Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Неделю мы живём в доме без жены и матери. Илья вернулся в школу, я продолжаю работать криминалистом. Не исключено, что я поступил неправильно, переехав с сыном к родителям после смерти Люды. Привыкать к пустоте невероятно сложно. Как бы я ни проветривал комнаты, ни менял покрывало на кровати, ни мыл посуду — всё напоминает о последних днях Люды. Мы отпраздновали Новый год и… Всё. Месяц в хосписе, два часа в крематории. Тесть с тёщей умерли в 2010-м, у Люды осталась семидесятилетняя тётя Светлана Корабельщикова. Она не приехала на поминки, не приехала на похороны — смерть племянницы подкосила здоровье. Проблема в том, что похорон не было. Прах Люды простоял в квартире моих родителей три недели, а сейчас спрятан в шкафу за пылесосом. Я не знаю, что делать с урной. Вести в Мурманск к родственникам? Купить место на московском кладбище? Моя мама предлагает колумбарий — это дешевле и убираться не надо, это удобно. Я не могу принять решение. Илья мало общается со мной и не поднимает тему «мамы».       Карьера криминалиста завершится через пару недель. Я принял решение самостоятельно, ни с кем не обсуждал. Я попрощаюсь с Комитетом и преступлениями после суда над Владиславом Богомоловым. Нутро подсказывает, что это правильное решение.       Расим по прозвищу «Татарин» — мой приятель тридцать лет. Вместе служили в Воркуте в погранвойсках, вместе пошли в «ментовку». Расим дослужился до майора и ушёл на полицейскую пенсию. Двенадцать тысяч — смешно. Расим устроился на новую работу, куда зовёт меня пять лет. Работает рядом с моим домом.       — Татарин, не поверишь, — смеюсь в трубку, — звоню спросить, есть ли местечко?       — Закарий разродился! — Закаржецкий — «Закарий». В чём проблема быть «Яном»? — Что, заколебался? Зарплату не повышают?       — Да, наверно, банально устал. Мало времени провожу дома, выходные совсем не выходные, далеко ездить до Комитета. Старею, полтинник, как ни крути. Без работы не смогу сидеть, деньги нужны, на пенсию не прожить.       — Тебе срочняк?       — Через пару недель. Я уже написал заявление. После отработки я свободен.       — О-о, даже так, — шуршание в трубке, Расим чешет щетину. — Серьёзно. Серьёзно настроен. Я понял. Замолвлю за тебя словечко. Всё будет. Не ссы. Через пару дней дам точный ответ «сверху». Доделывай спокойно криминальные дела.       — Спасибо, — стряхиваю пепел в пепельницу. — Это правда было бы здорово.       — Да ладно тебе. Проставишься с первой зарплаты, — смеётся. — Как в целом дела? Как супруга и сынишка? — Расим не знает.       — Нормально, — обкусываю губы. — Да… Нормально.       Илья делает уроки в своей комнате. В дневнике нет отметок за контрольные, самостоятельные и устные ответы. Учителя не спрашивают, не оценивают. Четвёртый класс, в мае первые «экзамены» по русскому и математике. Классный руководитель гоняет учеников диктантами с текстами для пятого класса — Илья ляпает элементарные ошибки.       — Помочь с уроками? — заглядываю в комнату.       С начала учебного года я перестал следить за успеваемостью сына, полагаясь на его ответственность. Илья хорошо учился по словам Люды, вина тому — её болезнь. Илья отвлекался. Мне страшно представить, о чём он думает, склонившись ниже некуда над тетрадкой.       — Я сам разберусь, — грубо.       — Если что-то не понимаешь, или что-то не получается — спрашивай. Хоть я и закончил школу давным-давно, немного помню из русского языка, — наивный. Писать сообщения без ошибок — не показатель.       Он широко раскрывает глаза. Выпал из реальности. В учебнике явно не правило, Илья не видит перед собой букв.       — Я… сам… разберусь.       Я не сумею ему помочь. Бабушка давала материнское тепло, дед отвлекал байками из жизни — старый Закаржецкий пересказывал Илье советские фильмы. Моим родителям уже по восемьдесят, они не всегда придут на помощь. Мы молодые — я относительно — нам вдвоём ещё жить и жить.       — Сделай перерыв, иди умойся. Глаза красные от напряжения. Отдохни. Никуда твои уроки не убегут. Я погуляю с Топиком. Кхе, — привлекаю вест-хайленд-терьера на диване. Устроил стирку подушки. — Закругляйся и собирайся. Писать идём.       Белая собака и кислотно-зелёный комбинезон.       — Хорошо тебе летом, — засовываю лапу в штанину, — солнце не припекает, но зимой, блин, почему ты приходишь домой грязным в грязном комбинезоне? Тебя мыть и твою курточку стирать. Никогда больше не куплю белую собаку, — шёпотом, чтобы не обидеть Топика.       Из ванной выходит Илья с опухшими глазами и мокрым лицом. Плакал. После смерти мамы слёзы скрывать труднее. «Ебучие спряжения», — сдавленно из комнаты. Илья знает матерные слова, но не матерится. Серьёзно, я не справлюсь с ним, нельзя сказать: «Не матерись, это плохо». Непослушание — это не про Илью. Сын не матерится, матерится злость.       