Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      — О какой самой абсурдной ситуации в жизни вы могли бы рассказать? — за трибунами двадцать человек, трое прогуливает семинар. — Нелепость и бестолковость. Жизнь вообще нелепа и бестолкова. Бессмысленные попытки построить дом из песка на дне океана оборачиваются трудом в никуда. Ты стараешься, прилагаешь больше сил, чем имеешь, тратишь время, упускаешь ход стрелок на наручных часах. Если бога смерти заковать в цепи, люди перестанут умирать. Заманчиво. Молодые не умрут в молодости, старые навечно останутся старыми. Я обрёл смысл и гордость в бессмысленности. Мои попытки построить удобное для меня постоянство обернулись падающим с горы камнем. У меня нет сил катить его на вершину. Останусь у подножья, там мне и место.       Сомнительная тема, не спорю. Я не задал ни одного вопроса по медицине, не поставил студентам оценок. Отлично поговорили.       — Семинар окончен, — со звонком встаю из-за преподавательской кафедры.       — Он что, пьяный? — голос Чуприковой.       На большой перемене читаю письмо из Питера. Я снова «Илюша». На кафедру стучатся.       — Эдуард Карлович, — староста Анна, — дадите билеты на экзамен?       Экзамен по судебной медицине? Когда?       — Вопросы на стенде, — вытягиваю руку, не отрывая глаз от письма. — Поблагодарите «Лету».       Анна фотографирует листы в файле, Нелли делает несколько неуверенных шагов к столу.       — Эдуард Карлович?       — М?       — Мне н-н-нужна справка, что я здесь учусь.       — Я же давал тебе в прошлом году, — поднимаю на неё взгляд. Нелли не меняется, волосы отрастают.       — Новый семестр. Последний семестр, — худая, угловатая, руки тонкие, халат весит мешком. — У отца на работе требуют.       — Почему только тебе и твоему отцу нужна эта справка? — во рту горечь от водки. — Никто не просит, только Лимпер.       — Я-я-я… я не знаю, — тупит взгляд.       — Тебе надо — ты и делай её, на компьютере полно шаблонов. Завтра меня нет в университете. Подделать мою подпись не составит труда. Все вопросы к Лета.       Нелли чего-то ждёт у стола, видимо, справку, Анна сфотографировала вопросы и зависла у стенда.       — Оставьте меня, — бросаю раздражённо.       Студентки уходят, появляется Стас.       — Карлыч опять гундосит на студентов. А-а, курить?       — Нет, просто так куртку надеваю.       — Я с тобой, — расстёгивает халат.       — Стас, я иду один.       В машине рву письмо и выпиваю одним глотком половину банки пива. За утро четвёртая. На задних сиденьях игрушечный мопс. Соврал Алексею и Инге, что это моя игрушка. Не забрал трость, не забрал жёлтый кардиган, не забрал футболку с собаками на фоне египетских пирамид, не забрал шапку-горшок. Получил в морду силиконовыми грудью и членом — Инга и Алексей обвинили меня в изврате и совращении их дочери. Выгнали как ненужную собаку. Вчера похоронили Матильду.       На похоронах были родители, бывшие одноклассники, которые наплевали на Матильду, коллеги со школы, ученики старших классов. Я скрыл бороду воротом куртки и лысину кепкой. У Рогволда практичная одежда. Я был Рогволдом на похоронах Матильды.       Он приходит на могилу второй день, как и я, в одно и то же время. Я приезжаю после пар, он — после уроков. Я продолжаю быть Рогволдом в короткой ветровке без капюшона и штанах с манжетами и ремнями. Мы на разных могилах, он плачет. Носок собрался на левой стопе в кроссовке на высокой подошве.       После кладбища он возвращается в школу делать уроки. Ученик. Мальчик делает уроки. Заливаю в себя третью банку пива, открываю новую пачку сигарет. Выходит из школы в восемь, спускается в метро. На машине быстрее. Обгоняю поезд. Место на заборчике у подъезда занято. Садись рядом или проваливай.       — Мы… мы знакомы?..       Сегодня я вышел из машины. Сегодня ты не посидишь два часа у подъезда Матильды. Завтра не встретимся на кладбище.       — Угу. Ты трахнул мою девушку.       Зря мать мне написала. Зря я вступил в переписку с матерью. Зря я не бросил Рогволда. Злой близнец. Лицо Пети в мясо, яйца Пети всмятку. Отличные кроссовки, Волли. Глубокий выдох, пора домой. Я избил школьника до потери сознания.       Раны на костяшках не приносят удовлетворения. На работе паинька, из машины выгребаю пустые банки. Надоело пить и бездельничать. Разрезанный кишечник, в руке скальпель. Трупы не убивают живых. Надавить или полоснуть? Почувствовать боль означает почувствовать жизнь. Боль неудачная, как и жизнь. Рубен ругается. Мою любимую девушку не скинули с обрыва, её унесла болезнь. Матильда умерла быстро.       Рубен спрятал от греха подальше ручки, линейки, карандаши, скальпели. В секционную вход воспрещён. Мне нельзя даже образцы отнести гистологам, потому что: «А вдруг ты наглатайсья труповский кров-в?»       За Зиной приехал Барсег, Рубен ушёл за пятнадцать минут до конца смены. При свете настольной лампы переставляю черепа и кости в шкафу. Фосфор — это кости. Много фосфора — это плохо. Нет желания ехать домой, где тебя не ждут и не встречают. Зачем уезжать с работы, когда утром вновь на работу? Прошло две недели. Впереди майские праздники.       После нескольких осторожных стуков дверь кабинета открывается. Ева. Ева не приходит просто так. С приходом Евы мир вокруг лучше не становится. Она прекрасно выглядит: довольной жизнью, полной сил, любимой. Передо мной девушка, у которой всё гладко в отношениях: без ссор, без рукоприкладства, царит гармония, понимание и секс. Ева удовлетворена по всем параметрам. Футболка Армана под чёрной кожанкой — частичка любимого. А у меня игрушечный мопс.       — Ну конечно, — качаю головой. — И кто же сказал? Дайте угадаю. Предположу… — прикусываю потрескавшуюся губу, — Люба из моего подъезда, выгуливающая собаку на детской площадке, или… Лемур, с которым Вы сдружились, или кто? Кто?! — повышаю голос. — У Вас везде связи, везде друзья. Вы дружелюбная и любознательная.       Ева смотрит с огорчением и состраданием:       — Зачем Вы так делаете?       — Делаю что? — сажусь на стол Рубена. — Много пью? Работаю допоздна? Ни хрена не ем? Ни хрена не сплю? Разбираюсь с обидчиками? Ни с кем не разговариваю?       — Ёрничаете.       — А толку разговаривать, — встаю вплотную к Еве, — если всем уже известно, что я пережил?! Вы довольны? — истончаю голос, вскидываю подбородок: — «Тётя Мотя».       — Эдуард Карлович… — она делает шаг назад.       Притягиваю за куртку:       — Довольны? — склоняю голову, закрываю глаза, чтобы не заплакать. — Этого хотели? Чтобы я не был с ней?       — Нет, — упирается руками в грудь, — не хотела этого.       — Ло-о-о-о-ожь, — обвиняю в губы. — Она видела Вас насквозь. Видела то, чего я не видел. Вы волосы на голове выдрали, — распускаю пучок, — когда застали её у меня, — надеваю резиночку на ухо. — Злорадствуйте. Она ничего Вам не сделает с того света.       — Эдуард Карлович, — Ева накрывает щетинистую щёку. Приласкать означает успокоить.       — Убирайтесь, — стряхиваю руку, пячусь. — Нравится общаться с Рубеном — общайтесь. Меня не трогайте! — бью себя в грудь. — От меня отстаньте! Молчи-и-ите! — затыкаю уши. — Замолчи-и-ите! Ни слова сожаления! Не прошу поддержки! Уходите! — указываю на дверь. — Ищите других, кому нужна Ваша ненужная мне поддержка!       Холодные пальцы развязывают галстук. Пуговица-раз, пуговица-два, вытаскиваю из-под рубашки серебряную цепочку. Вкладываю Еве в руку её подарок.       — Привет от Эдика Арману. Уходите и не появляйтесь в моей жизни.       Окна приоткрыты, дышать нечем. Слёзы капают на подоконник. Она не уходит. У обочины такси.       — В «Битве экстрасенсов» не все ведьмы и колдуны видят мёртвых, но вдруг получится. Будь у меня возможность пообщаться с отцом, я бы попросила прощения. До свидания, Эдуард Карлович.       Я закрываю институт в девять вечера. На крыше Фольксвагена нахожу серебряную цепочку.       Как насчёт «капучини»? Несмешная шутка.       — Можно я приеду? — спрашиваю по телефону в субботу днём.       — Конечно. Давно не виделись.       Мы в одинаковых крайностях. Она меня выслушает и поймёт. Ваня виснет на шее, я не могу его обнять, потому что руки заняты пакетом со сладостями и контейнером с Крысой.       — На, это всё тебе, с мамой не делись. Крыса не навсегда. Беги знакомь её с Хомяком.       Неконтролируемая истерика выплёскивается в прихожей. Я плачу на плече Марии, не осмеливаясь дотронуться до неё.       — Ну что? Что случилось? — она гладит по спине и затылку. — Ты ужасно выглядишь, — берёт лицо в руки. — Осунувшийся, старый, серо-зелёный.       — Я не справляюсь… Это выше меня…       Мария разогревает ужин, я помогаю и параллельно рассказываю о пережитых двух месяцах. Запечённая целиком курица с картошкой, овощной салат под майонезом, домашние слойки с сыром, бутылка вина.       — Ты давно не приезжал, — обиженно замечает Ваня за столом.       — Я был занят. Некрасиво поступил с тобой и с мамой, согласен. Я исправлюсь, обещаю, — взъерошиваю волосы.       Ваня быстро ужинает и убегает в комнату к улиткам.       — Фу-у-у-х, — сидя на месте Рогволда, откидываюсь на спинку стула, стучу по животу, — всё безумно вкусно, но я больше не могу.       — Ты совсем ничего не съел, — Мария подкладывает себе салат.       — С учётом того, что я три недели ничего не ел, а только пил, сейчас я обожрался, — беру сырную слойку. — Вкусная.       — Обычная. Ты отвык от обычной еды.       — Я отвык от обычной жизни.       Ваня наблюдает за улитками в аквариуме.       — Как они? Не наделали глупостей? — опустившись в компьютерное кресло, сажаю на колени Ваню.       — Крыса уползает от Хомяка.       Кто он? Я забыл. Гигантская улитка. Гигант вырос и занимает половину аквариума. Крыса, как всегда, скалолазка! Симпатичный парень проявляет знаки внимания, а она метит слизью чужую территорию.       Ваня дёргает за пальцы. Почти папа. Дядя с папиным лицом. Я обнимаю и целую племянника, как родного сына, а он стучит по ладони. Крыса сползает по стенке в лапы Хомяка.       — Приехал постоять у окна? — Мария разминает твёрдые плечи.       — Приехал сбагрить Крысу и поесть, — разворачиваюсь. — Извини. Грубо.       — Пойдём посекретничаем, — она ведёт меня на кровать.       — Мне как будто дали второй шанс, а я его просрал.       — Ты воспользовался им, — Мария убирает мои очки на тумбочку. — Почему считаешь, что просрал?       — Месяц, — лежу на подушке. — Месяц Ада. До Элины у меня были женщины, девушки, были отношения без совместного проживания. Клянусь, я никогда не вёл себя так. Матильда выводила. Я с ней по-хорошему, она по-плохому. Всегда по-плохому.       — Почему не ушёл? — Мария на соседней стороне. — Почему не уходишь, если видишь, что девушка не хочет с тобой встречаться?       — Потому что люблю, — вытираю слёзы. — Ругаемся — я её ненавижу, остываем — снова люблю. Не могу не любить и вечно ненавидеть. Я уже не представляю себя без Матильды. Ну как? — привстаю на локте. — Её нет. Она не позвонит. Она не живёт в своей квартире. Я жду, а она не приходит и не звонит. Моя жизнь перевернулась, когда Матильду ранили. Это не тупое физическое влечение! Хотя оно тоже было. Потом пришло. Девушка в соседней комнате переодевается, моется голой в ванне — как не прийти? Нехватка секса? Нет. Не спорю, секса не было год, два, три… больше! Но не взрываюсь я так! Не теряю голову от любви, а с Матильдой потерял. Я… — сажусь на кровати, — я любил её больше Элины. Семь лет встречаться, тринадцать жить в браке — итого двадцать. Те же двадцать лет с Матильдой, из которых месяц мы были в отношениях.       Мария садится рядом:       — Жалеешь, что сошёлся с ней?       — Я выжат как лимон, — держусь за лоб. — Выпотрошен. Не понимаю своих чувств. Если бы я жалел, не был бы раздавленным. Я разрушаюсь изнутри без неё. Постоянно прокручиваю в голове её последние часы: как она завтракает, как смерть наблюдает, как Матильда умирает на полу. Девять часов, — закрываю ладонями глазами. — Она пролежала мёртвой девять долбанных часов!..       — Ты не виноват, — Мария убирает руки от лица. — Не вини себя. Считаешь, что приблизил её смерть? Эдик, она умерла не из-за тебя, а из-за болезни. Ты знал, с кем связываешься — с хронически больным человеком. Ты сделал всё, что было в твоих силах.       — Ни хрена. Ни хрена я не сделал! Она страдала со мной!       — Эдик, но так не бывает. Зачем терпеть страдания? Ты преувеличиваешь. Наверно, было же что-то, что тебя постоянно удерживало, из-за чего ты не уходил.       — Иногда казалось, что она меня любит, — отворачиваюсь. — А потом всё по новой.       Ночёвка не обговаривалась. Мы ведём себя, как будто женаты не первый год. Вместе курим, Мария моет посуду, я вытираю со стола, вместе разбираем кровать.       — Что смотришь?       Ваня в пижаме, на подушке планшет и открытая шоколадка.       — Миссии в «GTA», — слишком не понятно, с мультиками попроще.       Отсаживаю Крысу от Хомяка. Мало ли в какие приключения они отправятся ночью. Плодовитые улитки. Отдельная комната с морковкой, водой и пластиковым кустиком. Не убежит из приоткрытого контейнера.       — Есть во что переодеться? — топчусь в комнате Марии и Рогволда. — Я не очень люблю спать в трусах.       — Волли тоже не спал в трусах.       Клетчатые штаны и бежевая футболка. Мария замирает при виде меня топлес.       — Блин, чёрт… Прости, — прикрываюсь. — Не подумал. Привык раздеваться перед Матильдой. Я пойду в ванную.       — Нет-нет, ты меня не смутил. Неожиданно.       Я не прячусь за футболкой. Мария рассматривает тело Рогволда без татуировок и пирсинга, глаза цепляются за цепочку на шее. Руки убеждаются в истощении и сухости кожи. Мне неприятны и одновременно приятны её прикосновения. Рогволд мёртв, Матильда мертва — мы принадлежим другим.       — Пожалуйста, не расстраивай меня и сделай что-нибудь с торчащими рёбрами, — руки на талии, подбородок на плече.       — Я постараюсь тебя не расстраивать и больше есть.       — Будешь там спать? — показывает на место у окна.       — Наверно, лучше лечь на полу, — кладу носки под стул.       — Ага, на коврик для йоги. Пора им воспользоваться. Эдик, кровать.       — Как скажешь, — завязываю верёвочки на штанах. — Я не лягу на сторону Рогволда.       Моё место у окна, Мария в мужской пижаме рядом. Разбитые сердца перед сном не смотрят телевизор, а разговаривают лицом к лицу.       — Неприятный вопрос. Ты задумывалась о мужчине после Рогволда? Я не говорю о замужестве и общем ребёнке. Ты молодая. Без мужчины дома тяжело.       — Не хочу. Не хочу во всех смыслах. Да, категорично и рано так говорить, после смерти Волли прошло четыре месяца. Я привыкаю без него и держусь, чтобы не залезть к тебе под одеяло, — смеётся. — Я думаю о Волли. Любой мужчина после смерти пожелает молодой жене достойного спутника. Завести мужичка, чтобы меня радовал и по дому хлопотал изредка. Не представляю никого на месте Волли. А Ваню воспитаю сама, Ваня — нетрудный ребёнок, справимся с переходным возрастом. Волли незаменим.       