Кровь на льду не стынет.

«Видишь ли, — Жоржик, как живой, уселся рядом с неизменным пузырём водки в руках, — в определённый момент каждый из нас идёт на сотрудничество с органами: ну, хотя бы ради собственной безопасности». В Токио завершились соревнования: завершились моей победой и скромным празднованием наедине с куратором и полным баром выпивки. «Ты же сказал, меня будет защищать Середа». «Может, будет, а может, и нет. Насколько я смог понять, у него несколько иные планы». «Значит, я останусь беззащитен?» «Ну, не реви, малыш, не всё так печально. У тебя есть тот, кто никогда тебя не покинет, и всегда будет на твоей стороне». «И кто же?» «Ты сам! Быть собственным куратором предлагается не каждому, но мы решили доверить тебе эту миссию». «Я не смогу…» «И ещё как сможешь. Тем более я научу тебя некоторым штукам. Например, убивать, не оставляя следов, умело подставляя других людей под обвинение». «А как я с этим буду жить?» «Просто замечательно, тем более что каждый раз ты будешь забывать содеянное и искренне радоваться или сожалеть, тем самым окончательно отводя подозрения. И начнём мы, пожалуй, с Гашека». *** — Юрочка?! Ты поранился?! — заорал Яков, мгновенно багровея. — Есть немного. Скажи, чтобы убрались в раздевалке. Качаясь от слабости, но с туго перетянутым запястьем я выполз в коридор, в мокрой одежде, в кроссовках, хлюпающих водой, потому что почти час просидел под включённым душем при полном прикиде, разглядывая, как медленно из раны вытекает кровь, убегая ручейком в сливное отверстие. Кружилась голова, хотелось спать; наверное, я бы там и остался, если бы не третий куратор. Тот, дав мне информацию, разорвал полотенце и туго перетянул разрез, приказал выйти и попросить помощи. Он обещал, что приведёт меня к победе, что золотой пьедестал будет моим на многие годы, и мне это нравилось; а ещё он говорил, что казах будет мешать и его надо убрать — и мне это не нравилось. Куратор велел: выбирай. Я выбрал: хочу убить куратора. Приехал дядя Серёжа, поинтересовался, как долго я страдаю фигнёй и почему вся команда мне потакает. Услышав о попытке самоубийства, сник, осторожно спросил, неужели я догадался. И разве такое возможно? — Профессор предупреждал, что память к Плисецкому будет возвращаться постепенно, в течение десятка лет. Юрка прожил неполных три, а значит, ещё многое впереди. — Что конкретно вызвало попытку суицида? — Размолвка с Алтыном. Юра считает, будто бы казах его разлюбил, и потому решил расстаться. — Это не так? — Совсем не так. Голоса становились всё дальше и дальше, они уходили куда-то вглубь, звуча всё тише. Выходит, Бека любит! Он любит меня! Я не помню, возможно, я сделал что-то не то, что-то, его испугавшее и… нет?! Бека не трус, тогда почему?! Отбросив одеяло, я вскочил с постели, в глазах враз потемнело от большой потери крови. Шатаясь, схватился за стойку. — Яков! Яков, старый чёрт! Вези меня в Брюссель, хочу знать, что со мною происходит! Всеми правдами и неправдами, пригрозив отказом выступать на кубке Берлина, я добился желаемого — и спустя неделю сидел в знакомом кабинете, рассматривая всё тот же немного потасканный, пидорский свитерок больничного психолога. — Вы же понимаете, мсье Плисецкий, наше передовое лечение было направлено в первую очередь на подавление вируса, а на войне все средства хороши. — Без предисловий: что вы со мною сделали? Стоящий рядом Яков и «паровоз» одновременно положили мне ладони на плечи, призывая к спокойствию. Демашин засуетился, визуально ища поддержки у находившихся поодаль двух рослых санитаров. — Видите ли, мсье, вирус невозможно подавить обычными антибиотиками. Это всё красивая сказочка и средство зарабатывания денег. Мы посоветовались с вашим тренером и применили другую методику, которая подходит далеко не каждому, и не каждый может с ней справиться. Постоянное