Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Я гремлю тарелочкой — я громко кушаю.       — Можно потише?       Я долго пью — водичка прохладненькая.       — Наелся?       — А по мне не видно? Салфеточку не подашь?       Капельки падают с усиков. Тунчик в желешке был вкусненьким, но килечка в томате да на вилочке и дольки помидорок в длинных окольцованных пальчиках — аристократично. Я бы даже сказал: эротично. Я бы даже утверждал, что порочно. Занимаемся пищевой эротикой по утрам, а после петтинг в тёпленькой кроватке: меня мнут за шейку, я слабо прикусываю мраморные ноготочки. Шалунишка. А-р-р-р!       Вместо рыка вырывается отрыжка. Я же говорил, тунчик в желешке хорошо залетел.       — Ты спрашивал, наелся ли я? А я отвечу: обожрался!       — И куда в тебя столько влезает? — обожжённые руки забирают вылизанную тарелочку.       — Ой, да ты тоже жрёшь нормально, не по зёрнышку! Напоминаю: не у тебя одного в доме член.       — Сходил бы подышал на улицу. В столовой открыта фрамуга.       — Ха! Мне дома достаточно воздуха. Иди сам дыши на улицу, а я пойду… куда-нибудь. Не дом, а музей!       — Столовая в другой стороне, — выглядывает в коридор. — Заодно сделай свои дела на свежем воздухе.       — Да прицепился! Не видишь, карабкаюсь по лестнице! Мог бы помочь. Отнеси на ручках, ну ё моё. Я воды нахлебался и ссать захотел. Почему на первом этаже нет туалета? Перестройте дом для обожравшихся тунчиком!       — Будет тебе «мау-мау», — уходит на кухню мыть мою тарелочку и наливать свеженькую водичку. — Как назло делает свои дела ночью, а утром я выгребаю.       «Но-я-не-виновата!» Дурацкая песня. Тупая песня. Почему вы слушаете песни-прилипалы?       — Эй, я всё слышу! Далеко не ушёл, на ступеньке застрял. Неженка, чтоб тебя!       Высовывает нос в коридор:       — Ты долго будешь ворчать со мной? Я предлагал выйти через столовую на улицу, нет, ты прёшь наверх. Моё предложение в силе. Если спустишься, я открою Его Величеству входную дверь.       — Ты сейчас сам выйдешь через столовую. Ба-а-абка! Бабка-плющ! Выкинь его на хуй! Кто-нибудь помогите бедному мне!       — Ты сегодня чрезвычайно ворчливый. Поиграй с кисточкой — успокойся.       Сволочь, не трожь кисточку! Моя единственная отрада. Моя зайка, моя пушистенькая. А-тю-тю-тю, щекочет, шалунья. Проститутка чёрная!       В коридоре на втором этаже появляется бородатый мужчина в костюме-тройке. Когда подобные чудики внезапно материализуются, я прикрываю яйца и по стеночке, втягивая голову в шею и изгибая позвоночник, иду подальше на хуй под вопль подыхающего от обжорства голубя.       «Месье, Вы истерично кричали, — глубокий низкий голос, — Вам помочь?»       — Нет, спасибо. Я больше не буду кричать. Извините, пожалуйста, — пожалуйста, блять!       «Месье, мадам Дениз передаёт, что будет ждать Вас на взлётной площадке в час ночи».       — Взлётная площадка? А почему так высоко?       «Во избежании встречи с верховной Бут и дворецким Паскалем».       — Час ночи?.. — стучу подушечками по полу. — Мне не очень удобно… Понимаете… — поднимаю виноватые глаза, — я какаю в час ночи, — а-а-а-а-а! Стыд и позор! Я не контролирую организм. — Господи, прости!       «Я передам, — поклон головой. — Мадам примет во внимание Ваше опоздание по естественной нужде».       — Спа… спасибо, — он исчезает, — добрый человек.       Этот вполне нормальный, хоть и устрашающий. Толстая тётка с портрета гоняется за дедом в синем галстуке, а сексапильная девушка кричит большой белой собаке: «Фу! Фу!» Меня хотят сожрать, а я хочу ссать.       Потребовались сутки, чтобы научиться ссать маленьким членом и не тереться крошечными яйцами. Конечно, как мужчина, я всегда буду думать вначале о причиндалах, а уже потом паниковать от образа в целом. Ссать и срать на улице — ха! Ссыте и срите сами на улице. Я чуть ствол на морозе не потерял.       — Хорошо выглядишь, Райка, — тянка над толчком не снимает лифчик. — Что за придурок тебя рисовал?       Закапываем-закапываем. Ай, к подушечке прилипло. Трясу-трясу — лучше бы членом. Хочу секса. Ужасно хочу секса. Я бы передёрнул на Райку. В раковине мою руки и ноги — придрочился включать кран. Беспалевно, иначе неженка охуеет. Он уже охуел, когда я стырил у него сигарету — вытащил изо рта за секунду до щелчка зажигалки.       — Что, блять, происходит? — смотрю в отражение. — Как, блять, так получилось?       Я стал много материться. За последние две недели обматерил всё и всех. Взрослый мужик, соберись! Подумаешь… Подумаешь.       Я хорошо пописал, настроение поднялось. Далеко с четвёртого этажа не уходим, заворачиваем в приоткрытую дверь. Готическая спальня с большой кроватью, комодиками, игрушками, детской кроваткой с летучими мышками. В чужие туалеты не писаю и не какаю, с ворчанием делю Райку с неженкой. Противная кисонька утащила гробик-лежанку, лесенки и когтеточку — короче, весь ЖК. Обожравшиеся не помещаются в гробики. Я уверенно хуярю на двуспальную кровать. Я бы даже сказал воспитанно: шурую.       — Ой, бля-я-я-я! — лежу на спине, руки-ноги кверху. — Что за жизнь-то такая!       Мне грустно, я часто плачу. Прихожу в готическую спальню, чтобы поплакать в одиночестве. Хозяева решили, что мне понравилась эта комната, поэтому поставили когтеточку и накидали игрушек. Я плачу по ночам на чердаке, а на меня капают чужие слёзы. Прошлой ночью мы много плакали. Не так я представлял нашу встречу. Отвратительно, что я ничего не смог ему сказать. А как? Он ведь не поймёт. Переворачиваюсь на вздутый живот. Бля, опять жрать тянет. Не принесёте сюда тарелочку? Хочу сладкого. Всё бы отдал за «Птичье молоко».       Проститутка хлопает чёрными пёрышками. Заигрываешь? Соскучилась? Признавайся, с кем изменяла? Ненавижу. Накажу. Набрасываюсь на кисточку, скольжу подушечками по ламинату. Толстая жопа заносит в сторону — ударюсь о стену.       — Ух-ты, блять.       Я живу в особняке в «Текстильщиках» семнадцать дней. Привык. Благодарен. Да, иногда хулиганю. Почти не боюсь. Ну ходят привидения, ну из камина вылетают шторы, а из кладовки появляются люди. Ну подумаешь, в кабинете котлы и старые книги, а по зеркалам звонят незнакомцы. Живой фикус-плющ — да кого удивишь? Я помогал строить этот дом. Десять лет назад я и не предполагал, что крашу стены в кабинете ведьмы. Моя хозяйка — моя клиентка, моя подруга. Хорошая женщина. И именно потому, что она — хорошая женщина, я не могу спать в её спальне. Днём валяюсь в лежанке, а на ночь ухожу. Моя хозяйка красивая, у моей хозяйки мягкие ляжечки — да и не только — и большая грудь. А я секса хочу, а у неё пижама короткая и блестящая. Хорошо, меня помыл нежный мужчина, а не мягкая женщина, а то бы я сдох от созерцания прекрасного прям в ванне под свисающими грудями. Я видел, как она колдует. Сосредоточился на процессе, а не на тонких запястьях и волнительных округлостях. Её называют верховной — наверное, это круто и очень почётно. Мне немножко стыдно за наши дружеские отношения в прошлом. Если бы я знал, кто пришёл на сеанс, скорее всего, завязал язык на два узла.       Вчера вечером она просила у меня прощения. Я не обиделся, ты не сказала ничего плохого. Я слышал твоё «прости», но, извини, мыслями был не с тобой.       За окном идёт снежок, вдоль каменной дорожки фонарики. Теперь я понимаю животных, наблюдающих с подоконника за улицей. Фикус чешет мне за ухом.       — Спасибо, бабулька. Мы из одной стаи.       Тарелки перестают греметь. Вытер, убрал.       — Долго будешь сидеть? — поправляет медальон-лапку. — За снежком следишь?       — А что ещё делать?       — Шёл бы лучше спать, — облокачивается на подоконник. Мой друг, мой ворчливый друг. — Сытый, шелковистый, — гладит по спине, — но почему-то грустный.       — Такой же, как ты, — трусь виском о рубашку.       — Что «мур-мур»? Почему загрустил? Почему перестал греметь крышками по ночам и грызть фикус?       — Глупости, — ставлю руку на обожжённую ладонь. — Взрослые мужчины не играются с посудой.       Он только что поужинал, она поужинала до него. Они не разговаривают и стараются не пересекаться. Причина смены настроения — вчерашний посетитель.       — Хочешь погуляем? Пройдёмся вокруг дома, на соседний участок не пойдём. Я спрячу тебя от снега.       — Нет, — ставлю вторую руку на ладонь, — пускай снег падает на меня.       Ему тепло в пальто, перчатках и шапке. Мне тепло за пазухой. Голова торчит, брови пушатся, руки и ноги во внутренних карманах. Он бубнит и ворчит — рассказывает, сопротивляется утром налить мне молока. Снимает снежинки с длинных ресниц и закрывает воротником от ветра. Ветеринар сообщил, что мне — два года, но я гораздо старше, старше верного пса ведьмы.       В девять вечера мы смотрим новости в гостиной, а в десять разбираем кровать и ложимся спать. Дверь в комнату приоткрыта. С моим заселением в ведьминский дом жильцы оставляют на ночь комнаты приоткрытыми, потому что я люблю размять ноги, проведать бабку на кухне, попить и… да, посрать. Я не сплю, жду, когда часы пробьют заветные час-ноль-ноль. Будильник звенит в животе. Я аккуратно вылезаю из-под одеяла и протискиваюсь в щёлочку. Нежный мужчина, открывай дверь побольше, моя жопа не пролезает. Срать в темноте не очень удобно, я хоть и вижу нормально — не промахиваюсь, так сказать — но какой адекватный человек ходит в туалет без света? По привычке ополаскиваю под краном руки и ноги, потому что песочек прилип. Если бы я мог изъебнуться, я бы и жопу помыл. Неприлично идти к мадам со сраным очком.       Топаю по крыше. Холодно, под хвост задувает. Надо попросить у хозяйки шубку с подштанниками. Плащик — это, конечно, хорошо и весело, но в два года застудить яйца — не по-мужски. На взлётной площадке скрестив ноги сидит женщина. Чем ближе я подхожу, тем больше понимаю: я её знаю и почти помню.       — Воу, — улыбка вокруг крупных зубов, — что за дикая кисонька идёт?       — Мадам Дениз? Вы слышите меня?       — Можно Денис, Дениска, Денисыч и не мадам. Я тебя слышу, вижу и знаю, — гладит черепицу. — Присаживайся.       Сажусь на жопу по-человечески: ноги широко, ладони на коленях, живот повис складками на ляжках, плечи опущены.       — А я же тебя знаю… — разглядываю её.       Она помогала строить ведьминский дом, занималась садом, сажала кустики и деревья с Паскалем. Мы не пересекались: я в доме, она снаружи. Она — живчик, на батарейках, не иначе. У неё властный голос и грубая внешность.       — Я — старшая сестра Гайи, и я мёртвая, рядом с тобой призрак, — она накрывает меня вязаным шарфом. Пахнет жареной курицей под майонезом с кетчупом и чем-то маринованным, как будто капусткой. — Кисонька замёрзла, — убирает под шарф уши. — Давай, говори всё, что помнишь, не бойся высказаться.       Она не такая, как Гайя. Дениз — противоположность моей хозяйки. Забавная, тёплая, лучезарная, бледная. Не сексапильная, не страстная, не утончённая. Простая женщина, среднестатистическая женщина. Такая не придёт делать тату, такая поможет мужчине посадить куст.       — Ну короче, — стучу ладошками по ляжкам, — дело к ночи, а член не дрочен, — Дениз заливисто смеётся. — Блин, и член не подрочить! Хы-хы-хэ, — хнычу.       — Ты напоминаешь мне Салема из «Сабрины», — она поправляет шарф. — Колдуна превратили в чёрного говорящего кота.       — А я хочу быть Бегемотом! Ходить на двух ногах, бухать спирт и палить из пистолета с люстры!       — Но ты ходишь в кошачий лоток, играешь с кисточкой и кушаешь тунчик, — улыбается.       — Ты следишь за мной!       — Я чувствую тебя, когда разговариваю с Гайей под шифоновым платком.       — А это ты! — а я думал, хозяйка кукухой поехала — с кем-то болтает под носовым платком. — А как ты туда помещаешься?       — Кисонька, ближе к делу.       