Кровь на льду не стынет.

В юрте тихо. Тихо и тепло. Муж сидит у огня. Мастерит что-то. — Бека, я разыскал тебя! — Юрка, ты сумасшедший. Пройти пешком по хребту, где и конному сложно проехать без приключений… — Подумаешь! Я шёл к тебе. И кто бы мог меня остановить? — Действительно, ты снова доказал свою солдатскую сущность. У тебя не только глаза воина — у тебя его сердце. — Знаешь, сейчас у этого воина трясутся все поджилки. Я боюсь, Бека. Боюсь как никогда. — Кого же? — Тебя… себя… не знаю. Я боюсь нашего будущего. — Оно возможно? — Для меня — да. Бека мягко улыбнулся; бросив вязать ремённую плеть, подошёл и сел рядом с кроватью. — Ты видишь наше будущее? Какое оно? — Замечательное! Я всё продумал, пока шёл к тебе. Прикинь, я останусь здесь, научусь ездить на лошади. Бараны там всякие, буду пасти их с тобой, жить в юрте… От волнения я начал путаться в словах; я хотел как можно быстрее прояснить всё и сразу. — Не получится. Ты звезда мирового значения, твоё место — на золотом пьедестале почёта. — А ещё я твой муж, хотя и бывший. И калым я, между прочим, возвращать не намерен! — Значит, остаёшься? — Значит, остаюсь. И если ты снова исчезнешь — найду, ноги переломаешь — поползу, прикажешь умереть — умру. Хотел наговорить ещё чего-нибудь пафосного, типа… ну всякое такое… ага, не тут-то было, неужели я не знаю Беку! Сгрёб, схватил, рот заткнул поцелуем — и правильно, к чёрту слова! Они всё портят! Пальцы запутались в его отросших густых лохмах, я вдохнул родной запах: от мужа пахло полынью, свежим ветром и немного шерстью овец. Обветренные щёки были жёстки, губы твёрдые. С яростью жаждущего человека, добравшегося до источника, мы соединились в объятиях, так, словно изначально были одним существом. И ни о чём больше не говорили, не вспоминали и не жалели, исчезло всё: только два сердца отчётливо выбивали ритм любви во вздымающихся грудных клетках. — Ты один здесь?! — едва дыша от первого напора, забеспокоился я. — Можно повесить на дверь волчий хвост, и тогда никто не войдёт. — Так чего же ты ждёшь! И пока Бека ходил, я быстренько скинул все имеющиеся шмотки, затолкал под кровать грязные ботинки, встретив его а-ля «бесстыжая девственница». Муж не стал раздумывать, и мгновение спустя к загаженным ботинкам добавились его скрипучие сапоги. Раскинувшись на жёстких подушках, я принял Отабека, сжал изо всех сил, чтобы тот понял: люблю! И как же я его целовал! Думал, совсем крыша съедет. Короче, трах вышел просто отпад! Мне даже показалось, что в первые месяцы мы так не трахались, с таким отчаяньем и с такой нежностью. Бека как бы обезумел и, не останови я его громкими воплями, наверное, залюбил бы насмерть. — Кто-то подъехал! Я слышу стук копыт. Казах поднял взъерошенную голову, непонимающе уставился на меня. — Показалось. Продолжим! — Да нет! Там кто-то ходит! — Плевать на всех! Два года воздержания! — Бека!!! Короче, с Азаматом мы встретились только к концу следующего дня. Я, понятное дело, валялся как шланг, накрытый не только всеми имеющимися одеялами, но ещё и волчьей шкурой — зачем, непонятно. Слушал в маленькую щёлочку разговор братьев. — Судя по задушенным сусликам, Плисецкий здесь, как и его зверь. — Кот знатный, весь в хозяина. Казалось, они специально говорят на посторонние темы, не решаясь приступить к главному. Бека разогрел чай и кормил старшего родственника чёрствыми лепёшками. — Ты как думаешь поступить? Оставаться здесь слишком опасно. Слух о наглом русском уже разошёлся по стойбищам. — Это плохо. Я думал немного подлечить Юрку кумысом, но, видно, не получится. — Бери мою лошадь, и чтобы завтра