психологические давление, направленное на желание жить, и чрезмерное раздражение мозгового центра… я немного теряюсь, как бы сказать попроще… одним словом, мы сделали из вас монстра. — В смысле? — Как только вы чуете опасность, вы тотчас устраняете её, при этом не стесняясь в средствах. Ваш разум в доли секунды приходит в крайнюю степень возбуждения и так же быстро переходит в состояние полной релаксации, стирая ненужные воспоминания. — Вы хотите сказать, что это я убил Вендичи, и Гашека, и Никифорова, и даже Жоржика?! В чём мне смысл их убивать? — Единственное средство, вытянувшее вас из болезни — это бешеная воля к жизни и мщению, желание идти к победе на Гран-при. Но дозировка оказалась неверной. Психотропные препараты развили паранойю. — И всё равно не верю, это бред! Я не убийца! Дурак — да, истерик — на все сто, но не маньяк! Вы хотите убедить меня в полной невменяемости? Зачем? Вам нужен полный контроль над чемпионом? Вы хотите диктовать мне условия? Не получится! Меня защитит третий куратор, и он уже близко! Демашин принялся жать на тревожную кнопку, ко мне бросились санитары. Сопровождающие тоже не сидели без дела: один заломил руки за спину, другой резким движением запрокинул голову, почти насильно разжал зубы и опрокинул в глотку полную бутылку воды. — Не надо лишних движений, он сейчас отойдёт! — закричал Яков. — Смотрите, его взгляд проясняется. Лекарство действует. Пот катился градом, дыхание сбилось; я по-прежнему сидел на стуле и слышал, как стучали зубы дрожащего профессора в наступившей тишине. Картинки прошлого, точно в калейдоскопе, вдруг встряхнулись, складываясь в иные, зрительные образы. — Мне надо побыть одному. Заговор! Все против меня! Выйдя на улицу, я присел на скамейку, которую в течение трёх лет каждый день разглядывал из окна стерильного блока. И вместо того чтобы логично рассуждать, стал думать совсем о других вещах. Например, о любви! Бека молчит, я, наверное, раз сто отзвонился — а с его стороны полный игнор. И почему я влюбляюсь каждый раз в козлов, страдаю, как последняя сопливая девчонка, реву, психую? В конце дорожки показался «паровоз». Крикнул ему, чтобы сел рядом, спросил сигаретку; тот удивлённо хмыкнул, но дал, велел несильно затягиваться. — Хочу домой, в Россию. — Ты же знаешь, как у нас относятся к пидорам. — Переживу. Помнишь, ты хотел, чтобы я женился на Наташеньке и обеспечил её своими призовыми деньгами по гроб жизни? В принципе, почему бы и нет? Вряд ли казах будет возражать против развода. «Паровоз» не стал смотреть, как я кашляю, давясь горьким дымом: он смотрел прямо перед собой, играя желваками, раздумывая. — Тогда ты должен поставить точку в отношениях с Алтыном. Он завтра выступает в Вене. Аэропорт был забит до отказа, некуда было даже сумку приткнуть: все знаменитости фигурного катания съехались на кубок. Отдыхая от Европы, я не заявлял своего участия, и потому просочился инкогнито, пряча лицо в глубокой тени капюшона. Не доверяя мне, сзади тащился «паровоз»: теперь получив обещание перевести все будущие суммы на его дочку, этот скряга смотрел в оба, как бы я не передумал. У перекупщиков приобрёл билет на ряд в середине и в толпе жаждущих поглазеть на сильнейших фигуристов прошёл на стадион. Ещё никогда мне не доводилось с ракурса обычного зрителя рассматривать выступления — что ж, неплохо, хотя и не совсем. Рядом жрали попкорн, чавкали, с шумом тянули из трубочек колу, тискались и рыгали. Выпрямившись, точно в спину вставили кол, я сидел как утёс в море человеческих отвратительных привычек и тупо смотрел на арену. Интереса пары не вызывали: однообразие скользило в каждом выступлении, музыка дрянная, костюмы убогие, — короче, мне было скучно. Одно радовало — короткую программу катали быстро; не прошло и полутора часов, как динамики озвучили фамилию