Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      «Ты в этом не виноват».       В чём виноват? Вопрос — не лучший предлог для мгновенного пробуждения. Сонный паралич снимает чёрный мешок с небритого лица. Вдох до свиста в бронхах, сцепить зубы до скрежета камней на вторых премолярах, зажмуриться до вздутия хрусталика. Из тени в ржавчину. С добрым утром, батоно. Секундная стрелка на настенных часах застряла на кружочке за двойкой, минутная на восьмёрке, короткая между двойкой и тройкой. Сорок минут третьего. Ночь. На улице утро. Зимой солнце не светит.       «Ты опаздываешь», — говорит та, что разбудила.       Айфон на прикроватной тумбочке липкий, оставляет оранжевые следы на ладони. Пиксели и дыры. Разъедает. Никто не позвонит, никто не напишет. Я не отвечу, не напечатаю сообщение. Клиновидные стрелки на швейцарских часах показывают без десяти восемь. Auguste Reymond. Подарок. Дорогое железо на кожаном ремешке. По циферблату разбросаны кирпичики меток. Тихое тиканье — тихие и регулярные назидания. Часы тикают, глаза широко раскрыты. Часы тикали, я не моргал, ты кричала и собирала вещи. Подарок на пятилетие дочери. Спасибо за дочь.       Без десяти восемь. Среда. В среду семь уроков. Первый английский. Дочь. Спасибо, что оставила дочь.       — Суся! — толкаю дверь в детскую. — Подъём. Мы проспали. Быстро умываться.       Сонная кудряшка вылезает из-под одеяла:       — Давай не пойдём? Зачем идти, спешить, если уже опоздали?       — Не опоздали, — разворачиваюсь на кухню. — Живее-живее! — от громкого голоса ржавчина со шкафа в коридоре отваливается. — Ты умываешься, я готовлю тебе завтрак, потом наоборот. Я имею в виду, ты завтракаешь, а не готовишь мне!       Включаю чайник. С вечера не закрыл окно на кухне. Прохладно. Вода шумит в ванной — проснулась, умывается. На белом хлебе ржавая корка. В холодильнике испортились продукты. Я закупался в воскресенье, мы закупались в воскресенье. Колбаса, сыр — в помойку. Детские хлопья пахнут железом. В фильтре и графине жёлто-оранжевая вода. Попили чай, позавтракали.       Сусанна умывается с закрытыми глазами и распрямляет пальцами кудри.       — Подвинься, — пристраиваюсь за раковину. Из крана течёт ржавая вода. — Позавтракаешь по дороге, — засовываю в рот щётку с пастой. — Заедем за сладкой булкой.       — Какая у тебя причёска, — она улыбается.       — Да, — приглаживаю торчащие в стороны волосы. — Думаешь, почему я коротко стригусь? Чтобы не запутываться по утрам в кудрях, как ты, — стряхиваю её руку. — Перестань. Опоздавшим разрешено не причёсываться. Заколи аккуратно заколками.       — Весёлая причёска! — Сусанна пачкает щетину пастой.       — Ага, я — весельчак.       Не улыбаюсь, не смеюсь, не умею веселиться. Сплю по два часа в сутки. Бессонные ночи, засыпаю под утро. Работа-дом, в перерывах и без перерывов дочь. Бурная жизнь, затянувшаяся вечеринка.       Зубы не болят от ржавой воды. Лучше не глотать — не хватало проблем с кишечником. Сусанна здорова, я не вожу её к врачам. Я — врач, я слежу за состоянием дочери. Сусанна ежегодно в одно и то же время проходит диспансеризацию. Жалоб нет. Хороший папа.       — Быстро одеваться, — прогоняю Сусанну в комнату. — Через десять минут выходим. Ты с вечера собрала рюкзак?       — Да, — она закрывает дверь перед носом.       На ходу снимаю майку. Кровать не застелю, но по возвращению с работы она будет застелена. На ржавой штанге ржавый (чёрный) костюм, на соседней вешалке поглаженная ржавая (чёрная) рубашка с воротником-мандарин. Не беру одеколон с полки, не использую дезодорант. Кожа источает запах воды из труб. На ржавом ламинате бурые следы широких ступней. Залезаю в комод за носками: закрытый бутон синего ириса на чистой паре.       — Очень смешно, — отбрасываю в сторону.       Бутон раскрывается и умирает на ржавых досках. Носки тёплые, словно не успели остыть после утюга. От рубашки исходит яркий аромат обжаренной кукурузы с сосисками. Я голоден. Питаюсь на работе, крайне редко дома, приготовленная мной пища портится. Вкусные запахи от одежды наполняют рот обильной слюной. Я покупаю порошки и ополаскиватели с цветочными примесями, но по ощущениям мои трусы и пижамные штаны стирают в наваристом говяжьем супе.       Швейцарские часы на левое запястье. После расставания не ношу обручальное кольцо. Сусанна в коридоре обувается в зимние ботинки. Небрежно поправляю непричёсанные волосы, смотрясь в стеклянную дверцу углового шкафа. Ладно, сойдёт. Я не хвастаюсь строгой привлекательностью и кавказским шармом. Закрываю глаза круглыми очками, застёгиваю пуговицу на воротничке рубашки.       — Телефон не забыла?       — Ой, на столике, — Сусанна в зимних ботинках пачкает грязный пол.       — Я же тебя просил. Нельзя забывать телефон.       В сумку-планшет отправляю айфон и пачку сигарет, проверяю не выложил ли портмоне и ключи от машины.       — Дневник? Пенал?       — Положила, — Сусанна перед зеркалом надевает свитер. Коррозия сжирает пухлые щёчки и карие глаза.       — Не забудь извиниться за опоздание перед учительницей английского и классным руководителем,— завязываю на банкетке ржаво-велюровые (чёрные) дезерты.       — Ты вечно меня поучаешь! — она ковыряется в куртке. — У меня нет проблем с памятью.       — Ты только что забыла телефон! Я не поучаю! Я волнуюсь. Ты прекрасно знаешь, в какой мы сложной ситуации.       — Пап, я давно взрослая, — крутит петли шарфа.       Каждый день она говорит: «Я давно взрослая». Взрослые самостоятельно причёсываются и не просят помочь с английским. Взрослые моют за собой тарелку и вытирают пыль в комнате. Взрослые не надевают колготки задом наперёд. Взрослые не смотрят «Шрека» десять раз в год и не плачут, когда разольют гуашь на стол. Лучше бы Сусанна была пресной в мать, чем загляденьем в меня.       — Бабушка не подходит к телефону, — она прислоняется чистой курткой к грязному шкафу. — Почему?       — Откуда я знаю? — снимаю с крючка короткий (чёрный) тренч. — Я с ней не общаюсь. Звони до посинения. Позвони деду, позвони тёткам, позвони дядьке.       — А ты когда позвонишь?       — Когда посчитаю нужным, — открываю входную дверь. — Тянет тебя поболтать по утрам. Взрослые люди утром неразговорчивые.       — Ты в любое время неразговорчивый, — натягивает шапку.       — Берегу слова.