духу вашего здесь не было. Немного помолчав, Азамат добавил: — Вот не понимаю, Бек, почему? Почему именно он? Разве мало красивых девушек? С любой ты бы мог создать семью, не прятался бы как преступник, не позорил нас! Не скитался по чужим странам! Бек, ещё есть шанс, подумай, русский погубит тебя: он больной, и головой и телом, злобный, требовательный! Бек, ты же был с ним несчастлив! Хочешь новых страданий?! — Я люблю его, и на этом покончим! — Братик! Одумайся! — Прошу, выйди. Нам надо собраться. — Выгоняешь единственного человека, который вас спас, обрядил твоего парня в свадебное платье своей жены, уверил всех, что он девка, хотя и довольно страшненькая?.. — Я не забыл, Азамат, и благодарен. И ты прав, нам надо убираться. Видно, тяжело давался Беке разговор, и всё же он остался на высоте. Морщась от боли, я с трудом натянул штаны; едва переставляя ноги, выполз в степь. — Тигр, Тигр, мы уезжаем. У коновязи возился Азамат; заметив меня, коротко бросил, сквозь зубы: — Обидишь брата — убью. — И тебе приятного дня, — зашипел я, готовый, несмотря на согнутую чуть ли не вдвое спину, намного размять кулаки. Казах вдруг одним прыжком оказался рядом, схватил меня за грудки, свернул ткань куртки в кулаках и заорал в лицо: — Не смей издеваться над ним! И исчез: ну реально выпал из поля зрения. Потом я только понял, что это муж свалил его одним ударом в плечо и, подхватив меня, понёс на руках к лошади. — Бека, Бека, давай скорее смоемся, — ныл я, поглядывая исподтишка, как оглушённый Азамат поднимается, пытаясь понять, отчего вдруг оказался на земле. — Юрка, мы уедем! Ты прав: нам здесь не жить. Удержишься в седле? — После твоих ночных выкрутасов? — Прости, я дурак! — Ничего, смогу. Только Тигра надо найти. Собрались быстро; не успел Азамат окончательно прийти в себя, как мы уже скакали во весь опор к перевалу, по которому два дня назад я пришёл пешком. Вцепившись в куртку на спине, ехал кот, время от времени принимаясь завывать, — видимо, прощаясь с сусликами, — но в целом держался правильно, не выпендривался и убежать не стремился. Бежали мы какими-то тайными тропами, о которых, наверное, знали только местные чабаны; время от времени Бека приказывал мне слезть со спины взмыленной лошади и идти рядом. Пару раз нам реально пришлось уходить от погони: не знаю, имели ли те люди намерения нас прикокнуть, но стреляли они прицельно; и когда в третий раз Бека, натянув поводья, стал пристально всматриваться в горизонт, я понял — дело дрянь. — Юра, прыгай и ложись на землю! — Бека! — Не время спорить! Я уведу их! И вернусь! — Не вернёшься — умру! — Жди! Спихнув меня с лошади, Бека резко сменил направление и помчался наперерез всадникам. Я упал в густые заросли тюльпанов, в кровавые алые цветы, столько раз приходящие ко мне в кошмарных видениях и снах; закопался в них, скрылся в густой листве. — Бека, Бека, — зашептал, как когда-то в аэропорту, — Бека! Я дрянь, знаю, я сволочь, и это правда, я преступник и убийца, я вообще не заслуживаю жить, но Бека, ты… ты достоин самой лучшей доли. И если для счастья тебе нужен я, то я буду ждать! Стемнело, муж не возвращался; я по-прежнему лежал не шевелясь, притаившись, слушая, не раздастся ли в степи ржание лошади. Было холодно, куртка промокла, очень болела спина; вскоре я заметил, что от трения об седло у меня открылось кровотечение. В штанах и ботинках противно захлюпало. — Ничего, Тигр, ничего. Он придёт, он найдёт нас… Дул пронизывающий ветер, с воплями по степи носились какие-то птицы, орали, точно хоронить меня собрались. — Ничего, Тигр, он вернётся! Утром выпала