Алтын. Отабек Алтын и Айгуль Алимова. По проходу протопал «паровоз» и с шумом сел на ступеньку напротив моего ряда. Я лишь надвинул капюшон поглубже и усмехнулся собственной глупости. Выделить из толпы нескольких сотен зрителей одного, к тому же не желающего выделяться, — просто смешно, и всё же… Бека?! Музыка Штрауса, красивый, хотя и мало исполняемый вальс. Движения прошлогодних чемпионов были отточены и крайне сложны; муж с девкой забацали такое вращение, что промахнись хоть один из них, второй бы распростился с жизнью. И как трепетно казах выполнял поддержки, и как заботливо страховал после прыжков: в какой-то момент я поверил, что между ними есть нечто более, чем партнёрство. — Смотри-ка, а ты знал, что они решили сойтись? Между тресканием попкорна и чмоканьем мокрых губ я расслышал противные голоса. — Выходит, Плисецкий был только для раскрутки? Здорово его использовали. — Ну, у того вечные проблемы, то со здоровьем, то с чувствами, парень больной на всю голову. Не хотел бы я даже сидеть с ним рядом. В диалог влез третий, тот, кто сидел сзади. — А говорят, что он давно сошёл с ума, но русские этот факт скрывают, хотят, чтобы он выиграл Гран-при. — Даже тем, что Плисецкий ВИЧ-инфицированный, не брезгают. Вбухали в него миллионы долларов и теперь имеют по полной. Алтын, как узнал, так сразу и отказался. Я больше не мог слушать их разговоры; обхватив себя руками, точно пытаясь закрыться от голосов, как от камней, летящих со всех сторон, согнувшись, едва ли не вдвое быстро пошёл к выходу. «Паровоз» перехватил меня: — Испугался? — Отстань. Ты получишь обещанное, после. В коридоре, найдя отведённое место, нервно закурил; заметил, как дрожат пальцы и всё тело трясётся от злости. Я всё решил и уже не сверну: так не всё ли равно, сейчас или часом позже? Вторая, третья; на пятой сигарете меня вывернуло, едва успел добежать до туалета. Лёгкие пищали, визжали и плевались кровью; пришлось немного задержаться над раковиной, полоща рот. Голос комментатора доносился прямо сюда, и первое место и фамилия Алтын звучали как издёвка. Служащий спросил, не надо ли мне принять лекарство, и я согласился. Достав серый порошок, немного зажевал, запивая из-под крана, и, сев на пол, расслабился. Силы покинули. Спустя некоторое время, чувствуя недовольство персонала, встал и потащился на трибуны. К тому времени они опустели, и неудивительно: всё закончилось, чего делать? Глазеть на пустой лёд? Спустился к самой кромке, медленно открыл дверцу и вдохнул самый лучший в мире аромат свежеизрезанного коньками ледяного покрытия, скрип мелкой крошки под ногами. Даже не имея коньков, я вдруг почувствовал себя счастливым. Ради этого запаха, ради чувства полёта над скользкой основой, ради блеска софитов и криков толпы я готов на всё?! — Юра? Ну конечно, «паровоз» не мог не предать. У входа нарисовалась фигура взволнованного мужа в одной футболке и мятых, только что переодетых штанах. — Стой, где стоишь! Я не хотел отдать ему ни крупицы льда, ни крупицы чувства: отныне нас разделяет вечная преграда, такая же прочная, как бортик. Отабек остановился, не делая лишнего движения. — Чем ты можешь пожертвовать ради золота? Например, мною — можешь? — крикнул я, так, чтобы было слышно. — Юра, тебе надо принять таблетки! А я стал повторять движения показательной программы, давно обещанной самому себе, под названием «Добро пожаловать в безумие». Я хотел изобразить рваными резкими движениями, как мучительно больно человеку остаться наедине с демонами, похитившими его разум, как он борется за существование и как падает убитый на взлёте на безразличный холодный лёд. — Юрка! Прекрати! Юрка! — кричал Отабек, связанный приказом не приближаться ко мне; он оставался за бортиком, но только до тех пор, пока я не упал мёртвым, изящно уронив правую кисть на сердце. — Юрка! Дурачина! Что