Накрываю её своим одеялом и обнимаю, не касаясь пижамы:       — Будь у тебя возможность, что бы ты сказала Рогволду сейчас?       — Без тебя хуже, чем с тобой.       Впервые со смерти Матильды я сплю крепким сном.       «Капучини» в силе? Что насчёт ведьминской силы? В голову залезаешь отменно. Засунуть бы тебя за это в багажник и не выпустить.       — Кайдановский, — представляюсь камере видеонаблюдения на воротах.       — Добрый вечер, Эдуард Карлович, — Паскаль пропускает в особняк.       — Я к мадам. Не извиняюсь за поздний визит.       — У Вас назначено? — выставляет руки. Ну допустим, разденемся. Обряд на призыв мёртвого долгий?       — Прихожу без записи, как мадам, — передаю куртку.       Серый костюм в мелкую клетку, небесно-голубая рубашка, зелёная в крапинку бабочка. Не красуюсь. Паскаль всегда в зелёном галстуке?       — Подождите здесь, — приглашает в гостиную. — Мадам спустится через пару минут.       А где разговорчивый кот? Никто не помурчит кишечником?       — Мау? — выходит в коридор. Облизывается, белые усы шевелятся.       — У Вас капельки, — дотрагиваюсь до бороды, — вот тут.       Кот вытирается лапой. Умный, понимающий. Сытый, судя по отрыжке. В ошейнике и трусах. Кот в трусах. Ничего необычного.       — Невоспитанный, — злится Паскаль.       Рояль, огромные цветы в горшках, шахматный столик, музыкальная колонка. Часто веселишься? В первую встречу шахматного столика не было. Новое развлечение? Фигурки блестящие. Вероятно, для красоты или повыпендриваться. Тепло от горящего камина. Руки леденеют.       — Добрый вечер, Эдуард Карлович.       Не услышал, как она появилась в гостиной. На высоких каблуках невозможно бесшумно ходить. Юбка до щиколоток и кружевная кофточка с рукавами три четверти. Чёрное на чёрном. Лифчиком обязательно светить? Если думаешь, что он не светится, смею огорчить: он просвечивается.       — Это не кружева, а мохер. Мягкий, приятный и игривый. Хотите потрогать? — делает вперёд несколько шагов.       — Не приближайтесь, — вытягиваю руку. Голова идёт кругом от запаха дыма и сахарной пудры.       — Как пожелаете, — скрещивает кисти на животе. Бежевый лак на ногтях. — У Вас ко мне вопрос?       — Вы слышите мёртвых, как медиумы? Они вызывают фантомов, чтобы живые с ними пообщались.       За спиной Бут в коридоре кот и Паскаль. Привычные разговоры, да? Каждый день обсуждаете необъяснимое.       — Она умерла, верно? — мурашки по спине. — Поэтому Вы пришли. Устали корить и убивать себя.       — Ответьте на вопрос!.. — прямой вопрос — прямой ответ. Я не куплюсь на хождения вокруг да около, не повышу баллы.       — Спокойно, — строгий тон. — Беспокойство не поможет ни Вам, ни ей, — она походит. Громкие каблуки, уверенный шаг, покачивающиеся бёдра.       — Стойте на месте!       — Успокойтесь, — перехватывает мою руку. Не острая, тёплая, мягкая. На губах сахарная пудра.       — Не трогайте… — вырываюсь.       — Спокойно, — ладонь в ладонь. — Дышите глубже. Я ничего плохого не сделаю, — прижимаю её руку к груди. Порыв. Не хочу трогать Бут, но и отпустить не могу. — Смотреть, — поднимает голову за подбородок. — Сюда смотреть, — показывает на глаза. Бездна. — Ни о чём не думайте.       Тяжело дышать. Рука Бут отскакивает от ударов сердца. Я не чувствую копошения в голове. Трясусь от пристального взгляда.       — Тихо-тихо, — дотрагивается до плеча. — Сейчас станет полегче.       Дрожь по телу. Двенадцать лет назад я придерживаю подъездную дверь шестнадцатилетней Матильде. Слёзы текут.       