ᴀᴠᴀᴅᴀ ᴋᴇᴅᴀᴠʀᴀ, ɪ sᴘᴇᴀᴋ ᴛᴏ ᴅᴇsᴛʀᴏʏ

ᴛʜᴇꜰᴇᴇʟɪɴɢs ɪ ʜᴀᴠᴇ, ɪ ᴄᴀɴɴᴏᴛ

      Пешком с седьмого этажа на первый. Лифт работает. Электричество ноет о несовершеннолетней девочке, связанной с головы до пят неизолированными проводами и замурованной в стенах неприметной на первый взгляд панельки. Лифт — ржавая клетка с насекомыми, кровью и колючей проволокой. Погнутый металл воет предсмертными криками навечно застрявших и упавших в шахту. Тёмный ящик со страхами. Откроешь — засосёт. Не выберешься. Сусанна боится ездить в лифте. Я боюсь ездить в лифте. Вопрос возраста и постепенного взросления выбрасывается в окно на лестничной клетке.

ᴛʜʀᴏᴜɢʜ ᴛᴡɪsᴛᴇᴅ ᴛᴏɴɢᴜᴇs, ᴀ ʜᴇx ᴅᴇᴘʟᴏʏᴇᴅ ᴏɴ ʏᴏᴜ

ᴛʜᴀᴛ ᴀʟʟ ᴛʜᴇ ᴘʀᴇᴛᴛɪᴇs ɪɴ ʏᴏᴜʀ ʙᴇᴅ

ᴇsᴄᴀᴘᴇ ʏᴏᴜʀ ʜᴀɴᴅs ᴀɴᴅ ᴍᴀᴋᴇ ʏᴏᴜ sᴀᴅ

ᴀɴᴅ ᴀʟʟ ᴛʜᴇ ᴛʜɪɴɢs ʏᴏᴜ ᴡɪsʜ ʏᴏᴜ ʜᴀᴅ, ʏᴏᴜ ʟᴏsᴇ

      На ступеньках отходы жизнедеятельности и переработанные останки млекопитающих. Гниют, распадаются на ржавые атомы, сворачиваются на багряной сколотой плитке. Сумка-планшет и рюкзак на плече, Сусанна на руках. У меня крепкие кости, как у матери, и отцовская жажда защищать семью. Алкоголика на шестом этаже загрызли мутировавшие кавказские овчарки. Распивающих пиво подростков на пятом этаже затоптали копытами и обглодали сросшиеся тараканы-крысы. Новым квартирантам с третьего этажа снесли головы круглым лезвием в лифте. Безобидную пожилую женщину на втором этаже дождались из магазина черви — очертания её трупа на лестничном пролёте, кисть без пальца окаменела в вечном кулаке на перилах. Мужчину из первой квартиры заперли с собакой — забили в дверь и окна толстые гвозди. На протяжении полугода он вырывается из камеры и на каждую попытку выбить дверь протыкает плечи или ноги. Собака умерла на второй день: выла до ночи и смолкла.       Домофон не работает, тяжёлая дверь болтается на верхней петле. В опасном доме мы живём. Давно пора съезжать. Кому-то некуда, кого-то не зовут родственники, кто-то привык жить с 1960-о на одном месте, у кого-то нет пути отступления. Свобода — это переход из изоляции в снисходительность. Перешагиваю условную границу — порог, легче не становится. Масштабность жути превышает рамки девятиэтажного дома. Страх по трахее поднимается в гортань. Правая нога заныла, порванная голень напоминает о невозвратном детстве в Боржоми. В моём городе нечем дышать.