же ты творишь? — Отпусти, — промычал я, завёрнутый в тёплую олимпийку: оказывается, Бека не выдержал, выскочил на лёд и умудрился спеленать меня наподобие смирительной рубашки, завязав рукава за спиной. — Я больше не твой. Ты отказался от меня! — Никогда! — Я прочёл твою смс-ку! — Какую? — Ту самую! Ты оставил телефон, а в нём… в нём!.. Взяв меня на руки, Бека понёс, скользя подошвами дорогих ботинок по льду. — Глупый, какой же ты глупый! Разве я могу оставить тебя? Было тепло и спокойно, и я вдруг затих, уткнулся носом в родное плечо и тихонько заскулил: — Бека, я люблю тебя, я жить без тебя не могу, прошу, не уходи больше. — Не уйду, — пообещал муж. А я подумал: опять врёт! В раздевалке позволил себя раскрутить из кокона тёплой олимпийки; шатаясь, побрёл в угол и, чувствуя сильную усталость, сел на корточки, как самый настоящий гопник. Бека налил мне горячего кофе из термоса, велел выпить. Я оттолкнул его руку, горячий напиток расплескался на пол. — Брюссельский профессор сказал, что я рехнулся, ещё будучи в клинике. Ты тоже так считаешь? — Лечение было очень тяжёлым, — эхом отозвался Бека, затем сел рядом и взъерошил мне волосы. — Редкий человек сможет выдержать… но ты смог. — К чёрту душеспасительные беседы. Скажи, ты что-то знаешь обо мне? Или догадываешься? Почему отдаляешься? — Юра, — Бека мягко привлёк меня к себе, гладя по мокрым вспотевшим волосам. — Ты станешь чемпионом мира, и не раз. Добрый десяток лет ты будешь лучшим фигуристом-одиночником, даже выиграешь пару-тройку олимпиад, твоя жизнь и карьера только начинаются. — Мне не нравится предисловие. Говори напрямую: я дебил? Или убийца? — Нет, ты не дебил. То, что ты не можешь вспомнить некоторые моменты — это даже к лучшему. — Значит, я убийца? — Не знаю точно, но в Токио это ты вызвал меня ночью. Сказал, что на тебя охотится Вендичи и его надо подставить, велел мне ничему не удивляться. А после я узнал, что именно ты назначил ему свидание… наплёл, чем хочешь со мною заняться, и всячески его накручивал, смеясь над проигрышем. Юра! Порой ты бываешь не в себе, я знаю — это последствия принятия тобою некоторых веществ. Тебе надо завязывать с наркотиками! Жоржик, сам того не желая, крепко подсадил; возможно, боялся и считал, что так будет удобнее управлять. Не учёл одного: твой организм отреагировал агрессивным импульсом. И не только в смысле катания. Отабек, вздохнув, поднял меня с пола; я заметил в уголках его глаз самые настоящие слёзы. — Я не мог убить Виктора, что бы он ни говорил, я не мог! — Ты вызвал его в аэропорт, ты указал номер рейса. — Неправда! — Ты просто забыл. — Как такое можно забыть? Если всё, о чём ты говоришь, — правда, я должен был спланировать, всё рассчитать! Я на такое не способен! — Способен. Внутри меня бушевали разные и совершенно противоположные чувства: я хотел плакать и каяться — и я хотел избить казаха до полусмерти. — Трахни меня. — Юра, сейчас не время! — А когда время? Ты не спишь со мною, ты вечно в отъезде! Ты даже кольцо подарил мне на размер больше! А я, дурак, повёлся! Как с Витькой! Бека сгрёб меня, яростно отбивающегося, но исподволь желающего сумасшедшего секса, повалил на скамейку, впечатал спиной в жёсткие доски. Навис, тяжело дыша, уперев ладони в мои плечи. — Никогда не сравнивай меня с Виктором! Я предупреждал! — И что ты сделаешь? Наконец выполнишь супружеский долг? Тебя заводит упоминание моего любовника? Бека вцепился всей пятернёй мне в волосы, сжал, так, что корни затрещали, рванул на себя, припадая горячими сухими губами к моему рту. Этого мне и надо было: сразу после злобного поцелуя я расслабился и громко застонал, довольный напором казаха. Мы сплелись как два гамадрила на узкой, в две доски, скамейке. Запустив ногти в упругие мышцы плеч казаха, я принялся методично раздирать кожу любимого мужа, оставляя