Я помню, как ехал к Эдику. Волнение преследовало с утра. Помню, завернул во двор с главной дороги и ехал вдоль подъездов. Заболело сердце, загудело в груди. Я убрал ногу с газа, машина медленно катилась. Молотком в грудину. Я перепутал ноги, нажал на газ, машина чуть разогналась. Молоток прошёл насквозь. Всё.       Я очнулся на обочине. Снег, солнце светит. Две женщины склонились надо мной: одна в гигантской шляпе, вторая в брючном костюме. Они сказали: «Прелестная кошечка» и исчезли. И тут я допёр: я в коте! Я — чёрный кот, а на асфальте следы крови. Незнакомый район, не мой, не Эдика. Что делать? Что произошло? Куда идти? Люди тянули ко мне руки, хотели забрать, но у меня есть дом. А ещё: я дико хотел срать. Не понимаю, что случилось, но почему-то в теле кота я стал больше срать. Я отпугивал добряков и детишек грязной жопой и криками, будто меня дерут другие коты или собаки. Ни туалетной бумаги, ни луж. Я ездил очком по снегу, прохожие считали, что у меня нескончаемые глисты, и убегали. Походив по округе, прочитав указатели и найдя ближайшее метро, я узнал, в каком районе очнулся. Домой к жене и сыну. А дальше? Я скитался сутки, пил снег, прятался от холода в подвале, не ел.       Я решил не идти домой, уже направился к тату-салону, как рядом появился мужчина в шляпе и сказал: «Пойдём со мной, я провожу тебя в твой новый дом, там любят котиков». Так я очутился в «Текстильщиках» и пробрался на знакомый участок.       — Я рад, что мою смерть не увидели жена и сын.       — А сейчас ты тоже много… срёшь? — сдвинув брови, спрашивает Дениз.       — Нормально. Меня это не беспокоит. А тогда… ну тогда меня хорошенько пронесло.       — Потому что твой труп был чистым. Перед вскрытием не обнаружили… в общем, всё. Гайя сделала это специально, чтобы не испортить первую встречу близнецов.       — Эдик вскрывал меня?! — ошарашено смотрю на Дениз.       — Нет, присутствовал. Тебя аккуратно вскрыли, зашили и с почестью похоронили. Не переживай, — гладит по шарфу.       — У тебя, случайно, нет сигаретки? Я ужасно хочу курить.       Дениз засовывает в рот подкуренную сигарету без фильтра:       — Сильно не затягивайся. Кошачьи лёгкие — не лёгкие курильщика.       Горячо. Первая затяжка вылетает из горла кашлем и дымом из маленьких ноздрей.       — Живой?       — К сожалению, да.       — А что за мужчина тебя проводил? В шляпе? Как выглядел?       — Высокий. Страшненький. В сапогах, — дым щекочет нос, смахиваю чесотку пальцами. — Мне показалось, изуродованный. Ну типа, у него странная кожа, будто приложили многократно тяжёлым. По дороге шутил пошлые шуточки, пугал кастрированием. А я реально испугался, что из моих гранат оторвут чеки. Вроде, Гайя не заикается меня кастрировать.       — Вот хрен ушастый, — Дениз затягивается сигаретой. — Мутки мутит. Умер, но продолжает мутить у меня за спиной.       — Ты про чувака страшного? Знаешь его? — тяну усики к сигаретке.       — Знаю. Нормальный мужик. Живёт в особняке. Если появится — не пугайся.       — Не видел что-то.       — Конечно не видел! Он же в делах, как обычно, — Дениз успокаивается. — И всё же почему ты не пошёл домой?       — Я не смогу… Смотреть на Маньку и не поцеловать, охранять Ванюху и не смочь защитить. Я очень скучаю по ним. Всё бы отдал — и яйца в том числе, чтобы обнять жену и сына. Папа рядом, — тяжело вздыхаю, слёзы вытекают, — папа за вами наблюдает. Нет, — отгоняю прочь образ семьи. — Это неправильно. Я плохо играю роль милого котика.       Дениз сажает меня к себе на колени, получше заворачивает в шарф.       — Ты прикольная, — задираю голову, — и вкусно пахнешь.       — Ты тоже милашка. Какого призрака увидел первым?       — Женщину. Её портрет висит во втором ряду справа, в волосах синяя розочка. Она назвала меня «зайкой» и пощекотала животик. Я испугался, но не убежал. Она меня услышала и пообещала привести помощь.       — Вот оно что. А ко мне явился Ведат — бородатый такой. Извини, что задержалась, — отщёлкивает окурок. — Были дела. Рассказывай, как прошла встреча с братом.       — Если я правильно понял, внимательно слушал и следил за Эдиком, Гайя толсто намекнула ему об отношениях. Если они сойдутся, как положено в вашем мире, можно считать нас с тобой родственниками? Ты — сестра Гайи, я — брат Эдика. Если да, то я не против. У тебя крепкие сигареты. Не уверен, что Эдик согласится, по-моему, он в страхе убежал из особняка. На его месте я бы согласился, Гайя — отличная партия.       — Зато Эдик не отличная партия!       — Тебе не нравится Эдик? — пересаживаюсь лицом к лицу. — Умный, интеллигентный, в меру красивый…       — Недовольный гоблин с нектарином вместо носа и лысой башкой! Заправляет пузень в штаны, хранит лекарства в двух огромных контейнерах, делает увлажняющие маски из бедной улитки. Страшный! С обгрызенными пальцами! Громко храпит! Волосатый в бороде и паху!       — Эй, ты говоришь обо мне! — стучу подушечкой по подбородку. — Я не страшный, я красивый. Бабы вешались, как не в себе. Я отбивался от них будучи в браке. А скольким отказал в «минетной татуировке»?       — Тебе сосали за татуировку?       — Да, — склоняю голову. — Мерзко, знаю. Давно было, по молодости, ну как по молодости… за пару лет до женитьбы. Я не гоблин! Нормальный нос, большой — да, но не нектарин! Я — трус, — пауза, — потому что так и не познакомился с Эдиком. Поэтому я грущу. Поехал знакомиться с братом и помер. Брат нашёл меня, а я — кот, блин! Мур-мур! Скажи, меня заколдовали?       — Определённо, — Дениз прячет под шарф хвост. — Души людей переселяются в животных, но не разговаривают. Странно, что Гайя тебя не слышит.       — Меня слышишь ты, страшный чувак в шляпе и приведения с портретов и без портретов. Денчик, зачем я стал говорящим котом, и услышат ли меня когда-нибудь живые?       Дениз прижимает меня к животу и задумывается:       — Тебе не купили зимнюю одежду?       — Я не хожу один гулять, я — домашний кот. Мне купили плащ Графа Кусякулы. Милая штучка.       — Ладно, сошью курточку из папкиных вещей. Он не будет против.       — Ты шьёшь одежду? — мурчу в свитер с высоким горлом.       — Ты удивляешься простым вещам, — она смеётся. — Я умею шить любые вещи.       — Дублёночку… пожалуйста, — трусь носом о шею.       — Воскрешение и Посредничество, — взволнованно произносит. — Осталось две стихии.       — О чём ты?       — Я знаю, зачем тебя пересилили в кота, — она берёт моё лицо. — Рогги, слушай внимательно и запоминай. Ты можешь умереть и уйти в загробный мир для дальнейшего перерождения души, а можешь помочь Гайе.       — Продолжай.       Мы прощаемся на взлётной площадке, выкурив вторую сигаретку. Дениз забирает пахнущий котом шарф, а я обещаю, что не проговорюсь Гайе и Паскалю о связи с Посредником и приведениями в особняке. Рогволд Кипер — дикая кисонька.       Быстренько бегу на первый этаж к тарелочке с водой, после сигарет сушит горло. Бабка-фикус растянулась на окнах кухни.       — Что так долго? — ворчит Паскаль в кровати. — Ты убирал после себя лоток? — упираюсь лбом в подбородок. — Не подлизывайся. Где ходил? Мокрый, — гладит шерсть, — сигаретами пахнет, — я не курил, стоял рядышком с курящими. — Вечно где-то лазаешь, а потом забираешься в кровать, чтобы я тебя погрел, — ну не ворчи. — Долго будешь кружиться?       Я ложусь спать! Мне надо потопать, я — Топотушка. Ты меня так назвал. Ложусь на подушку, слизываю капельки с усиков. Вспоминаю о сраной жопе. Ладно, бывает. Я не умею вылизываться.       — Долго? — ему не нравится, что я громко чмокаю в ночной тишине.       Через плечо говорю серьёзно:       — Мур-мур-мур.       — «Мур-мур-мур», — ворчит-кряхтит.       Паскаль накрывает одеялом и вытирает мокрые усы. У Паскаля нежные и волосатые сиськи. Мне тепло, Паскаль греет. Я мурчу и облизываю нос с горбинкой.