обильная роса; я облизал руки, чтобы хоть как-то утолить жажду. Не помогло: кажется, у меня поднялась температура, потому что враз стало жарко, хоть раздевайся. Я лежал, не шевелясь. — Он придёт, я знаю. Надо ещё немного подождать. Потом почему-то было темно; наверное, я потерял сознание. И только прикосновения шершавого языка, жёсткого, как наждачка, привели в чувство. — Фу, Тигр, ты совсем сбрендил? Прекрати вылизывать! Стой! Почему светло? День? А была же ночь? Цветы смеялись надо мною, склоняясь всё ниже и ниже, вытягивали из меня все силы. Засыпанный красными лепестками степных тюльпанов, я умирал в чужой стране, на поле, залитом ненастоящей кровью. — Неправда! Я не сдамся, я выйду на лёд, я снова и снова буду побеждать! Зарычав, опёрся локтями о землю, сминая гордые стебли тюльпанов, пополз. На зубах скрипел песок, в горле першило от грязи, но я не останавливался. Я знал, и я желал. Роя обломанными ногтями землю, я вырывал тугие, налитые соком луковицы тюльпанов и жрал их, утоляя одновременно и жажду, и голод. Они не властны надо мною, они всего лишь слабые цветы! На четвереньках, падая и поднимаясь, преодолел, как сказали позже, пять километров. Беке пришлось едва ли не бегом нестись по следу, по взбаламученной рыхлой земле, и когда он увидел меня: грязного, измученного, сумасшедшего, — то, упав на колени, только и смог, что заплакать, закрывая лицо руками. Он нашёл, бросив лошадей, вернулся пешком спустя двое суток, поднял на руки и понёс. Он не просил прощения — он просто тащил меня, не разжимая объятий, глотая радостные слёзы. Уже в аэропорту, посетив медкабинет и получив нужную помощь, вытерпев два больных укола, снявших начавшееся заражение крови, я спросил его: — Ты со мной? — До конца дней. Мы вернулись в Канаду, в квартирку, которую Беке хватило ума не продавать, завели хозяйство. Финансы первое время «пели романсы», и муж даже временно устроился в местный супермаркет — грузчиком. Каждый вечер мы ели принесённые им просроченные, по их канадским меркам, продукты, а по нашим — очень даже свежие! И жили замечательно, я катался каждый день; кстати, из тумана вынырнул Туманов, и заявил: дескать, я его лучший ученик, и он собирается посвятить всего себя… короче, пришлось взять. Тут Барановская нарисовалась, за ней Яков, обслуга подкатила, дядя Серёжа потрепал меня на макушке и сказал: «Ну куда ты без нас! Короля делает свита!» Ага, а мне нужен только один человек: грязный, усталый, с порезанным пальцем и синяком от ящика под коленом. Который ждёт каждый вечер дома, приготовив самое вкусное блюдо — жареную картошку. Ночами Бека невероятно нежен; накануне отбора мы вообще не занимались сексом, так, всякие глупости, конечно, были, но чтобы серьёзно — ни-ни. И почти не ругались — ну, может, пару раз; и всё-таки я чувствовал, что казах несчастен, хотя он никогда не показывал мне своей грусти, — но я же не придурок, понимал. — Бека, а ты не хочешь выйти на лёд? Хотя бы в показательных? — Не хочу. — Ты трёхкратный чемпион мира! — Это не имеет сейчас никакого значения. — Но почему? Зачем ты хоронишь себя? — Кто тебе сказал? Я счастлив, как никогда! — Неправда! Почему ты не смотришь мои выступления, не спрашиваешь о победах? Не поверю, что тебе всё равно! Что с тобой, Бека? Муж в таких случаях старался перевести разговор в иное русло, всячески увиливал, пока однажды я не припёр его к стенке в прямом и переносном смысле, зажал в угол и, немигающе уставившись в лицо, спросил напрямки: — Боишься? — Боюсь, — так же прямо ответил он и, схватив меня, крепко прижал к себе, беспорядочно целуя в висок. — Боюсь