глубокие сочащиеся кровью царапины, облизывая алые кончики пальцев, пробуя Беку на вкус. Пространство вокруг нас сузилось, окрасилось багровым, запульсировало, точно живое. Я ослеп, я слышал только дыхание, прерывистое, с лгущими хрипами. — Юрка! И вот она, долгожданная сладкая боль: боль, с которой я свыкся, боль, которая стала частью меня. — Юрка! Бушующая стихия накрыла, накатив волною страдания, расплескала по телу багровые брызги. Я, боясь ухнуть с неё с головой, вцепился в Беку. Мне мало рук! К чёрту ноги! Зубами, за шею! Как когда-то я вцепился в Гончарова и, к великому ужасу, испытал первый в жизни оргазм! Мне надо, мне нужно это! Хрипы и трепыхание жертвы, власть над партнёром! Я уничтожаю, потому что только так испытываю невероятное облегчение, освобождение от сволочной жизни, наполненной ложью и предательством! — Юрка! Юрка! Кровь! Она заливает горло, кипит на языке! Мало! Мало! — Юрка! Юрка! Пространство разрывается, становится ослепительно белым, даже слегка голубоватым; оно слепит, и из пелены я начинаю различать силуэты, пытаюсь видеть столпившихся вокруг людей. Бека лупит меня по лицу, удары хлёсткие, слишком быстрые, чтобы я смог отреагировать, раз за разом его ладонь впечатывается в меня, и я вдруг понимаю! Казах жестоко избивает! Вокруг толпятся незнакомые люди, кричат, помогают Беке скрутить меня. — Не трогайте Юрочку, — ревёт Яков, — мы уже в адеквате. Мы сейчас пойдём к себе, расслабимся, попьём водички. — Отабек, — шепчу разбитыми губами, — прости. Я соврал тебе на счёт смс-ки — это был мой телефон и моё решение. Я кое-что вспомнил и потому решил умереть, но третий не дал, он хочет, чтобы я был чемпионом. Ты подожди. Я вернусь. Я расправлюсь с ним, я смогу быть нормальным, и тогда ты снова полюбишь меня. С того дня прошло два года. В гостинице первым делом я спустил в унитаз весь запас серого порошка; и пусть теперь добиваться результатов становилось сложнее, я справился. Завоевал золото на мировом первенстве, потом победил на зимней олимпиаде. К разочарованию фанатов и прессы, у меня не было любовных привязанностей; хотя мы официально и развелись с Алтыном и я даже вернул подаренное кольцо, всё равно не чувствовал себя свободным. С дочкой «паровоза» не сложилось, раздумал в последний момент, решил, пусть все считают меня геем. Деньги, выигранные на мировых первенствах, перечислял разным фондам, наивно веря, что они доходили до адресата. Приезжая в очередной город на соревнование, неизменно тащил с собой кошачью переноску с привыкшим к долгим перелётам котом, который заменил мне семью. Нас так и прозвали в прессе — «русский тигр с тигрёнком». Выступал стабильно, неизменно брал только первые места, меня превозносили до небес, хвалили, каждый на свой лад. Я принимал почести и критику безразлично. Осознание собственных мерзостей немного притупилось. Вспоминая, как я остановил сердце бедного Гашека, нажимая ему на грудь, в то время как Жоржик держал его ноги, не давая пошевелиться, больше не плакал. Как, затащив Вендичи в один из переулков, банально придушил соперника, надёжно спрятав тело опять же на пару с куратором. Как, отведя руку Виктора, царапнул его по запястью отравленным, будто бы случайно оторвавшимся значком и ждал в туалете, когда яд подействует. Как в больнице выволок раненого Жоржика и выбросил его в окно, перед тем как выпрыгнуть самому, и Лилия, любя меня, скрыла преступление. Демашин предрёк десять лет — я вспомнил почти всё за пять. Оставалось последнее — Бека! Частенько мы пересекались, я видел его на совместных показательных выступлениях, но… проходил мимо, не говорил ни слова, он так же молчал. Вечерами, когда становилось особенно муторно, я пил водку, предварительно плеснув коту валерьянки. Говорил с ним, вспоминал дни, когда был счастлив. Курить бросил, всё-таки с моими