикнув Виктору, что пошёл, я выбрался за бортик. Не желая греметь лезвиями, сбросил коньки и в одних носках потрусил в раздевалку. Поначалу даже не врубился в увиденное: думал, Кире плохо, а Гончаров ему помогает — так тяжело они сопели и как-то странно двигались. В Гончарове было не меньше восьмидесяти килограммов, среди всех он был самый крупный и мог бы запросто убить одним ударом. Вот только у меня в тот момент мозг вырубился, я взлетел ему на загривок, вцепился зубами в шею, а сам пытался оторвать его руки от Кирюхи. Он меня пятернёй за волосы ухватил и давай драть. Да вот хрен тебе я отцеплюсь… Я думал, что перегрызу ему горло. Сколько мы так боролись? Недолго, может, от силы минут пять, только почувствовал, что меня кто-то спокойно снял и сказал: «Плисецкий, уйди». Незнакомый, страшный до жути голос. У меня и так волосы дыбом стояли, а тут и последние задёргались. Я почувствовал, что кто-то разжимает мне челюсти, сведённые, точно у бультерьера, и относит на лавочку, сажает спиной к происходящему, велит смотреть на стену. Яков тогда в интервью соврал, будто бы Гончаров упал на сложном элементе. Врачи насчитали несколько переломов рёбер, отбитые почки, сотрясение мозга и прокушенную шею — последним я очень гордился. Кирюху в тот же день Виктор увёз домой, не дав нам даже перекинуться парой слов, и сам долго не появлялся на катке. Я боялся, что его посадят, каждый день спрашивал Якова, тот неизменно отвечал, чтобы я не совался не в своё дело и держал язык за зубами. В сентябре Виктор вернулся, бледнее, чем обычно, и с короткой стрижкой, и сказал, что отныне комната в общежитии вся в моём распоряжении. Я хотел спросить, но постеснялся, а потом мы никогда не говорили на эту тему: он готовился к очередному чемпионату, я откатывал квалификацию, — короче, оба делали вид, будто бы ничего не случилось с Кирюхой. Только как-то по весне, в день его рождения, я купил кружку и попросил Виктора передать. Спустя неделю пришло короткое смс: «Спасибо». К весне установилась не так чтобы переписка, а просто поздравляли друг друга с праздниками. Поэтому я очень удивился, увидев Кирюху недавно, когда перед отлётом в Барселону он вдруг нарисовался в толпе провожающих и помахал мне рукой. Рядом стояла симпатичная девушка, наверное, они встречались. «Ты выиграешь!» Ну не западло ли? Единственный, кто в меня поверил — это он! *** — Эй, ты меня слушаешь? — Виктор, оказывается, уже полчаса что-то втирал о своих планах на предстоящий сезон. — Мне пора, — пошарив по карманам, я выгреб мелочь, не глядя, бросил на столик, платя за сок, и рванул прочь. Не переношу, когда кто-то видит меня разнюнившимся. Сюрприз подкрался незаметно: проходя паспортный контроль, я заметил Отабека. С ним у меня установились какие-то непонятные отношения. Ну прокатились пару раз на байке, ну потусовались в клубе, ну посмотрели на закат с крыши а-ля «бессмертного творения Гауди»; так все почему-то решили, что у меня с ним роман. Поглядывая на его спину в свободной чёрной куртке, я начинал злиться, понимая, что неспроста он здесь. — А, Юрий, привет. Я в Москву, надо проведать старого друга. Полетим одним бортом. Ты не против? Как всегда чуточку ироничный, и спокойный, аж до жути. — Мне какое дело, тебе надо — ты и лети. Слова Беки о друге царапнули по сердцу ревностью. Хотя я не подал виду и постарался выглядеть как невозмутимый засранец, в конце не выдержал: — У меня три места, можешь занять одно. Если хочешь. И довольный освободившимся окошком, едва ли не сунул в лицо таможеннику свой паспорт. Бека — казах, типа нашего гастарбайтера, но сумел пробиться в спорте, и потому сейчас его имя знает каждый, кто интересуется фигурным катанием. Звёзд с неба не хватает, были промежуточные победы на этапах, благодаря им он входит в десятку лучших, и всё же… с ним единственным мне хочется быть самим собой. Буркнув для приличия что-то вроде приветствия, я уселся у окошка, намереваясь большую часть рейса проспать. Врубил музон в наушниках, глубоко засунул руки в карманы толстовки, короче — отгородился от внешнего мира, и не потому, что боюсь взлетать. Просто мне по приколу. — Хочешь конфетку, чтобы уши не закладывало? — Чё? Бека вынул один из наушников и, с невозмутимым видом раскрыв мою ладонь, положил на неё «сосалку». Я хотел возмутиться, но передумал: того глядишь, он сам и развернёт, и в рот засунет, с него станется. И вообще, с чего бы расселся здесь? Блин! Я сам его пригласил, вот и мучайся за длинный язык! Не зная, куда выбросить фантик, я принялся облизывать леденец, слушая шум работающих турбин. Смотреть на Отабека было стрёмно, я трижды проклял себя за предложение, а он всё так же серьёзно, будто бы совершая подвиг, вынул мятый фантик и отдал проходящей стюардессе. Чёрт, чёрт, чёрт! Он задержал мои пальцы в ладони — наверное, почувствовал, как меня выбешивает его присутствие, оттого постарался успокоить, чем ещё сильнее разозлил. — Держись за меня. Сказал, нагнувшись к уху, тихо, так, чтобы не услышали сидящие сзади Яков и Барановская. С какой стати я должен за него цепляться?! А он, словно получив ответ, насупился; не отпуская руки, просидел несколько минут неподвижно. Мне тоже расхотелось дёргаться — в конце концов, я выгляжу глупо, пытаясь с ним сладить. Слабо шевельнув пальцами, я хотел освободиться, Бека только ещё сильнее стиснул ладонь, и вдруг поцеловал её. Вот так просто взял и поцеловал; у меня даже ругательства застряли в глотке, когда он, наклонившись, быстро чмокнул руку. И выпрямился, будто бы ничего не было. Я сидел с прибалдевшим видом, не зная, как реагировать: дать ему в зубы или не дать? По проходу провезли соки, стали опрашивать, кому какой, Барановская велела пить томатный, а себе взяла яблочный; я, всё ещё находясь в прострации, послушно выпил предложенное, даже не поняв вкуса. Я же не из этих? Или нет? Или да? Чёрт! Да что с этим грёбаным миром происходит?! Отабек, наконец, отпустил мою руку и бросил прищуренный взгляд, наверно, оценивая реакцию. — Ещё раз так сделаешь — огребёшь, понял?! — Понял. Вот и поговорили. Надувшись, я воткнул свой наушник на место, желая хоть как-то спрятаться от радостного чувства, и сквозь дремоту почувствовал, как Бека переплетает свои пальцы с моими. Врезать бы ему по морде… ладно… ещё успею.