Беру Топика под мышку, пристёгиваю поводок. Маленьким лапкам тяжело спускаться по ступенькам — попа перелетает через голову, дворник не моет лифт. Хаски освобождает собачью площадку. Топик не прыгает в шину, не забирается по лесенкам. Отпускаю с поводка — иди гуляй, а мне надо позвонить. По-хорошему почистить бы телефонную книгу, а то привычка сохранять номера свидетелей и потерпевших не уместна на новой работе. Один номер всё-таки пригодился.       — Анна Витальевна? Ян Закаржецкий, криминалист. Мы работали в конце года.       — Узнала по голосу. Здравствуйте.       — Да, здравствуйте. Не отвлекаю? Можете разговаривать?       Она — затворница. Кто знает, чем занимается одинокая женщина в семь вечера. Ева не вдавалась в подробности психического состояния подруги, пережившей насилие и преследование. Анна Отина работает преподавателем психологии в колледже, вряд ли неуравновешенным разрешают учить подростков.       — Могу. Немного неожиданно слышать… — мужчину? Как же Вайнер промыл тебе мозги. — Извините, мысли вслух. Что Вы хотели, Ян Андреевич? — «Андреевич». Помнит.       — У меня случилось несчастье в семье, месяц назад скончалась супруга. Сын отдаляется, почти не разговаривает, замыкается, не просит помощи, — Топик метит пятое дерево. — Не знаю, что с ним… то есть… понимаю. В общем… ему сложно. Можно ли как-то помочь психологически? Вы не поймите… — стягиваю шапку на макушку, а то на лоб давит. — Не так легко отвести ребёнка к психологу: ребёнок не пойдёт, назовёт отца предателем и в том же духе… Если сейчас сын не вылезет из этого состояния, боюсь… я не налажу с ним связь.       — Я поняла, Ян Андреевич. Я помогу. Вы правы, Вашему сыну нужно помочь. У него есть Скайп? Я работаю по Скайпу.       — А-м, есть, наверно… Уточню.       Топик пристраивается к дереву. Не испачкай комбинезон! Удивительная собака, ходит «по большому» на деревья. Видно, что-то сбилось в младенчестве. Не буду убирать. Собачья площадка построена для того, чтобы гадить.       — У меня занятия со студентами до пяти вечера. Как удобнее: по будням или по выходным?       — Дело в том… — Топик закапывает кучку и дерево. Сильно закапывает, грязный снег и земля разлетаются в стороны. — Перестань! Топик, хватит! — он замирает. — Извините, — оправдываюсь в телефон, — я с собакой гуляю.       — Ничего страшного, — она умиляется. — Всё в порядке.       — Дело в том, что если Илья узнает, кто Вы, возненавидит меня и откажется с Вами… общаться. Можно «опустить» Вашу профессию? Например, Вы — репетитор, у Ильи хромает успеваемость. Школьная программа элементарная, Вы поможете ему с грамотностью и поддержите… психологически, — тишина на том конце. — Я многого прошу, да? — виновато. — Простите, — тру лоб. — Последний месяц был сложным для… Ильи, — для нас обоих.       — Вы переживаете за сына, так поступает хороший папа. Я подыграю. Это интересно. Предлагаю начать в пятницу, — фух, согласилась.       — Как скажете. Я предупрежу о репетиторе и уточню насчёт Скайпа. Не выдавайте меня, прошу.       — Ян Андреевич? — напряжённо.       — Цена? Цена не важна. Я заплачу любую сумму.       — Соболезную, — благосклонно. Внутри меня рассыпается скелет. — По цене договоримся, я не беру много.       — Спасибо, — крепко сжимаю телефон. — Спасибо за понимание. До пятницы.       На площадку без спроса заходит женщина с лабрадором в комбинезоне. О-о-о-о, ну ты же видишь, занято! Твоя кобыла затопчет моего Топика в зелёной курточке!       — Иди сюда быстро! — шиплю-зову. — Нагулялся, — пристёгиваю поводок, — все деревья обоссал.       — Ян? Давно тебя не было видно.       — А? Привет, Ир. Привет, Барби, — глажу подошедшего лабрадора. Навязчивая, ужас. Навязчивые обе. — Уезжали по делам, вот вернулись. Мы пойдём, — тащу на выход грязного барана в грязном комбинезоне, — давно уже гуляем.       — Ян, я соболезную, — мучительно выдавливает. — Держитесь. Ей лучше там.       До хруста сжимаю кулаки в карманах куртки. Пошла ты. Не оборачиваюсь. Иди далеко со своими «соболезнованиями». Что ты знаешь о том, кому и где лучше? Обязательно надо вставить свои «соболезнования»! Без них спокойно не живётся. Сразу груз с плеч свалился! Толкаю решётчатую дверцу. Не забудь убрать говно Барби.       Люде действительно лучше «там, куда она попала». Не мучается. Гуляет на каблуках по облачкам и ест любимый тортик. Я мучаюсь. Ежедневно проверяю урну за пылесосом, заставляю дополнительными комплектующими, чтобы Илья случайно не наткнулся на «маму».       «Соболезную» от Анны Отиной мягко обняло треснутую душу.