лёгкими это слишком рискованно. Дома не завёл, а зачем? Жить долго я не рассчитываю, мотаюсь по сборам, сплю в гостиницах; даже у кота и то есть родная переноска, а у меня и того нет. Лилия приезжала: узнав о возвращении памяти, только всплакнула и пыталась уверить, что я был не в состоянии соображать и это всё серый порошок Жоржика. На пару мы с ней ходили на его могилу, я даже цветы прикупил. Ну, чтобы не с пустыми руками. Заразы папарацци засняли наши встречи, раструбили, что у меня связь с балериной, с женщиной на двадцать лет старше. А потом девка-лесбиянка, партнёрша Беки, сломала спину, бывает же такая невезуха: вроде как он поднял её и не удержал, споткнулся, да так приложил об лёд, что позвоночник напополам. Тут все бросились Алтыну сочувствовать, дескать, не переживай, не твоя вина, бывает. А он все дни и ночи просиживал у её кровати, вместе с чёрной ухаживал, нанял лучших врачей. Я предпочитал даже тогда держаться в стороне, хотя было до жути обидно: у меня ведь тоже случались травмы, о которых знали только Яков, врач, да наш массажист — ну да, всё тот же вездесущий Димка. Спустя два месяца Айгуль умерла, не выкарабкалась. Бека повёз тело в Казахстан и не вернулся. Исчез. Говорили, что он бросил фигурное катание, заделался пастухом и сейчас помогает семье. Ну, в принципе, понятно: у него пять братьев и всякие другие родственники. У меня, в принципе, тоже — Тигр, чем не член семьи: в меру капризный, горластый и вечно всем недовольный. К тому времени подошёл чемпионат очередной, я катал по традиции русскую тему, фантазию из Второй мировой войны, в костюме советского рядового солдата. Говорят, это было незабываемое зрелище. Наверное. В произвольной соединились мотивы бразильской румбы и ритмичной, требующей полной отдачи сальсы. Трибуны аплодировали стоя, наутро все издания взорвались статьями на первых страницах об очередной победе Плисецкого. Забыты нападки, даже то, что я голубой, предпочитали не вспоминать. Лилия принесла мне газеты, бросила на кровать; сказала, что подобного успеха даже она не ожидала. — Да ну их, — фыркнул я, сбрасывая макулатуру на пол. — Новые программы, новые выступления — устал! Может, мне, как Бека, плюнуть на всё и сбежать? — Ты не сможешь, — тихо вздохнула Барановская; сев на краешек кровати, принялась расправлять одеяло. Плохо вы меня знаете! Самолёт приземлился в Астане поздним вечером. Кое-как перекантовавшись несколько часов в зале ожидания, поспав на стульях и выгуляв кота, утром я был полон решимости разыскать бывшего мужа и задать ему пару откровенных вопросов. За смешную цену нанял такси до районного городка, затарился местными деликатесами и водой — короче, был готов к путешествию. В маленькой гостинице вызнал нужное направление: оказывается, семейство Алтын очень многочисленное, и ему принадлежат обширные пастбища на юге, куда мне и посоветовали ехать на тихой смирной лошадке. Помогли даже приторочить переноску с визжащим Тигром на седло. Дали проводника. К вечеру я растёр себе бёдра и руки до кровяных мозолей. Казах покачал головой, осмотрев на привале передние конечности, спросил, не первый ли раз я еду в седле. — Второй, — честно признался я, — с Бекой всё вроде прошло недурно. Казах помазал мне раны вонючей мазью и сказал, что надо денёк обождать. Поставил замызганную палатку, разжёг костёр, навесил котелок и давай рис готовить. Я, в принципе, был не против: встреча с Бекой если не пугала, то хотя бы нервировала, и потому я пытался оттянуть её ещё на немного. Тигру степь не понравилась: выйдя из переноски, он справил свои дела, царапая когтями жёсткую землю, и демонстративно вернулся обратно, лёг на подстилку, словно говоря: «Дальше без меня!» Я же, напротив, устроился у огня и, пока не догорел последний уголёк, смотрел на звёзды, думал, пытался понять. Проводник