потерять, я каждую минуту думаю, вдруг… — Я разобьюсь, как Айгуль? — Да. Я боюсь увидеть кровь на льду — кровь моего любимого, самого дорогого человека в мире! — Кровь сильнее льда, Бека. Она всегда победит! Она растопит лёд и превратит его в воду! Поэтому не бойся, со мною такого не произойдёт. Слабо улыбнувшись, казах нежно отстранил меня, погладил по щеке. Его глаза выражали даже больше, чем он смог бы сказать словами. — Юра, я обязан Айгуль жизнью. Она упросила меня не умирать после того известия, сказала, что моя смерть никому не принесёт пользы, а жизнь спасёт. И я подумал и отложил, и… дальше ты знаешь. Кого же, как не её, я должен был благодарить за новую встречу с тобой? За нашу теперешнюю жизнь? — Мы могли бы поддержать черномазую… извини, Бабетту. — Я посылаю ей небольшие суммы. Ты ведь не против? — Не против. Кстати, ты говорил, что Айгуль вышила мне свадебную безрукавку. Как думаешь, если я надену её, это станет уместно? — Думаю, ей будет очень приятно. Мы одновременно замолчали, и точно на нас повеяло могильным холодом: запахом места, откуда не возвращаются. На днях было объявлено о свадьбе: скромной, без помпезности. Всё-таки второй брак, на этот раз на чужбине. Я даже фамилию сменил и стал Алтын-Плисецкий — «золотой Плисецкий», звучит очень символично, так и подписал брачное свидетельство спустя пару недель в местной мэрии. Бека был тогда в чёрном строгом костюме, негласно взятом напрокат у всё той же мамули Барановской и ранее принадлежащем Жоржику, я — в светлом, облегающем смокинге. С алыми тюльпанами в букете. Настоял именно на этих цветах. Пресса — ну куда же без неё — описала всё в лучшем виде, фотки разбежались по интернету. Кстати, чернож… Бабетта приезжала, рыдала и прижимала лицо Отабека к своей необъятной груди, а мне исподтишка грозила кулаком. Короче, повеселились знатно; утром болела голова и кое-что пониже, но это всё мелочи. — Ты выполнишь одну мою просьбу? — Всё что угодно, — устало пробормотал муж, отдыхая лёжа на спине и улыбаясь в темноту. — Поклянись! — Клянусь. — Серьёзно? — Очень серьёзно! Я набрался смелости, приподнявшись на локте; лёг щекой на грудь, слушая, как бешено колотится сердце. — Хочу, чтобы ты вышел на лёд! Вместе со мною! И закончил ту произвольную! — Твою программу? — Нет, твою! Ту, которую ты недокатал с Айгуль. — Невозможно! — Ты обещал! — Я не могу! Ты не понимаешь. Прошу, не надо! — Надо! И я не разобьюсь! А ты, наконец, перестанешь чувствовать вину! От волнения Бека подскочил на кровати. Сел, вцепился обеими ладонями в длинные чёрные волосы, словно готовясь их все повыдергать. — Я знал о риске, я должен был быть вдвое внимательнее! — Это была всего лишь трещина во льду, с каждым может случиться. — Но случилось с нами. Я убил Айгуль! Не проси, никогда! — Слабак! Развернувшись, я влепил Отабеку такую сочную оплеуху, что звон пошёл по спальне. — Размазня! Ты не побоялся жениться на мне! А воспоминаний своих испугался? Если бы я так себя вёл, был бы давно в могиле! — Юра… — Завтра я повторю прыжок Айгуль, с тобой или без тебя! Я докажу, что страхи не имеют над нами власти! Счастливо оставаться! Грациозно запахнув на талии длинную простынь на манер римских патрициев, я гордо поковылял в гостиную, на диван. Сказать-то сказал, а сам подумал: а кто сможет повторить ту программу? В принципе, можно попросить Милиного партнёра, парень он вроде ничего, мускулистый. Если спросит, что мне за блажь, получит в морду. Короче, утром, натянув спортивки и тонкую футболку, как обычно размялся, поработал приземление на батуте. Димка-массажист мне ноги отрихтовал, хоть