ɪ, ɪ, ɪ ᴋɴᴏᴡ ʏᴏᴜ'ʀᴇ ʟɪᴠɪɴɢ ᴀ ʟɪᴇ

ɪ, ɪ, ɪ sᴇᴇ ᴛʜᴇ sᴄᴀʀs ɪɴ ʏᴏᴜʀ ᴇʏᴇs

      Опускаю Сусанну на асфальт, крепко сжимаю руку — не прощу себя, если потеряю дочь. Слишком много ты мне дала, слишком долго я тебя ждал. Я не преувеличиваю и не преуменьшаю, простите, родственники, но она — всё, что у меня есть, всё, что у меня осталось. Мы погрязли в чистилище. Вместе оказались, вместе выберемся. Сусанна помнит обыкновенный мир, я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы она не забыла синее небо и снег, не прожигающий полиэстер куртки.       Бегом к машине. Урок английского через пятнадцать минут, до школы полчаса. Сусанна прижимается ко мне, чтобы не оступиться и случайно не сломать ногу о торчащую из асфальта арматуру, прячет нос в пушистом воротнике. Я задерживаю дыхание, пробегая вдоль подъездов из красных оксидов. Хёндай Санта Фе деформировался от коррозии, крыша окислилась, ржавчина отталкивает краску на дверцах. В молодости я стряхивал с ботинок грязь и снег, прежде чем сесть в белую «Волгу», Сусанна запрыгивает на задние сидения внедорожника, а я по привычке ставлю на сгнивший коврик испачканные дезерты.       Ты уехала, избежала чистилища. Наверняка вышла замуж, наверняка живёшь в солнечной Америке и зарабатываешь миллионы долларов, пока я прогреваю купленный моими родителями внедорожник. Тебе не нравится синий цвет, а мне нравится. Всегда нравился. Ты не хотела детей, твоя «нехотелка» сейчас на задних сидениях. Знаешь, что самое болезненное? В глубине души под ржавыми костями я до сих пор тебя люблю. Она тебя тоже любит и скучает. Извини, не прощу. За всё время ни звонка, ни сообщения, ни подарка дочери на день рождения. Ты забыла нас. Почему мы никак не забудем тебя? Я, дурак, возьму трубку, если увижу на экране твой номер. Не знаю, на что надеюсь — точно не на прощение. Ты потребуешь от меня извинений. Сколько раз за недолгий брак ты выставляла меня виноватым в своих грехах? Сколько раз благодарила? Однажды. «Спасибо за дочь. Выбираешь имя». Швейцарские часы. Ха! Мы едем в отпуск в Альпы, потому что ты так хочешь! Потому что ты хочешь отдохнуть от работы в Альпах! И что в итоге? Ты в номере отеля за ноутбуком, а я с трёхгодовалой Сусанной на канатке. Отличный отдых. Канатка в Боржоме стоит дешевле канатки в Альпах — в Боржоме теплее зимой, на минуточку, снежная королева. В очередной раз похвасталась заработком. «Называй её Сусанной. Никакая она не «Суся». Я выбрал имя, и для меня она — Суся. Почему ты согласилась выйти за меня? Потому что я подарил тебе любовь, сказку и сдержал все свои обещания. Потому что ты меня любила.       Ржавчина сжигает ладони на руле. Я не вспоминаю тебя слезами. Зачем плакать? Ты пошла по пути карьеры, выполнила женский долг — родила ребёнка после выкидыша и замершей беременности и оставила нас. Бесспорно, ты — хорошая мать, уделяла достаточно внимания Сусанне, но как ты посмела бросить дочь со сломанной рукой и сотрясением мозга? Бросай меня, проклинай меня, но дочка в чём виновата?       «Никто не виноват. Сбавь скорость. У тебя маленькая дочь на задних сидениях ест ватрушку. Сусанна боится быстрой езды. Забыл?» — говорит моя поддержка.       Она разговаривает со мной не первый год. Будит по утрам, вечерами ложится в кровать. Я завёл себе женщину после ухода жены. Невидимую. Вон она непристёгнутая на пассажирском. Нравится?