ушёл к лошади, чтобы задать корма на ночь. «Отабек завидует тебе! Ты скинул его с пьедестала! Он сделает всё, чтобы смести тебя! Нанеси удар первым!» Вскочив, я бросился в степь, но третий куратор был вкрадчив и спокоен. «Тебе никто и ничто не должны угрожать. Нанеси удар первым. Спаси себя!» Я не понял, когда земля под ногами двинулась, а когда допетрил, было поздно. Змея! Серая, почти под цвет почвы, стрелой вылетела из-под ноги. Мгновение — и она впилась мне в штанину, на счастье, попав в пустую ткань. Я заорал. Дёрнул ногой, инерцией движения гадину оторвало и бросило где-то у костра. Там Тигр! Ломанувшись как безумный, я побежал, ничего не соображая, боясь только одного — смерти кота. Какая низменная цель после всего, что со мною произошло. И расслышал угрожающее шипение, а за ним — приглушённое грозное бормотание. Гюрза, свернувшись кольцами, медленно покачивала головой, не решаясь напасть. Тигр, вздыбив шерсть на загривке, припал к земле, хвост торчал вертикально и тоже слегка подрагивал. Я схватил горсть земли, — больше ничего под рукой не было, — уже хотел кинуть, как вдруг они двинулись одновременно. Молниеносно, так что и глаз не уследит. Сплелись в один клубок; и уже нельзя было понять, кто победил в этом единственном, не дающем право на ошибку, броске. — Тигр, Тигр, — застонал я, чувствуя, как подгибаются колени и я заваливаюсь рядом. — Тигр, пожалуйста, не оставляй меня. Поверь, я не нарочно, я просто испугался, я не хотел! Появился казах, поняв всё без слов, оттащил меня. Веля не смотреть, сказал, что русский кот — всем котам кот и переживать нечего. Я не понял; вспомнив, как мы хоронили пса Уруса, от отчаянья сел и стал прикидывать, во что завернуть его тельце. *** «Бека, ты где целый час шлялся? Опять был у своей девки! Ты мне не приготовил обед, не постирал рубашку, я что, по-твоему, должен ходить грязный?!» «Мы много тренировались. В пятницу уезжаем на первенство континента». «Ну конечно, так я и поверил! Ты трахался с ней, и с черножопой тоже? У вас был тройничок? Тебе нравятся извращения, да?!» «Юра, перестань! Откуда у тебя такие грязные мысли?!» «Мой муж лапает девок на виду у прессы, а у меня, видишь ли, мысли не те?! А что я вообще должен думать?! Утешаться твоим враньём?» «Ты должен мне верить!» «Я и верил, поначалу Виктору, потом тебе, и где я? В жопе! Молодец, Плисецкий, там тебе и место!» «Если тебе нужен очередной скандал, давай завтра, я устал». «Нет! Здесь и сейчас я ставлю тебе условие: ты никуда не едешь, а стираешь мне рубашки! Ты ни с кем не общаешься, особенно с казашкой. Ты завяжешь с катанием и будешь только моим тренером. Мне нужен человек…» «Для чего?» «Для меня! Для моей карьеры и спокойной семейной жизни!» «Это эгоистично! Ты рассуждаешь, как малое дитя». «Дитя? А я ведь могу и по-другому разрулить ситуацию. Ты же не хочешь, чтобы казашка сдохла?! Третьему это раз плюнуть». «Если ты причинишь зло Айгуль, я тебе этого не прощу!» «А много прощал? Я, знаешь ли, не нуждаюсь в прощении и ни о чём не сожалею. Я делал всё правильно. Они все заслужили смерть». *** Кто-то тронул меня за плечо, я обернулся. Проводник сел рядом. — Сильный зверь, очень. — Тигр? Ещё бы, весь в меня. Был. — Загрыз зверь змею, хребет ей перекусил. — Так он жив? — Жив, слышишь, как урчит. Я не выдержал, вскочил и бросился туда, где оставил кота, и нашёл его, обгладывающего нехилое тело гюрзы. — Тигр, я же думал, ты того. Тигр посмотрел на меня, как на недоумка, и продолжил трапезу. А ещё спустя день мы подъехали к стойбищу знаменитого семейства. Здесь я расплатился с казахом, даже не спросив его имени; прихватив кота под мышку, решительно двинулся к юртам. В конце концов, должен же у них соблюдаться обычай гостеприимства, ну не выгонят же они меня ночевать в степи — глянул на кота — нас! И всё-таки струсил; долго