сейчас прыгай; и был готов уже обратиться к соотечественнику, как вдруг увидел его. Бека был в своём прежнем костюме, простом, немного мешковатом. Острозаточенные коньки блеснули и отразились в ледяном покрытии. — Тебе нужен партнёр? — Агась, подыскиваю. — Сгожусь? — Ну, не знаю, а поспеешь за мною? — Буду стараться. И в принципе, чего кота за яйца тянуть? Врубили музон, разогнали с катка тренирующихся. Я, конечно, не баба, но чего не сделаешь ради мужа; и, когда его ладони легли на талию, только прижался к нему, чуть плотнее, чем следовало. Мы выполнили почти все необходимые фигуры, даже вращения удались, хотя руки Беки дрожали, когда он опускал меня в свободный полёт. Приближался тот самый злополучный вылет: трижды я должен был обернуться вокруг своей оси с высоко поднятой рукой и приземлиться, откатившись далеко от партнёра. Дыхание мужа участилось. Я видел, как он борется с собой, не останавливая выступление. — Бека, давай! И он смог: отточенным движением придал мне такую амплитуду, такой вращательный момент, что я на мгновение превратился в волчок, взлетел над катком, как птица. Даже страшно стало, холодок пронзил все мышцы; а дальше, как в замедленной съёмке или даже нет — как в ночном кошмаре — я медленно приближался к земле, не видя, лишь чувствуя неизбежность обледенелой безжалостной арены. Оставшийся внизу Бека протянул руки, чтобы подстраховать. Зря! Я всё быстрее и быстрее падаю, и дух захватывает от ужаса! — Юрка! — закричал Бека, и я очнулся. Чудовищное напряжение обрушилось на полусогнутую правую ногу, но я… я удержался!!! Выехал!!! Я, сделав простенькую либелу, выписал идеальный круг и, зацепившись шипом за лёд, резко остановил движение. — Видел?! Теперь ты понял?! Не стесняясь, Бека подхватил меня, поднял над головой и несколько минут кружил по площадке. Его обветренное лицо стало красным от пережитого, и я, не выдержав, наклонился, достав его губы своими, поцеловал: и насрать, что о нас скажут люди! Мы сделали, смогли. Преодолели все страхи и сожаления, и теперь мы будем жить дальше. *** — Показательное выступление чемпиона мира, олимпийского чемпиона и чемпиона Европы Юрия Алтын-Плисецкого! Русский монстр катается под музыку, созданную лично для него и имеющую название «Добро пожаловать в безумие»! — раздался в динамиках голос комментатора. Трибуны отреагировали криками и аплодисментами. Невысокий стройный парень в малиновом узком пиджаке и обтягивающих брюках «с искрой» появился у бортика. Сотни камер всех спортивных телекомпаний снимали каждое его движение, каждый поворот головы, жест руки, улыбку, загадочно таящуюся на бледных губах. — Готов? — спросил тренер. — Готов. — Ну, с Богом. Стукнула дверка, стальное лезвие скользнуло по застывшей корке. Под грохот и овации трибун он выехал в самый центр: маленький, но слишком заметный в белом пространстве арены. Волосы собраны на затылке, отчего так сильно выпирают худые скулы, на носу чёрные очки. Он, как и его музыка — резок, порывист, он преступен! Преступен грацией, красотой! Он врывается в мир, неподвластный другим, он живёт в нём! Он попирает все законы и утверждает свои — четверной аксель! А следом ещё один, и ещё, словно нет предела возможностям, словно он уже не человек! Прыжки, от которых кружатся головы зрителей, под оглушающий рёв низких басов, приземления без единой ошибки, и снова в бой, неравный, не оставляющий и капли сомнений — Юрию Плисецкому подвластно всё! В какой-то момент он одним движением срывает с плеч пиджак, бросая его на лёд, подальше от себя. Вращения, сразу пять, с переменой ног и положения