Бут отстраняется:       — Вы возите её игрушку в машине.       — Да, — жмурюсь, подавляю всхлип ладонью.       — К сожалению, я не общаюсь с мёртвыми.       — Что? — вытираю лицо тыльной стороной. — Вы же ведьма! Ведьмы такое умеют! — я видел по телевизору.       — А я не умею, — складывает полные губы трубочкой. — Идите к той, которая умеет.       — Но у меня, кроме Вас, нет знакомых ведьм. Что сложного позвать душу Матильды?! Вы же можете! Вы же разговариваете с невидимками!       Кот кладёт уши, Паскаль приближается к Бут. Защитничек.       — Обряд дорогостоящий? Сколько? — вытаскиваю из пиджака деньги. — Хватит?! Мало?! — разбрасываю. — Где прайс-лист? — ищу по сторонам. — Когда Вы мне так нужны, Вы отворачиваетесь! Это подло! Войдите в моё положение! Для чего звоните мне?! Посмеяться?! Вы по жизни хохотушка?! Смеётесь над смертными, водите за нос…       — Что Вы ей скажете, Эдуард Карлович? — прерывает мою тираду спокойным голосом. — Как любите? Как сожалеете? Попросите прощения?       — Да… — в замешательстве. — А что сказать?..       — Ваше решение. Я не на связи с умершими, — подходит к полкам с книгами и цветами, — но с одним призраком периодически созваниваюсь.       Она скрывает лицо чёрным платком и поджигает спичкой чёрную свечу.       — Иди сюда. По твоей части. Мне плевать, сколько у вас времени и в какой ты пижаме. Говорю, сюда иди! — по телефону звонишь? Снимает платок: — Сейчас придёт, — задувает свечу, — если не потеряется в зеркалах.       Это весь обряд? Ни слова на латыни, ни капли крови из пальца, ни одной пентаграммы не нарисовала. Мне за «платочно-свечочный» звонок платить? В особняке ничего не меняется. Шарлатанка!       — Потише, пожалуйста, орите в голове. У Вас неприятный голос, когда орёте, — лицо попроще, мадам. Невкусный жульен съела?       — А Вы выйдите из моей головы! — стучу пальцем по темечку. — Выйдите и не заходите! Прописались!       — После того, как на лысине нарисую кровью девственниц пентаграмму.       Паскаль и кот одновременно поворачиваются в одну сторону. Количество людей и животных не изменилось.       — Помоги ему, — Бут говорит в никуда. — Матильда Баголей умерла 23-е апреля. Сгоняй быстро туда и обратно. Хорошо, не ему помоги, а мне, это моя личная просьба. Без оскорблений, — она опять сама с собой разговаривает и видит невидимых. — Мы не нарисуем на лысине пентаграмму кровью Павлика. Денисыч, тратишь моё и его время. Спасибо, — переводит взгляд на меня: — Характер, как у отца. Вылитая! В следующий раз надевайте кепочку, чтобы обезопасить лысину.       — У Вас шизофрения?       — У меня сестра-призрак. Это похлеще шизофрении, — из кармана фрака вылетают зажигалка, сигареты и мундштук. — Будете? — протягивает портсигар.       — Воздержусь, — ничего не трогай и не пробуй! — Присяду с позволения? — показываю на кресло.       — Естественно, — составляет мне компанию. Мы снова, как на первой встрече.       — Долго ждать?       — Не знаю. Я не бывала в «тех» мирах. Не моя способность. У меня по общению с мёртвыми «неуд».       — А у Вас какая способность?       — Слышу песни в голове.       Шизофрения. Чокнутая.       — Эдуард Карлович, я Вас не оскорбляла, — прищурившись, стряхивает пепел.       — А я тоже, — вскидываю брови в протесте. — И как Вам живётся с песнями в голове?       — Весело, — задумывавшись, выпускает дым. — Знаете песню: «R-r-r-endez-vous, r-r-rendez-vous, rendez-vous au pr-r-rochain règlement»? — чудненько. Мурашки по предплечьям от произношения.       — Не знаю. Не понимаю по-французски.       — Замечательно, — счастливая улыбка. — Она подходит нам.       — К-куда?.. — чем дольше я нахожусь в компании ведьмы, тем изощрённее схожу с ума.       — Никуда, — невинное лицо. — Просто подходит.       Чокнутая. О чём болтает? Только себя и понимает. Левое ухо горит. Рассматривает меня. Боковым зрением вижу, как морщит нос и кривит губы — недовольна.       — Что? — резко.       — Ничего, — прикрывается сигаретой в мундштуке, — песню в голове пою. «Но я не виновата, что тара-та-та-та, та-та, та-та», — чокнутая. Оборачивается: — Ау? О-о, — поднимается из кресла, — а где? Почему ты…       Невидимая сестра-призрак вернулась. Что за призрак, чьё присутствие не ощущается?       — Не торопись. Я не понимаю, что ты говоришь. Медленнее. Угу. Угу, — кивает с серьёзным лицом.       — Где Матильда? — взгляд туда-сюда на Бут и невидимку. — Она здесь?       — Она не придёт.       — Как?.. Почему?!       — Её душа готовится к перерождению. В этот период нельзя тревожить душу, иначе… — слушает сестру, — иначе перерождение не произойдёт.       Меня дурят?       — Какое, на фиг, перерождение?! — ору на Бут, на сестру не могу, потому что не вижу. — Души умерших вызывают через годы после смерти! Ни о каких перерождениях никто не говорит! Всё просто! Свистнул и вот она! Что вы обе придумываете?       — Денисыч, выходи. Я не переводчик, не поспеваю за тобой. Отлично устроилась: ты его слышишь и видишь, он тебя — нет. Я и так в его представлении чокнутая шарлатанка! Песни пою и с шизофренией болтаю. Давай, он не будет смеяться над твоей пижамой, — вздыхает. — Перестань обзывать его «Гоблином» и «Сквиртардом». Кто такой Сквиртард? — спрашивает у Паскаля. Простите, от какого слова?       — Сквидвард. Из «Губки Боба».       — Давно смотришь мультики?       — Объясните мне толком, что с Матильдой?!       В гостиной утка: белые тело и голова, жёлтые ласты и клюв. Я сбрендил. Ударяюсь копчиком о спинку кресла.       — Чё те не понятно? — через клюв пролезает прозрачная, как в фильмах, голова. Нос, волосы, глаза, рот — всё при ней, но это призрак, а голос нормальный, немного грубоватый. — Душа Матильды вот-вот перейдёт в новое тело. Такая возможность — редкость, обычно души ждут от года до тридцати лет. Порадуйся, — наклоняется вперёд, — за неё, лысая-башка-засунь-пирожок-себе-в-задницу! Ей даруют новую жизнь! Она справилась с невзгодами прошлой! Ребёночек уже зачат, осталось душеньке влететь! Вжих! — подпрыгивает с визгом.       — О чём Вы говорите? — в висках гудит. — Что за бред несёте? Какой ребёнок? Какое перерождение?       — Денис, уйди, — просит Бут. — Быстро смойся в трейлер!       — Я ничего не понимаю… — тру виски. — Объясните, Бут. Это Ваши шуточки, да? Я посмеяться приехал?!       — Слушайте меня внимательно, — она берёт за лицо, — второй раз не повторю. Шесть лет назад Матильда пришла на сеанс с одним-единственным вопросом: «Когда я умру?» Я назвала год и намеренно умолчала о дне и месяце. Матильда знала, что умрёт в этом году.       — Как Вы посмели?! — отталкиваю в плечи. — Как у Вас язык поворачивается такое озвучивать! Что сложного солгать?       — Я дала ей оберег-иглу. Игла колет других, но не её. Отгоняет несчастья. Полтора месяца назад Вы явились сюда перед выпиской Матильды и поведали о нападении.       — Игла…       — Она отдала иглу, поэтому произошло нападение, поэтому накатили несчастья одно за другим.       — Не верю… — качаю головой. — Какая, на хрен, тупая игла?!       — Не перебивайте, — берёт за руки. — Она любила Вас. Она очень Вас любила.       Нет.       — Да. Она любила Вас с первого класса. Её любовь была тайной. Она плакала и сожалела, что не ответила на поцелуй в комнате, плакала в такси после поцелуя у суда. Она была счастлива на реабилитации, благодарна, что Вы забрали её. Она хотела прожить последний год в одиночестве, поэтому разорвала связь с Вами поцелуем.       — Это не… неправда, — обходя кресло, задеваю коленом журнальный столик. — Она меня ненавидела! Не любила! — сажусь на подлокотник. — Её тошнило от моей любви и заботы!       — Она хотела, чтобы Вы её возненавидели, — Бут гладит по спине. — Поэтому была грубой.       — Зачем мне её ненавидеть, если я её люблю?!       — Чтобы после смерти Матильды Вы так не страдали.       Не чувствуя тела, соскальзываю в кресло. Слёзы текут ручьями.       — Неправда, неправда, неправда, — запрокидываю голову. — Не было взаимности. Она была пустой. Я не был плохим с ней!       — Она и не считала Вас плохим, — Бут садится на корточки сбоку от меня. — Вы не применяли к ней грубость. Секс? Ей нравился секс с Вами.       — Она изменила мне с мальчишкой.       — Она не спала с Петром. Матильда пила одна в тот вечер на автобусной остановке. Петра и рядом не было, он делал уроки дома и помогал бабушке. Никакого секса в подъезде, никакой измены. Матильда любила Вас и не задумывалась о реальной измене, — а я его… — А Вы его избили.       — Но почему она мне не сказала?! — накрываю руки Бут на подлокотнике. — Почему врала?!       — Из-за стыда на себя, — гладит большие пальцы. — Матильда умела врать. Ей было жутко стыдно за себя. Встаньте на её место: любимый мужчина видит мерзости болезни.       — И что? И что?! Я не видел мерзостей!       — Она видела. Матильда считала себя омерзительной. «Я не заслуживаю его любви», — навязчивая мысль. Эдуард Карлович, я вижу её глазами: она любила Вас. Больше всего на свете она не хотела, чтобы Вы страдали после её смерти. Пожалуйста, помните только хорошее. Не вините себя. Она думала о Вас перед смертью, ей очень не хватало Вас.       Зря Бут это рассказала. Я сгибаюсь пополам и плачу в голос, ору — освобождаюсь от пламени, что поселилось в лёгких в день смерти Матильды.       — Боль никуда не уйдёт, — Бут держит за голову, гладит по волосам и щетине. — Со временем станет полегче. Время — это всё, что у нас остаётся после смерти любимых. Эдуард Карлович, — поворачивает к себе лицом, — Вы увидите новую Матильду, узнаете. Новое тело, новый цвет глаз. Она не вспомнит Вас, но Вы всегда будете помнить её. Пожалуйста, ради этой встречи не губите себя, а дальше мы уже справимся. Она любила Вас, — вытирает слёзы длинными пальцами, — двадцать лет.       — Я знаю, когда полюбил Матильду, — убираю от лица её руки. — Семь лет назад. Я позвонил поздравить с днём рождения. Откладывал звонок, но к вечеру осмелился. Я осознал это сейчас.       — Не считайте упущенное время. У любви нет конца.       Бут поправляет на мне пиджак, Паскаль передаёт деньги. Пока я ревел, дворецкий собирал.       — Услуги бесплатные, — Бут отказывается от оплаты. — Берегите себя, Эдуард Карлович. «Капучини» в силе, — приглаживает волосы на виске. — Попоём песенки.       Чёрный кот уныло мурлычет и не решается подойти. Я глажу его по мордочке, а он ластится и щекочет усами.       Паскаль и Бут на крыльце. Освещённая фонариками дорожка ведёт прочь из ведьминского особняка.       Закон подлости. Девочка-соседка двадцать лет скрывает любовь к вредному соседу сверху. Они дружат. Он её не любит, она его любит. Они сходятся — всё рушится. Нет ни девочки, ни старого соседа. Не ищешь любовь, потому что она рядом. Любовь — это Наган без патронов, песни «Gorillaz», забавные картинки и матерные надписи на футболках. Скандалы — это язык любви. Матильда ассоциируется с одним ёмким словом: «разъёб». Я с уверенностью утверждаю, что в моей жизни самой большой любовью была Матильда, а не жена, с которой мы прожили тринадцать лет. Уповать на время. Время — это всё, что остаётся после смерти любимого человека.