не мог войти, стоя у расписного войлока, едва ли не силком заставить себя приподнять полог. Вышедший на шум Азамат отшатнулся, как от шайтана. — Плисецкий? — Он самый, вот типа шёл мимо, думаю, зайду на чай. — Бек на дальнем пастбище, туда два дня пути. — А, понятно, ну тогда я типа пошёл. — На ночь глядя, один, без лошади? — Видишь ли, Азамат, я как-то не догадался прикупить себе транспортное средство. В какой стороне его пастбище, говоришь? Азамат махнул рукой в неопределённом направлении, надеясь, что я сдамся и начну напрашиваться на ночлег. — Всего хорошего, было приятно побеседовать. Тигр, — я спустил кота с рук, — поехали! — Ты готов идти к брату один? Вокруг волки и шакалы, ночь темна, и на каждом шаге опасность. — Ну… типа того, пока! Не сказать, чтобы я был против переночевать в юрте, но не показывать же этому мозгляку свою слабость! Я и не таких уделывал. Дав лёгкого пинка пушистому заду Тигра, закинул на спину сумку с небольшим припасом, бодро двинул в степь. Азамат стоял в светлом проёме юрты и смотрел мне вслед. Ночью в степи холодрыга; я упрямо шёл вперёд, старался держаться подальше от камней — ведь под ними могли прятаться змеи, — и ещё прислушивался, не раздастся ли вой. Утром взобрался на холм, осмотрелся: в принципе, Азамат мог и нарочно послать меня в ложном направлении. Он сказал, два дня, но это на лошади, а если пешком, то, наверное, и все четыре. Я вытащил из рюкзака купленную в аэропорту лепёшку, разломил надвое и половину спрятал обратно: кто знает, когда ещё придётся поесть. Тигр поймал суслика, загрыз, потом второго, третьего. И откуда только прыть взялась, домашний же кошара, а поди ж ты, давит сусликов, что дикий. — Мяу! — Это мне? Тигр положил очередного задушенного зверька у ног и пододвинул лапкой ближе. — Считаешь меня неспособным добыть себе еды? Не боись, найдём Беку, и уж он нас накормит пловом, он его замечательно готовит. Воспоминания о вкуснейшем блюде вызвали обильное слюнотечение, и, чтобы окончательно не раскиснуть, я поднялся. — Ладно. Нечего обеднять местный генофонд сусликов, пошли отсель. В обед видел волка одного, старого: видать, искал место, где подохнуть, потому на нас не обратил внимания. Снова шли, пока были силы; пейзаж поначалу был так себе, потом стали появляться цветы, тюльпаны. Весна, твою за ногу! Брачный период, все типа хотят размножаться. А я? Прусь неизвестно куда, кота тащу за собой, в заплечной сумке половина лепёшки, которую я съем этим вечером, вода в бутылке плещется. О плохом стараюсь не думать, вот только цветы цвета крови всё множатся и множатся. Кажется, мы плывём по алому морю, и ему нет края. — Тигр, — на третий день, снова разломив напополам половину лепёшки, попоил кота из ладони, — помни: ты — русский кот, и тебе делать в Казахстане нечего. Смотри, Россия — она там, — я серьёзно показал рукой на запад, — понимаешь? Суслики сусликами, но здесь водятся и волки. Ещё одна одинокая ночь не сулила ярких впечатлений; прижимая к животу кота, я лёг среди тюльпанов, вдыхая их горький аромат, закрыл глаза. Если завтра мы не найдём Беку, то, наверное, умрём от голода и жажды. Странно, но я не паниковал, даже больше: я боялся встречи, даже мысленно отодвигал её. Утром пятого дня сразу два спасительных события случились почти одновременно: раздалось блеянье, и я наступил ногой на баранью какашку. — Здравствуйте, — поприветствовал коричневую овцу, смотревшую круглыми голубыми глазами, и, потянувшись, хотел чмокнуть её в лоб, как вдруг почувствовал себя подхваченным под спину и колени и отнесённым в юрту.  — Пить, — кто-то сунул тяжёлую, очень тяжёлую пиалу в руки, я даже не смог поднести её ко рту, уронил, разлив на колени. Кто-то принялся сам поить меня освежающим прохладным кумысом. — Тигру, Тигру налей, — шептал я между глотками и искал взглядом кота.