корпуса; «Разве такое возможно?!» — кричат, перекрывая шум трибун, комментаторы, а люди не успевают следить за хитросплетениями тела, и для них сейчас свершается нечто сродни волшебству. Достигнув, казалось бы, наивысшей точки накала, русский фигурист вдруг останавливается! Невероятно! Что может замедлить его бешеный ритм? Человек, ждущий у бортика. В чёрной кожаной куртке, со взглядом, полным обожания. Они смотрят друг на друга, и, приняв немое решение, Плисецкий швыряет чёрные очки в зрителей: сидящие в первых рядах вдруг видят его глаза — зелёные глаза тигра в обрамлении густой туши; эти глаза словно издеваются, говоря: «Я вас ещё не поимел, суки! Смотрите!» Он протягивает руку Отабеку, и тот срывает с него перчатку, вторую стаскивает зубами. Никто не удивлён, все мало-мальски сведущие в фигурном катании знают: эти двое вместе не только телами, но и душами, оттого красивый жест вызывает только аплодисменты. И, отвечая, Плисецкий вдруг выдаёт такой подкат, от которого кровь леденеет в жилах: разогнавшись, опускается спиной на лёд, изгибается почти в кольцо и скользит на одной согнутой ноге, немного поддерживая тело пальцами. Они захлёбываются, они хотят кричать — и не могут! Отабек глядит строго, готовый во мгновение преодолеть разделяющее их пространство, подстраховать, подхватить, подняв на руки — спасти! Но его помощь не требуется: выйдя из сложнейшего элемента, русский выполняет другой, теперь уже чертя кончиком конька глубокую борозду; наклонясь к вытянутой ноге полностью, едва ли не носом упирается в колено. Всё! Они не могут больше восхищаться: зрители опустошены, наполнены впечатлениями, как некие сообщающиеся сосуды раскалённым опьяняющим вином, они тяжеловесны, они хрупки. Никому не под силу вынести безумие Юрия, который чертит и чертит магические фигуры, превращая, подчиняя, насилуя. Он монстр! Он чудовище! Он Плисецкий! Сложив пальцы пистолетиком, Алтын стреляет , смешно, по-детски, играючи. И то, что властвовало над всеми, вдруг разбивается о невидимую несуществующую пульку, рушится на взлёте очередного прыжка. Подбитый любовью, зверь исчезает; на холодный лёд падает человек, и только белая рука указывает, куда пришёлся удар. Сердце! Тишина. В молчании Отабек помогает Юрию подняться, накидывает на голые плечи свою согретую телом куртку и везёт к бортику. Им преподносят цветы, тренер хлопает по плечу. Парень из обслуги суёт бутылку с водой. Тишина. Молчат комментаторы, молчат зрители; в заворожённой мгле, готовой вот-вот лопнуть, как мыльный пузырь, они идут к скамейке прессы. Пальцы скрещены, плечи соприкасаются. — Почему молчат? — Неважно. Сегодня я видел божество, а до остальных мне дела нет. Взрыв восхищения, овации. Завывания журналистов. Банкет. Поздравления, награждения, пресс-конференция. Цветы, восторженные поклонники, фанаты и фанатки; но всё это не имеет для этих двоих значения, их мир не для всех. — Хочу тебя! — У нас есть пятнадцать минут до награждения! — Так чего расселся? Не сняв сценического костюма, а только приспустив узкие до невозможности эластичные брюки, Плисецкий самозабвенно занимается любовью с мужем, зная, что у двери в это время стоит верный Яков и орёт матом на Туманова, так, чтобы никто не услышал ненужных звуков. В сторонке плачет Барановская, размазывая тушь по щекам; дядя Серёжа ворчит: «Коньки бы сняли, нехристи окаянные»; а в далёкой Японии в одинокой квартире сидит перед экраном Юри Кацуки и пьёт горькое, хмельное саке, — потом, щёлкнув пультом, выключает телевизор и ещё долго ругает проклятых русских, пока, измождённый чужим счастьем, не засыпает на диване.