ɪ ɢᴜᴇss ʏᴏᴜ'ᴅ ʀᴀᴛʜᴇʀ ʜᴀᴠᴇ ᴀ sᴛᴀʀ ᴛʜᴀɴ ᴛʜᴇ ᴍᴏᴏɴ

ɪ ɢᴜᴇss ɪ ᴀʟᴡᴀʏs ᴏᴠᴇʀᴇsᴛɪᴍᴀᴛᴇ ʏᴏᴜ

ʜᴏᴏᴅᴏᴏ ᴀʟʟ ᴛʜᴇ ᴛʜɪɴɢs ᴛʜᴀᴛ ʏᴏᴜ ᴅᴏ

ɪ'ᴍ ᴅᴏᴡɴ, ᴅᴏᴡɴ ɪɴ ᴍʏ ᴅᴏᴏᴍsᴅᴀʏ ʙʟᴜᴇs

      Мне нравится её твёрдый голос и запах толстых сигарет. Она не уходит от меня. Локоть на бардачке, кисть свешена. Она накрывает мои пальцы. Я теряю связь с реальностью, потому что ощущаю необъяснимое присутствие. Она меня любит. Она не говорит о любви, но её действия я воспринимаю лучше холодных признаний бывшей жены. У неё ледяные руки. В нашей квартире не живут животные, но порой пахнет мокрой собакой. Я никому не рассказываю о вышедшем из-под контроля сознании. Раньше подозревал высокоразвитую интуицию: Сусанна не озвучивает пожелания на ужин, но я жарю картошку, Сусанна втайне пишет письмо Деду Морозу, и я дарю на Новый год фотоальбом и фотоаппарат. Интуиция заботится не только о Сусанне, но и обо мне. Напоминает, чтобы я не сразу выкидывал пепельницу в мусорку, потому что окурок ещё не потух, предполагает, что мясо в сковороде готово, оповещает, через сколько минут стиральная машинка закончит стирать. Я один и не один. Моя интуиция — бдительная женщина, у моей поддержки ледяные прикосновения.       Убираю в рюкзак купленную в магазине минеральную воду. От машины до школы пешком вперёд и за угол прихрамывая на правую ногу. Выйти из салона и сбежать от страхов.

ᴀᴠᴀᴅᴀ ᴋᴇᴅᴀᴠʀᴀ, ᴛʜᴇ ᴛʜᴏᴜɢʜᴛs ɪɴ ᴍʏ ʜᴇᴀᴅ

ᴛʜᴇ ᴘʟᴀᴄᴇs ɪ ᴛᴏᴜᴄʜ ᴡʜᴇɴ ʟʏɪɴɢ ɪɴ ʙᴇᴅ

ᴛʜᴇ ᴠɪsɪᴏɴs ᴏꜰʏᴏᴜ, ᴛʜᴇ ᴡᴏʀᴅs ᴛʜᴀᴛ ʏᴏᴜ sᴀɪᴅ, ᴜɴᴅᴏ

      Я вижу мир ржавым. Здания в толстых наростах гидроксида железа. Дотронешься — занесёшь заразу в кровь, дотронешься — отлупится. Всюду грязь и разводы в лужах. Мир пищит от зудящей мигрени: камень, кирпич, дерево, листва, облака. Уехать в Грузию — не удрать от трагизма. Ржавчина везде, везде железное небо над головой, везде бракованные животные и безнадёжные прохожие. Натянутые улыбки и рёв из деформированной пасти. Едкий запах — признак подступающего безумства. Я помню белые облака и цветы четыре раза в месяц. Моя одежда ржавая, моя дочь прощается со мной и убегает в кабинет.       — Всего доброго, — желает пожилой охранник Николай, дети помладше ласково называют его «дядей Колей», а дети постарше — «Гуфи». В интонации еле различимое сожаление.       — До вечера.       — Увидимся вечером, — он облокачивается на полутораметровую стенку раздевалки для начальных классов. — Нахвамдис, — иностранное слово горчит жалостью.       — Квелапери ригзеа, — отмахиваюсь. Зачем говорю на грузинском с русским? Николай знает два-три слова по-грузински благодаря Сусанне.       Сорок минут на машине до морга. Я опоздал на работу. Не расстраивайся, батоно. Мёртвые не засекают время. Мёртвые не отчитывают за опоздание и не сожалеют живым. Наверное, мёртвые завидуют живым, а живые иногда завидуют мёртвым. Я бы предпочёл умереть, а не жить в ржавом мире и пугаться любого скрежета металла. Я бы умер, если бы не Сусанна.       «Мне не нравятся твои мысли», — она снова на пассажирском, её ледяные пальцы на тыльной стороне ладони.       — Извини, я больше не буду тебя удручать.

ᴍʏ ʜᴇᴀʀᴛʙᴇᴀᴛ ʙᴜʀɪᴇᴅ ɪɴ ᴛʜᴇ ɢʀᴏᴜɴᴅ

ᴀɴᴅ ᴛᴏ ᴛʜᴇ sᴛʀɪɴɢs ɪ ʙɪɴᴅ, ʏᴏᴜ'ʀᴇ ʙᴏᴜɴᴅ

      Я не задумываюсь о женщинах. С уходом жены новая не пришла. В моём ржавом мире по улицам прогуливаются непривлекательные женщины и гиперболизированные мужчины. Реформированная окружающая среда не мешает особям спариваться в общественных местах. Естественный секс на первородном уровне требует грязи и зрелища. Я не кичился в молодости животными инстинктами и тремя подходами по полчаса, на шестом десятке моё тело и разум поставили на лоб штамп «аскетизм» ржавой печатью. От меня отворачиваются женщины, мужчины насмехаются. Организм отталкивает жизнерадостность, наслаждение, патопию. Ржавый мир не предлагает услуги «секс по любви», «секс с приятным человеком». Удивительно, как в угнетающей обстановке люди ходят на работу по будням.       — Доброе утро, — здоровается охранник морга Николай. Слишком много «охранников Николаев» на одного меня.       — Аналогично, — расписываюсь в журнале. Замечаю выше запись о поступлении поздно вечером. — Кого привезли?       — Не знаю, в ночную был Кузельников, он сменил меня в восемь.       — Я понял.       Я с отличием закончил медицинский университет и почти двадцать лет проработал в научном институте. Устроился на должность судмедэксперта не без помощи профессиональных коллег. В разговоре с друзьями и знакомыми я не заикался: «Мне позавидуешь». Смерти не завидуешь. После университета до тридцати лет я проработал патологоанатомом в больнице. Коллеги и семья в Боржоми поддержали меня в желании переквалифицироваться. В медицинском мире я не стал судмедэкспертом, кандидатская степень не перечёркивает выданный патологоанатому сертификат. В двадцать семь я работал в больничном морге, в пятьдесят три вновь работаю в морге. Отличие составляет наличие «сертификата». Я не преувеличиваю: я — хороший судмедэксперт.       Мой кабинет — ржавый лифт без тросов, кнопок и монстров. Меняю ржавые тренч и пиджак на ржавый медицинский халат, не переобуваюсь. Секционная, морг, кабинет по размеру напоминают нашу двухкомнатную квартиру. Небольшая постройка на огороженной территории в пригороде Москвы с табличкой «Морг». Пора работать, батоно.       Я работаю один: без помощников, без секретарей, без напарника. Принимаю, вскрываю, мóю секционную, заполняю документацию, выдаю. Пять дней в неделю, редко и по очень срочным случаям в выходные. Не жалуюсь, зарабатываю положенный оклад.       На секционном столе стикер: «Полка № 2. Срочно!! Закаржецкий. Позвоните перед вскрытием» и номер телефона. Наблюдателей не пускаю. Выкидываю в мусорку смятый стикер. На первый взгляд труп мужчины в мешке характеризую подозрительным. Увиденное затруднительно назвать телом в привычном понимании. Криминалисту нужны срочные результаты? Ждите. К вечеру подготовлю.       Не успеваю подойти к шкафчику с экипировкой, как в кабинете звонит телефон. Сусанна. Я поставил на Сусанну звук сирены.       — Да? — взволнованно. Швейцарские часы отсчитывают начало второго урока.       — Пап, она ищет меня, — пугливо тихо. — Я видела её в окно, она с чёрной собакой.       — Где ты сейчас? — быстро надеваю тренч на халат.       — В туалете для девочек на втором этаже. Я сказала учительнице, что у меня заболел живот, и забрала рюкзак, потому что в нём пачка салфеток.       — Сиди там, никуда не уходи. Я сейчас приеду, — закрываю секционную, забыв задвинуть полку с трупом. — Ты точно уверена, что это она?       — Да. Я узнала маму.